Ещё одна в Нета-Дун

В дружинной избе стоял гул, от которого звенело в ушах. Вольгаст и новогородские купцы Оладьи гуляли с размахом. Мясо резали ломтями, хмельной мед лился рекой. Я сидела в темном углу и чувствовала, как у меня раскалывается голова. Праздник был чужим. Я то и дело ловила на себе сальные взгляды захмелевших новогородцев, но подходить они пока не решались — я сидела слишком близко к старому Хагену. Мои мысли были не здесь. Они крутились вокруг дальней клети, где сейчас, запертая в темноте, мучилась от жара и боли Зима. Древние законы были неумолимы. Кровь женщины, пролитая даже в бою, считалась опасной границей между мирами. Зиму изолировали. Никто не имел права сидеть с ней у одного очага, пока она не очистится. И хотя Славомир днем откровенно наплевал на запреты, просидев у ее двери несколько часов и развлекая разговорами, на ночь она осталась одна. «Первая рана — всегда самая больная», — сказал Хаген. И я знала, что к ночи у нее поднимется температура. Я отложила ступку, тихонько взяла со стола берестяной туесок с чистой водой и фляжку с отваром ивовой коры. — Куда ты, дитятко? — не открывая слепых глаз, спросил Хаген. — Воздухом подышать, дедушка. Устала от шума, — солгала я, выскальзывая за тяжелую дверь. Зрячий слепец только кивнул, хотя должно быть все понял. Ночная прохлада ударила в лицо, принося запах моря и мокрой травы. Двор Нета-Дуна был залит бледным, призрачным светом луны. Я плотнее запахнула шаль и крадучись пошла задворками к дальней клети. Я уже почти подошла, когда вдруг замерла, вжавшись в тень поленницы. У закрытой двери клети стоял человек. Я не сразу узнала его, потому что никогда не видела его таким. Это был Мстивой. Ледяной вождь. Человек-скала. Он стоял вплотную к тесовым доскам двери. Его голова была опущена, широкий лоб прижимался к дереву, а руки, те самые руки, которые шутя ломали чужие кости, были раскинуты по сторонам, словно он пытался обнять эту клеть. Словно пытался сквозь толстые бревна передать свое тепло той, что металась в лихорадке внутри. У меня перехватило дыхание. «Она чувствует тебя, воевода, — подумала я, вспоминая, как Зима держалась за своего суженого из басни. Как думала, что встретила его в Неметоне — Она думает, что это духи или сон. А это просто ты. И ты стоишь здесь, сгорая от любви и страха за нее, но не смеешь сдвинуть засов. Не разрешаешь себе». Горло сдавило горьким спазмом. Я поняла, что не посмею разрушить это хрупкое, отчаянное таинство. Мстивою нужно было постоять здесь, в темноте, где никто не видел его слабости. Я развернулась и тихо, стараясь не хрустнуть веткой, пошла обратно. Зима была не одна. С ней был ее бог. Я шла по тропинке между кустами, погруженная в свои невеселые мысли, когда из-за угла сарая на меня шатнулась тень. — Опа… А куда это наша лебедушка крадется? — раздался пьяный, тягучий голос. Передо мной стоял один из новгородцев Оладьи. Здоровенный, пропахший кислым пивом и потом мужик. Он расставил ноги, перегораживая мне дорогу. — Иду по своим делам, — холодно ответила я, инстинктивно сжимая в руке туесок с водой. — Дай пройти. — А чего такая строгая? — он ухмыльнулся, делая шаг ко мне. — Я ж видел, как тут на дворе вокруг Некраса вилась. Нас, новгородских, значит, жалуешь? Так я не хуже. Его тяжелая рука потянулась к моей груди. Я резко отбила ее кулаком. — Глаза залей и иди спать, герой, — процедила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Тронешь меня, и воевода завтра из твоих кишок канат на ладью сплетет. Слова о воеводе должны были его отрезвить, но хмель и уязвленное мужское самолюбие сделали свое дело. Лицо новгородца перекосило от злобы. — Ишь ты, сука гордая! — рыкнул он. Он не ударил меня. Он сделал кое-что похуже. Молниеносным, подлым движением он рванулся вперед, схватил меня за тяжелую косу у самого основания шеи и с силой рванул на себя. Боль обжигающей вспышкой прострелила затылок. Я пискнула, роняя туесок, и запрокинула голову, теряя равновесие. Его свободная рука легла мне на талию, грубо сминая ткань платья. Я задохнулась от боли и ярости, судорожно пытаясь дотянуться до его лица, чтобы выцарапать глаза. — Дернешься — косу срежу, — тяжело дыша мне в шею перегаром, прорычал он. — Будешь девка, остриженной ходить, раз такая смелая… Но закончить он не успел. Тень метнулась сбоку так стремительно, что я услышала лишь свист разрезаемого воздуха. Глухой, тошнотворный звук удара плоти о плоть — и рука, сжимавшая мои волосы, разжалась. Новгородец охнул, отлетая на полтора метра и тяжело рухнув спиной в грязь. Я отшатнулась, потирая горящую шею, и подняла глаза. Передо мной стоял Блуд. Он не обнажил меч. Он стоял в расслабленной, обманчивой позе уличного бойца, чуть ссутулившись. Да, он не зря уже давно сидел с кметемями. Но лунный свет выхватил его лицо, и от того, что я там увидела, мне стало по-настоящему жутко. В его темных, сузившихся глазах не было ни капли той человеческой теплоты, к которой я привыкла. Там плескалась голая, ледяная ярость. Сбитый с ног купец застонал, мотая головой, и попытался подняться на четвереньки, сплевывая кровь. Блуд сделал один короткий, скользящий шаг вперед. Его сапог с размаху, жестоко и точно впечатался новгородцу под ребра. Раздался влажный хруст. Купец захрипел, сворачиваясь в позе эмбриона. — Еще раз к ней подойдешь ближе чем на длину копья, — голос Блуда был тихим, ровным, без единой интонации, — я тебе эти ребра через глотку вытащу. Понял? С земли донеслось жалкое мычание. Блуд не стал бить снова. Он с брезгливым равнодушием перешагнул через скулящего земляка и повернулся ко мне. Грудь его тяжело вздымалась. Пальцы на руках то сжимались в кулаки, то разжимались, должно быть он боролся с желанием вернуться и добить пьяницу. Я стояла, прижимая ладонь к растрепанной косе, и смотрела на него. Мое сердце колотилось как сумасшедшее. — Ты… — голос предательски дрогнул. — Спасибо. Блуд сделал шаг ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на шее, где остался красный след от грубых пальцев. Лицо новгородца исказилось судорогой. В его глазах на мгновение прорвалось столько боли, отчаяния и нежности, что у меня перехватило дыхание. Он поднял руку. Я думала, он сейчас коснется моей щеки, прижмет к себе, спрячет от этого жестокого мира в своих объятиях. Я сама подалась навстречу его ладони. Но его пальцы остановились в дюйме от моей кожи. Блуд замер. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Как он заставил себя вспомнить ту стену, которую сам же воздвиг между нами у стены крепости в ночь изгнания Яруна. «В этом мире любовь — это слабость, знахарка. Я не могу позволить себе такую роскошь — привязаться к тебе». Он закрыл глаза. Глубоко, прерывисто вздохнул. А потом его рука бессильно опустилась вдоль тела. — Иди к себе, Милава, — глухо, не глядя на меня, сказал он. — Не броди ночью одна. Здесь слишком много пьяных. Он круто развернулся и пошел прочь, растворяясь в тенях дружинного двора. Я осталась стоять одна. Холодный ветер с моря пробрал меня до костей. Злость — едкая, жгучая, женская злость — волной поднялась от желудка к горлу. «Трус! — кричала я про себя, глядя ему вслед. — Идиот упрямый! Ты готов глотку перегрызть любому, кто меня тронет, но при этом делаешь вид, что тебе плевать?! Гордость твоя проклятая и упрямство.» Я знала, что на том упрямстве, да на моих отварах он себя с того света вытянул. Я подняла оброненный туесок, развернулась и почти бегом бросилась в свою клеть. Только захлопнув за собой тяжелую дверь и задвинув деревянный засов, я сползла по стене на пол. В полутьме, пропахшей сушеными травами и березовым дегтем, моя злость вдруг лопнула, как мыльный пузырь. Оставив после себя только зияющую, невыносимую пустоту и горечь. Я обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и заплакала. Сначала тихо, злясь на саму себя за эту слабость, а потом — в голос, вздрагивая всем телом. Я плакала от боли в шее. От страха, который нагнал на меня этот грязный ублюдок. Но больше всего — от отчаяния. Я, современная, сильная девушка, привыкшая всё контролировать, оказалась абсолютно бессильна перед упрямством одного израненного парня из девятого века. Я не могла вылечить его душу подорожником или ивовой корой. Я не могла заставить его поверить, что любовь не убьет его на поле боя. Он защитил меня, но оставил одну. Где-то там, на другом конце крепости, Мстивой стоял, прижавшись лбом к запертой двери Зимы, так же боясь признаться в своей любви, как Блуд — в своей. «Господи, — думала я, глотая соленые слезы. — Что же это за проклятый мир такой, где самые сильные мужчины превращаются в трусов, как только дело доходит до их собственного сердца?» Пир закончился на следующий день, когда Вольгаст и новгородцы Оладьи наконец уехали. Мстивой Ломаный отпустил их с миром, шутил, звал приезжать еще. Но я видела, каким взглядом Оладья смотрел в спину нашему воеводе. Как два кривых ножа, сказал Зимка. А я кивнула, соглашаясь. Я не понимала, в чем дело, но интуиция кричала мне: эти люди еще вернутся. И не с добром.