Have Your Cake and Eat it Too

Внутри пекарни пахнет прекрасно – настолько хорошо, что, едва переступив порог, Нанами на мгновение задерживает дыхание. Он заходит сюда нечасто, лишь тогда, когда этот аромат начинает стираться из памяти. Теплый, сладкий, хлебный – само воплощение уюта. Вдруг он вспоминает хефецопф, который пекла его мать, только что вынутый из духовки. Если быть честным, это единственная причина, по которой он сюда приходит. Он уже не уверен, что смог бы правильно произнести это слово. Есть воспоминания, которые слишком легко тают на языке. Работники здесь, должно быть, всегда пахнут хлебом. Не начинают ли они его со временем ненавидеть? – Замечательный день, правда? – говорит Нанами кассирше. Девушка, совсем юная, почти подросток – скорее всего, подрабатывающая студентка – одаривает его вежливой улыбкой, и он внезапно чувствует себя очень старым. Он покупает две булочки: одну с красной фасолью, другую с кунжутом, не слишком сладкие. Мир снаружи кажется ярким и искрящимся. За те недели, что длится эта интрижка, работа стала казаться еще более невыносимой, удушающей. Но это лишь малая плата за радость, что начинает переполнять Нанами с каждым шагом; за прилив энергии, охватывающий его, как ветер в парке, несущий запах распускающихся цветов. Три недели прошли в трении, жаре тел, во взаимном удовольствии, запертом в тесных рамках коротких встреч. Сегодня Нанами отправил Хигуруме первое сообщение, не связанное с сексом. Ничего особенного – спросил, какую начинку булочек тот предпочитает, – но теперь Нанами хочется кусать губы от отсутствия ответа. Сколько еще ждать? Сидя на скамейке в парке и с трудом удерживаясь от того, чтобы снова проверить телефон, Нанами разворачивает булочку и откусывает кусок, стараясь не смотреть никуда. Деревья. Свет. Облака. Он немного жалеет, что не взял с собой книгу. Парк огорожен забором, на котором расселись голуби. Верхушка тутового дерева вонзается в небо, глянцевые листья блестят, как капли дождя, ветви колышутся на ветру. И вдруг скамейка под ним словно превращается в пень возле дома его дедушки и бабушки по отцовской линии – тесного традиционного домика на склоне горы. В этом выхваченном из времени мгновении он снова чувствует себя ребёнком, глядящим на горы за окном, расходящиеся, как огромные зеленые волны. И сколько там было комаров… По ним я точно не скучаю. Что бы сказала мать, намазывая его ноги лосьоном? «Чем больше чешешь, тем сильнее зудит». А он все равно бежал на улицу. Он никогда не умел ждать. Внутри всегда жило что-то, жаждущее свободы. Хруст гравия под черными ботинками возвещает о появлении Хигурумы, и Нанами оборачивается, вырванный из оцепенения. Хигурума выглядит немного уставшим, под глазами залегли темные круги. Обычно он из тех мужчин, кому это идет – строгость, силой воли сдерживающая изнеможение, прорывающееся сквозь пристальный взгляд – но сегодня он выглядит скорее мрачным, чем элегантным. Нанами выдыхает тонкую струйку дыма в знак приветствия – он доел булочку и решил закурить. Вторая булочка лежит в кармане. Наверное, уже успела согреться, – думает он. – Вы немного опоздали, – говорит Нанами, но, спохватившись, быстро добавляет: – Я не в обиду. Среди всего этого сияния и прилива возбуждения, пульсирующего в крови, язык заплетается сам собой. Я всегда становлюсь резким, когда нервничаю. Хигурума в ответ слегка кланяется и чуть краснеет, но ничего не объясняет. О чем он думает за этим своим темным взглядом? Нанами хочется спросить, почему тот, кто обычно так педантичен со временем и сам выстраивал расписание, впервые опоздал, но момент уже ускользает. Он вспоминает о булочке в кармане пиджака. – Вы голодны? – спрашивает он. Другой мужчина приподнимает бровь. – Я писал вам. – Нанами чувствует себя глупо, упоминая об этом сейчас, но продолжает. – Вы не ответили… Я купил вам одну. С красной фасолью. – Оставьте себе. Мне не нравится этот вкус, – резко отвечает Хигурума. Полезно было бы знать заранее – хочет сказать Нанами, но это кажется неуместным. – Нам пора идти. К тому же, кажется, здесь курить нельзя, – добавляет Хигурума. Нанами тушит окурок о край скамьи, прежде чем встать. – Там, куда мы идем, это ведь не запрещено? – Я же не говорил, что нужно тушить, – Хигурума дергает головой в сторону и поспешно идет вперед. Нанами смотрит ему в затылок, пока они идут. Он давно не стригся. Хигурума оглядывается, и его взгляд – такой уязвимый, такой нуждающийся – притягивает Нанами. Ему хочется сократить дистанцию, подбежать сзади и поцеловать его, поглотить целиком.

***

Хигурума упирается в стену перед собой, высоко подняв руки, голова опущена, обнаженные ягодицы обращены к Нанами – он ждет. Его галстук тянется назад, к руке Нанами, как поводок, связывающий их. Нанами видит мурашки на бедрах Хигурумы, то, как податлива его плоть. Это разжигает огонь в груди. Ленивая струйка дыма поднимается от тлеющей на металлической полке сигареты, он совсем про нее забыл. Сейчас нужны обе руки. Капельки пота поблескивают на затылке Хигурумы, и Нанами хочется слизать их. Нанами шлепает Хигуруму по заднице – звук получается идеальный, сухой и звонкий. Кожа уже багровая, пылает от жара, покрытая следами ладоней Нанами. Он бережно проводит рукой по месту удара, любуясь своей работой. Жир и мышцы, такие податливые, что он мог бы держать их весь день. – Нравится? – спрашивает Нанами. – Да, сэр. Сильнее, – умоляет Хигурума, и Нанами начинает дышать часто и прерывисто, пытаясь удержаться на ногах, пока тело содрагается от оргазма. Он дергает за галстук, напоминая, кто здесь отдает приказы. Нанами уже понял, что Хигуруме нравится пожестче – шлепки, руки, тянущие за волосы или галстук, вдавление лицом в стену. Без этого он не может кончить. Нанами тоже подсел на это. Нагибать его, толкать, приказывать – каждый стон, каждая просьба ударить сильнее отзывается где-то глубоко внутри, заставляя подчиниться этому желанию. В такие моменты весь стресс испаряется, и не остается ничего, кроме ударов плоти о плоть, едва заметного сопротивления и последующей покорности, когда Хигурума буквально сворачивается узлом вокруг его пальцев. Нанами снова шлепает, и Хигурума стонет. – Тише, – говорит Нанами. – Еще, пожалуйста. – Хигурума поворачивает голову, глядя на Нанами, и выглядит таким жалким – глаза слезятся, брови мучительно сведены от смеси боли и похоти. Нанами гадает, как ему вообще удается скрывать это в обычной жизни. Возможно, именно этого ему и не хватает. Со мной он позволяет себе быть таким. Может ли то, что между ними сейчас происходит… существовать где-то еще? Нанами не представляет, как теперь обходиться без этого. Хигурума тихо выдыхает. – Потуши об меня сигарету. Нанами отпускает галстук. – Что? Голос Хигурумы становится более настойчивым. – Сделай это. – И снова этот взгляд – будто Хигурума стоит на краю обрыва и умоляет, чтобы его столкнули. – Если ты уверен… – Нанами почти не глядя тянется за сигаретой, боясь отвести от него взгляд. Он это серьезно? Сердце Нанами бешено колотится; он берет сигарету за фильтр и делает последнюю затяжку, пока жар почти не обжигает губы. Он выдыхает дым; все тело пылает, как этот тлеющий огонек. Левой рукой он сжимает бедро Хигурумы, а другой заносит над ним сигарету. Безумие. – Приготовься… – говорит он и сглатывает. – Давай, – отвечает Хигурума. Раздается короткое шипение: Нанами прижимает окурок к коже Хигурумы большим пальцем. – А-ах! – Крик боли, сначала резкий, переходит в отчаянный стон, вырывающийся из самой глубины легких, и завершается высоким всхлипом, прерываемым частыми вдохами и дрожащим «Блять!». Он крепко сжимает кулаки, по телу проходит крупная дрожь, сводя мышцы в спазме. Когда последняя искра затухает, и остается лишь пепел, он наконец издает низкий стон, и всё напряжение покидает его тело – руки едва держат. – Черт… – выдыхает Нанами. Грудь Хигурумы тяжело вздымается, но и сам Нанами едва может дышать. Те звуки, что он издавал… Это было пугающе. Я кончил еще раз. Он смотрит на округлый ожог, уже проступающий на коже Хигурумы, и чувствует укол вины. – Ты в порядке? – спрашивает Нанами. Хигурума оборачивается, и Нанами инстинктивно хватает его за руку – тот выглядит так, будто сейчас упадет. На его лице выражение абсолютного блаженства, веки отяжелели. По члену стекают крупные капли, подол рубашки испачкан. – Я буду чувствовать это еще долго, – говорит Хигурума с улыбкой. – И все же… – Нанами колеблется. Хигурума перебивает его, бормоча: – Боль помогает мне сохранять ясность, – и отстраняет его руку. Нанами остается гадать, для чего именно этот человек его использует. Он умеет распознавать, когда кто-то наказывает свое тело за то, что происходит у него в голове. Хотя не мне судить. Ответ Хигурумы звучит сдержанно. Он почти оделся, но Нанами хочет как-то его задержать, потянуть время. – А… – он замолкает, подбирая слова. – Ты… точно в порядке? Я просто не ожидал такого. Не уверен, что это… мое, но… если что, мы можем… – Боже, с каких пор я стал таким отчаянным? – Тебе не стоит так переживать, что ты причинишь мне боль. – Хигурума напрягается, и Нанами видит, как он снова закрывается – появляется та его часть, что накапливает все ежедневные страдания, пока не почувствует необходимость в таком «выжигании». – Я не переживаю. Просто это было… слишком интенсивно. Мы можем делать что-то интенсивное, но… думаю, стоит сначала это обсудить. Я не хочу быть для тебя… инструментом самоистязания. – Черт. Я нервничаю. Он так хочет, чтобы все прошло правильно, что только все портит. – Разве это не относится и к тебе? Тебе нравится причинять боль? И кем это тебя делает? – Я не жестокий человек. – Нанами чувствует себя задетым. Хигурума склоняет голову набок. – Уверен? Наши интересы же совпали, ты это почувствовал. Я не говорю, что мне это не нравится. Мне очень нравится. – Он делает шаг ближе и направляет руку Нанами себе на талию, а затем ниже, к бедру. – Некоторые люди заслуживают боли, – шепчет он. Завороженный его взглядом, Нанами осторожно надавливает на место ожога, и Хигурума резко втягивает воздух, его зрачки расширяются. – Но, знаешь… наверное, неправильно делать выводы. Я ведь вижу только одну твою сторону. Кто знает, что из этого правда? – добавляет он, поправляя галстук Нанами. Каким-то образом это превратилось в спор, который Нанами тут же проиграл. В таком случае лучше просто не давать этому разговору продолжаться. – Я, конечно, не так хорош со словами, как ты, – говорит Нанами. – Но у меня ощущение, что все идет к концу. Лицо Хигурумы на миг мрачнеет, но он быстро берет себя в руки. – Надоело прятаться со мной? – спрашивает он. – Да, – отвечает Нанами. – Разве нам обоим это не надоело? Мысль еще не обрела четкую форму в его голове, но он уже знает, чего хочет. Зачем оставлять это только для коротких встреч? Почему нельзя чувствовать это все время? Если хочешь чего-то, нужно действовать. Нанами прочищает горло. – Нам стоит назначить время, чтобы обсудить, что дальше. Ну, или как это можно продолжить. В каком-то виде. На выходных, у меня дома. Если ты согласен. – Ты приглашаешь меня на свидание? – Хигурума едва сдерживает улыбку, в уголках глаз появляются морщинки. Наконец Нанами краснеет. Момент кажется стремительным, захватывающим дух. – Да, приглашаю.

***

Та последняя вспышка смелости до сих пор не дает ему покоя. Переписка у них шла урывками с обеих сторон: Хигурума любил писать внезапно, глубокой ночью – в двенадцать, в час, в два, – тогда как Нанами мог вспомнить о телефоне и отправить сразу три-четыре сообщения подряд. На работе он не сводил глаз с экрана. Телефон лежал на столе, и Нанами бросался проверять его при каждой фантомной вибрации, пока это не стало слишком сильно его отвлекать. Дни тянулись мучительно долго, бесконечно. И вот этот день настает, и Нанами вдруг чувствует себя неловко из-за своей квартиры, как никогда раньше. Типичная холостяцкая берлога – раньше она казалась ему вполне уютной, пусть и немного дешевой, но зато в сорока пяти минутах езды от работы. Когда я в последний раз кого-то сюда приглашал? Пару месяцев назад Ино заходил… в итоге попросил денег… Теперь всё кажется невзрачным: книжный шкаф выглядит беспорядочно, простая мебель – холодной и неприветливой, кухня с развешанными сковородками и стойкой для ножей – слишком приторной. Но за короткое время тут ничего не переделать, так что толку переживать немного. Он направил всю энергию на выбор меню. Лук шипит на сковороде из нержавеющей стали, и Нанами слегка наклоняет ее, поливая зажарку соком от свиных отбивных. Она уже начинает карамелизоваться, поднимая густой сладковатый аромат. Есть и овощи – обжаренные грибы и зеленый перец; рис уже готов. Интересно, опоздает ли Хигурума. Придет ли вообще. Он гадает… И тут раздается звонок в дверь, и Нанами выключает плиту. Точно вовремя. Стоя перед дверью, он поправляет одежду – надевать пиджак и галстук у себя дома было бы чересчур, но на нем все же рубашка и приличные джинсы. Когда дверь открывается, Хигурума стоит спиной, заканчивая телефонный разговор. Пиджак перекинут через руку, верхняя пуговица рубашки застегнута. Обернувшись – все еще говоря по телефону, – он слегка смущенно улыбается. И эта улыбка словно освещает его лицо. – Может, пожмем друг другу руки? – говорит Нанами, пока они стоят на пороге. – Думаю, тебе просто нужен повод ко мне прикоснуться, – отвечает Хигурума, но все же протягивает руку. Впрочем, это правда. Его ладони теплые. Объятие показалось бы… слишком поспешным. – Пахнет просто потрясающе, – говорит Хигурума. Впуская его, Нанами чувствует прилив гордости, и это кажется идеальным началом вечера.

***

Они садятся за низкий столик, после того как Нанами раскладывает еду по тарелкам, и он внимательно следит за реакцией Хигурумы – но зря волнуется: тот буквально набрасывается на еду. Ничто не сравнится с домашней готовкой. Сцена настолько похожа на их встречи в кафе, хотя еда намного лучше, что Нанами невольно возвращается мыслями к прошедшему месяцу. Они оба наверняка думают о том, как многое изменилось – и как быстро. Но все же Нанами старается не придавать этому слишком большого значения. Это просто дружеская встреча. Пойти в шикарный ресторан было бы слишком… романтично. А так – почти как деловая встреча. Сделав еще глоток пива, Нанами чувствует, что не может сидеть спокойно, то и дело поправляет одежду. Показывать особо нечего, но он все равно следит за взглядом Хигурумы, когда тот осматривает квартиру, словно ищет улики. И каждый раз, когда взгляд Хигурумы скользит по нему самому – особенно когда их глаза встречаются, – по телу пробегает дрожь. – Спасибо за ужин. Ты был прав, мне стоит есть больше овощей. Ты много читаешь? – спрашивает Хигурума. Должно быть, узнает корешки книг на полке. – Это мое главное хобби. В основном старые книги, длинные. Довольно скучные, признаю, – говорит Нанами. Книги, что оседают в голове: длинные предложения, выстроенные с тщательной точностью, с вниманием к красоте, философии и человеческой природе. – Ну и немного сэйнэн-манги. И сборник кроссвордов, – добавляет он для честности. – По крайней мере, у этого есть цель – развлекать. Судебная практика, наоборот, часто специально написана так, чтобы усыплять, – отвечает Хигурума. Это кажется идеальным моментом, чтобы перейти к тому, что больше всего интересует Нанами. – Каково это – быть адвокатом? Мне даже неловко, я знаю об этом только из сериалов. Он тут же думает: неверный ход, заметив, как Хигурума почти закатывает глаза, поэтому добавляет смешок в конце, будто говоря «не злись на меня». – Я проиграл дело на этой неделе. Двадцать лет, убийство при отягчающих обстоятельствах. – Черт. – Нанами сдерживается, чтобы не спросить, считает ли Хигурума приговор справедливым. – Жизнь продолжается, по крайней мере, для меня; этим утром у меня были показания под присягой. – Он глубоко выдыхает. – Новое дело, и бумаги, бесконечные бумаги. Если проще – представь суд как длинное совещание, исход которого почти всегда предрешен заранее. – За исключением тюрьмы, – вырывается у Нанами. – Очевидно же, идиот, – мысленно одергивает он себя. – Ну да. – Ты… часто выигрываешь? – Нет. Если быть честным… в прошлый раз, когда мы встретились, мне было довольно паршиво. Я, возможно, немного перегнул. Прости. – А… – пазл начинает складываться. Похоже, он просто искал способ снять стресс, когда мы встретились. – Тогда зачем ты этим занимаешься? – Кто-то же должен. – Хигурума пожимает плечами нарочито безразлично. – Не верю, – усмехается Нанами. – С таким настроем в адвокаты не идут. Без обид. – Обид ровно столько, сколько заслужено. Ты прав. У всех есть стремление разрушать себя. Я просто делаю это так, чтобы помогать другим, – говорит Хигурума. Ответ звучит слишком простым – настолько, что в нем чувствуется еще одна недосказанность, но Нанами не знает, как добиться правды. Да и заслужил ли он ее вообще? Хигурума смотрит в потолок, затем проводит руками по лицу и тяжело выдыхает. – Я такой зануда, – говорит он со слабой улыбкой. Нанами качает головой, чувствуя себя немного неловко. – Извини, что заговорил о работе. Просто стало любопытно. Бумажная волокита, должно быть, единственная константа в жизни. – Нанами хлопает себя по бедрам и встает из-за стола. – Побочные эффекты капитализма и все такое. Еще пива? – Давай, – отвечает Хигурума с едва заметной ухмылкой, и Нанами прячет румянец, отворачиваясь к холодильнику. – Я вижу, ты тренируешься, – говорит Хигурума. – Это комплимент. Должно быть, заметил гантели на полу… – Когда есть время, – уклончиво отвечает Нанами, открывая банку и протягивая ее Хигуруме. – Я бегаю. Помогает сосредоточиться, да и в моем возрасте надо что-то делать, – вздыхает Хигурума и делает большой глоток пива, – особенно если любишь лапшу так же сильно, как я. – Ты не можешь быть таким уж старым, – говорит Нанами. – Мне тридцать шесть, – Хигурума приподнимает бровь. – А мне… недавно исполнилось двадцать семь. Мне снова обращаться к тебе на «вы»? – шутливо спрашивает Нанами. – Ну вот, теперь ты правда заставляешь меня чувствовать себя старым, – ворчит Хигурума. – Жизнь полна сюрпризов, да? Внезапный роман с парнем помоложе. Он моргает, будто сам себя одергивает, и смотрит на свою банку. Нанами тоже делает глоток, радуясь поводу промолчать. Хигурума откашливается и внезапно лезет во внутренний карман пиджака. Достает несколько скрепленных листов, сложенных пополам. – Итак. Ты хотел поговорить. Я подумал, что будет эффективнее сразу изложить основные правила. – Он аккуратно разворачивает бумаги, разглаживая сгиб – страниц не меньше четырех. – Что это? – спрашивает Нанами. – У меня была возможность набросать контракт – можешь вычеркнуть всё, что не подходит. Это просто основа, – отвечает Хигурума, пододвигая листы с выражением одновременно смущенным и деловым. «ПОСЕМУ стороны, подписывающие настоящий договор, ХИГУРУМА ХИРОМИ (далее – ПОДЧИНЕННЫЙ) и НАНАМИ КЕНТО (далее – ДОМИНАНТ), полностью осознавая и принимая условия, соглашаются вступить в следующие договорные отношения, изложенные в разделах A. ОГРАНИЧЕНИЯ, B. НАКАЗАНИЯ, C. СРОКИ и D. ПРЕКРАЩЕНИЕ…» Что за… Глаза Нанами становятся размером с блюдца, пока он, не в силах сдержаться, начинает читать вслух, охваченный любопытством и возбуждением. – «Подчиненный будет полностью ограничен и подчинен воле…» Нанами переворачивает страницу, продолжая: – «…Доминант обязуется применять наказания по мере необходимости и с должной точностью за несоблюдение ограничений или по собственному усмотрению, с целью поддержания полной и постоянной покорности. Допустимые меры включают, но не ограничиваются следующим…» – Он моргает и перелистывает дальше, пока список продолжается. Хигурума краснеет и ослабляет узел галстука. – Там всё прописано, – говорит он, и всё тело Нанами охватывает жар. Он внезапно остро осознает, как близко они сидят. Как Хигурума откидывается назад, опираясь на ладони, как растет напряжение в его брюках, а взгляд сверлит Нанами из-под длинных темных ресниц. – Где мне подписать?