Когда Кадзама скучает...

      Оставшись наконец один, Хидзиката позволил себе то, чего не позволял ни перед кем, – выдохнуть. Напряжение, сковывавшее его весь вечер, начало медленно отпускать. Он с остервенением принялся стирать с лица толстый слой белого грима, словно пытаясь содрать вместе с ним и унизительную маску.       — Ненавижу... — процедил он сквозь зубы, глядя на своё отражение.       — Ненавижу этого демона. Эту его ухмылку, его капризы. Его... всего.       В этот момент дверь в его комнату бесшумно отворилась. На пороге стоял принц Накаяма Носико. Хидзиката мгновенно выпрямился, его рука инстинктивно метнулась к поясу, где обычно висела катана, но сейчас её не было.       — Ваше Высочество? — голос самурая был ровным, как звон стали катаны. — Что привело вас ко мне в столь поздний час?       Принц вошёл в комнату и прикрыл за собой дверь. Он выглядел совершенно спокойным.       — Ваша игра на флейте... — начал он, останавливаясь посреди комнаты.       — Это было великолепно. Танцы и сямисэн – это, конечно, столпы древнего искусства гейш, но иногда хочется чего-то простого и неброского. Чистой души, звучащей в простой мелодии. Звездой вечера явно стали вы.       Тошидзо молчал, лишь настороженно глядя на гостя. Он хотел остаться один, отдохнуть от выходок Кадзамы, а теперь был вынужден вести светскую беседу с представителем императорской семьи.       — У вас не было бы отбоя от поклонников, будь вы действительно молодой гейшей, только вышедшей в свет, — продолжил принц с лёгкой улыбкой.       — Боюсь, это было бы так, будь всё иначе, — сухо ответил Хидзиката, возвращаясь к умыванию. — Не проиграй я спор своему «господину», а так... переодеваться в кого-то ещё у меня привычки нет.       — Досадно, — вздохнул Носико. — Хотя... пусть Кадзама-сан и выставил вас напоказ весьма грубо, мало кто понял, что юная гейша на самом деле – вице-капитан отряда Синсэнгуми Хидзиката Тошидзо.       Самурай замер. Его спина напряглась, как струна. Принц знал слишком много.       — Мне неинтересно, зачем капитан охраняет своего врага, — продолжил принц, словно читая его мысли, — и какие на самом деле отношения связывают вас с этим аристократом. Это политика, грязь.       Хидзиката медленно повернулся к нему, вытирая лицо полотенцем.       — Тогда что вам нужно от меня? Зачем вы пришли ко мне в комнату?       Принц подошёл ближе. Его взгляд был прямым и тяжёлым.       — Вы слишком прямолинейны. Мне это нравится, а ещё мне нравится ваша красота и ваше умение владеть мечом. Человек, столь холодный и прекрасный, как сталь клинка, должен служить мне.       Он сделал ещё один шаг.       — Я предлагаю вам место не просто телохранителя. Я предлагаю вам стать моим верным спутником, тем, кто будет делить со мной радости и печали. Я не заставил бы вас выступать перед другими... но я не против приватных выступлений в моей резиденции.       Хидзиката выслушал его молча, когда принц закончил, он лишь криво усмехнулся.       — Это мне неинтересно. У меня есть работа, которая мне нравится. Жизнь в золотой клетке – не для моего свободолюбивого нрава. Если вы хотели развлечься, Ваше Высочество, вам стоило пойти в квартал удовольствий. Там можно купить хоть актёра, хоть кого угодно для своих утех.       Лицо принца окаменело. Улыбка сползла с его губ.       — Это было не предложение, самурай. У вас нет выбора отказаться. Я лишь хотел сделать это добровольно и красиво, но раз вы против... я найду способы сломить вашу гордость и покорить вас своей воле.       В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Чикагэ Кадзама. Его глаза горели яростью, аура демона давила на стены. Он не раздумывал ни секунды. Одним плавным движением он оказался рядом с Хидзикатой и, выхватив из его причёски ту самую ядовитую шпильку, предназначенную для самого демона, вонзил её в шею принца Накаямы.       Принц умер почти мгновенно, не успев даже вскрикнуть. Его тело обмякло и рухнуло на пол. В комнате повисла мёртвая тишина. Хидзиката смотрел на труп у своих ног, затем перевёл взгляд на демона.       — Ты... ты понимаешь, что только что убил сына императора?       Кадзама брезгливо вытер шпильку о рукав кимоно принца и отбросил её в сторону. Его взгляд был холоден как лёд.       — Второй сын императора мало претендовал на трон. Мне плевать на споры Сацумы, императора и сёгуната. Я – демон из дома Кадзама. Срок моей службы князю Сацумы истекает. Долг моего деда перед людьми будет погашен очень скоро.       Он посмотрел на Тошидзо тяжёлым взглядом.       — Поэтому я не стану вмешиваться в ваши человеческие дрязги. Они меня не заботят, но мне очень не нравится... когда кто-то посягает на то, на что я имею виды.       Он перевёл взгляд на мёртвого принца и добавил тише:       — А ты... моё развлечение на эту весну. Только моё!       — Ты точно безумен! — голос             Хидзикаты был низким, вибрирующим от гнева. Он смотрел на тело принца, а затем перевёл полный ярости взгляд на демона.       — Ты убил члена императорской семьи! Ты... ты втянул меня в это!       Кадзама не ответил. Он медленно повернулся к самураю. Его движения были плавными, но быстрыми. Он подошёл слишком близко, нарушая все границы личного пространства. Тикагэ поднял руку и, взяв Хидзикату за подбородок длинными, сильными пальцами, заставил самурая смотреть себе прямо в глаза.       В кровавом взгляде демона плясали опасные искры. Он не угрожал, он... изучал, оценивал. Это было последней каплей.       Хидзиката не стал тратить время на слова. Его ладонь с громким хлопком встретилась со щекой демона. Удар был сильным, хлёстким, в нём была вся накопленная за вечер злость и унижение.       В комнате повисла звенящая тишина.       — Довольно, — голос Тошидзо был холоднее льда. Он отступил на шаг, его плечи расправились, а взгляд стал привычно жёстким. — Я достаточно шёл у тебя на поводу, Кадзама. Игра окончена. Мы снова враги.       Кадзама не разозлился. Вместо этого он приложил ладонь к горящей щеке и... расхохотался. Искренне, громко, запрокинув голову.       — Враги? — переспросил он сквозь смех, и в его глазах зажёгся опасный, азартный огонёк. — О, самурай! Хороший и достойный враг лучше любого возлюбленного! А ты... ты станешь моим возлюбленным врагом!       Не успел Хидзиката ответить, как демон бросился вперёд. Это была не смертельная схватка, а яростная, хаотичная драка двух животных, слишком долго сдерживавших свой темперамент.       Они рухнули на пол, сплетаясь в клубок из рук и ног. Кимоно трещало по швам. Тошидзо был силён, его удары были точны и выверены, но Кадзама был быстрее и коварнее. Он уворачивался, ставил подножки, использовал хитрость там, где самурай полагался на грубую силу.       В какой-то момент демону удалось скрутить противника. Он прижал Хидзикату к полу, заведя его руки за голову и оседлав его бёдра.       — Успокойся! — рявкнул Кадзама, но в его голосе не было злобы, только веселье.       Хидзиката тяжело дышал под ним, его глаза метали молнии, но он перестал вырываться. Он был пойман в ловушку, и они оба это знали.       Это было не просто прикосновение губ. В культуре Японии поцелуй всегда был актом запредельной интимности, почти табу. Это жест, который позволяли себе лишь самые развратные любовники, полностью утратившие стыд.       Символ не просто страсти, а полного обладания, смешения душ и дыхания, чего-то гораздо более глубокого и постыдного, чем физическая близость.       Кадзама не спрашивал разрешения. Когда он скрутил самурая, его взгляд из азартного стал хищным и тёмным. Он наклонился так низко, что его волосы упали вперёд, создавая завесу, скрывающую их от всего мира.       Он не целовал нежно. Это был поцелуй-наказание, поцелуй-владение. Он смял губы Хидзикаты, заставляя его замолчать, заставляя принять эту унизительную, обжигающую ласку.       — Такой гордый и непослушный! Я долго терпел тебя, Хидзиката, — сказал Кадзама, разрывая остатки хорошей ткани своего же подарка.       — Чудовище, что не знает чувства меры своих желаний! — плюнул в него презрительно самурай.       — Да и сейчас я окончательно развею свою скуку, а заодно как следует проучу моего Тоши, чтобы ты наконец понял, кому принадлежишь.       Кадзама ловко связал руки поверженного Синсэнгуми, откровенно любуясь проделанной работой.                   Хидзиката трепыхался ровно до того момента, как его кожу опалило чужое дыхание. Демон пошло и откровенно провёл влажную дорожку языком от его шеи до паха. Засунув пальцы в рот и облизав их, Чикагэ сказал:       — Сейчас я покажу первый способ слушаться себя.       Он взялся за вялый член мужчины, трогая и надавливая на головку. После пары движений вверх и вниз, половой орган в его руках ожил, становясь по стойке смирно.       — Нет! Прекрати! — сопротивлялся Хидзиката.       — Ты говоришь «нет», но он стал таким большим от простых ласк. Как непристойно! Хидзиката, я намерен получить больше!       Сказав это, демон взял в рот его мужское достоинство и начал интенсивно двигаться.       Самурай кусал губы и старался не издать ни единого звука, его гордость рассыпалась на мелкие крупицы, а желание охватывало не только тело, но и сознание.       — Ты восхитителен, мой милый Тоши, — перед тем как заглотить особенно глубоко, довольно мурлыкнул демон.       — Не делай…этого!       Самурай не мог долго держать в себе скопившееся напряжение и терпеть получаемое удовольствие. Он позорно для себя выплеснул семя в рот своего соперника.       Демон, казалось бы, вообще не имеющий ни стыда, ни совести, довольно собрал оставшиеся капли и слизал их со своей ладони.       — Как много и страстно, но ты всё ещё твёрдый, Тоши.       Такое слишком личное и близкое обращение, как в детстве «Тоши», слетевшее из уст этого хитрого лиса, раздражало Хидзикату и одновременно разогревало его желание снова.       — Досадно, что ты наслаждался этим один, хотя должен развлекать меня.       Кадзама достал припрятанный флакон с маслом из рукава своей юкаты.       Он быстро скинул с себя мешающую одежду, показывая своё гибкое, но сильное тело противнику. Хидзиката с ужасом смотрел на Кадзаму.       — Ты же не собираешься вставать это?       — Да собираюсь, но если ты будешь послушным, то я так уж и быть буду нежен с тобой.       Вылив жидкость на ладонь, демон активно вставлял палец за пальцем, готовя дырочку вице-капитана для себя. Когда сопротивление сжимающихся мышц ослабло, Кадзама сказал:       — Прими меня своим нижним ртом!       Кадзама забрался лишь наполовину в его узкую пещеру, демон шикнул.       — Расслабься, я не могу войти до конца.       — Лучше убей меня, безумный ублюдок!       — Зачем? Твои страдания и замученное выражение лица, в отличие от холодной и надменной маски, что я видел до этого дня, делают мне приятно. Сделай мне приятно своей дырочкой, Тоши!       Усилив напор и покрепче взявшись за бедра до синяков, что появятся утром на бледной коже, Кадзама наконец полностью завладел желанным телом.       Он притянулся ко лбу самурая, немного застыв: он хотел, чтобы Хидзиката тоже чувствовал миг их единения не только телом, но и духом, как сам это ощущал демон.       Дальше были толчки, боль и одновременно с тем извращённое удовольствие от действий Тикагэ. Когда самурай был готов взорваться новым оргазмом, демон повертел в руках маленькую шпильку, даже тоньше той, что убила принца. Её он безжалостно вставил в уретру самурая.       — Вытащи! Сейчас же вытащи! Я убью тебя, проклятый демон!       — Я всего лишь хочу, чтобы мы оба могли достичь своего наслаждения вместе. Можешь считать это маленькой платой за сговор с чиновником сёгуна против меня и свою роль в качестве неудавшегося убийцы.       От движений демона и инородного предмета самурай очень хотел получить разрядку, но не мог.       — Вытащи её, прошу!       — Что именно: мой член или шпильку?       — Шпильку, больной извращенец!       — Как пожелаешь, мой возлюбленный враг.       Демон повиновался желанию самурая. Оргазм был ярким и быстрым,       Хидзиката излился на живот, он сжал его член особенно сильно, из-за чего демон последовал за ним, предварительно выйдя из Тошидзо.       — Теперь, ты мой – Тоши, раз и навсегда.       Всё закончилось. Демон отстранился так же резко, как и напал. Он встал, одевшись с невозмутимым видом, словно ничего не произошло.       — Мои доверенные демоны уже работают, — сказал он будничным тоном, отряхивая пыль с рукава. — Всё будет выглядеть так, будто принц ушёл кутить в самые злачные кварталы Киото. Его ограбят в самом дешёвом доме удовольствий. Никто не подумает искать его здесь.       Он бросил на самурая последний, долгий взгляд.       — Отдыхай, мой дорогой «телохранитель». Ты достаточно разогнал мою скуку на ближайшее время!       С этими словами он вышел, оставив Хидзикату одного. Самурай молчал. Он лежал на полу, глядя в потолок. Его губы горели огнём. Это было не физическое жжение, а глубокий, унизительный ожог души.       Он не мог уснуть. Ночной воздух был густым и сладким. Сакура распустилась полностью – лепестки кружились в воздухе, оседая на землю розовым снегом. Окно было распахнуто настежь, Хидзиката вдохнул этот аромат полной грудью.       «Я задохнусь», — подумал он.       Он задохнётся либо от этого приторного запаха весны, либо от навязчивого присутствия демона, которое теперь ощущалось везде: воздухе, в лунном свете, на его собственных губах и теле.       В висках начала пульсировать тупая боль. Он чувствовал себя грязным, преданным и... странно опустошённым.       Злость на демона смешивалась с виной за то, что он позволил этому зайти так далеко, и с горьким осознанием собственной неосмотрительности.       Он не мог сомкнуть глаз до самого рассвета, вдыхая аромат сакуры и пытаясь стереть из памяти вкус губ древнего демона.