***
23 марта 2026 г., 08:13
За панорамными окнами пентхауса бесновался октябрь. Холодный ветер нещадно трепал ветки деревьев, сбивая с них последние пожелтевшие листья, которые липли к стеклу, словно хотели согреться. Но внутри было тепло — приторно, душно и дорого.
Феликс сидел в глубоком кресле, закинув босые ноги на стеклянный кофейный столик. На нем была только спальная шелковая рубашка нежно-розового цвета, застегнутая на одну-единственную пуговицу в районе солнечного сплетения, и такие же короткие шорты. Шелк едва прикрывал бедра, лишь сильнее подчеркивая болезненную бледность его длинных, тонких ног.
Омега лениво затянулся, выпуская струю едкого дыма в сторону горничной, которая поспешно убирала пустые бутылки и рассыпанный пепел — следы вчерашнего загула. В этом доме курить было запрещено, но Феликс считал, что на его комнату правила гравитации и морали, конечно же, не распространяются.
«Три дня, — подумал он, стряхивая пепел прямо на ковер. — Ставлю на среду. Прошлый выдержал шесть дней, а потом сбежал, сверкая пятками быстрее, чем я успел обвинить его в краже часов».
Дверь распахнулась без стука. Феликс даже не вздрогнул, только лениво повернул голову, когда в комнату вошел отец, а следом за ним — он.
Новый телохранитель был одного роста с отцом, но в плечах казался шире раза в два. На нем был идеально подогнанный черный костюм, который едва сдерживал мощный разворот спины. Короткостриженые русые волосы открывали резкое, скуластое лицо. Пухлые губы, лисьи глаза — Феликс невольно хмыкнул. Этот парень мог бы спокойно рекламировать белье от Кельвин Кляйн, те самые коллекции, где тугая ткань едва удерживает внушительный агрегат альфы. Но взгляд... от этого взгляда любая камера бы треснула. Тяжелый, пустой и холодный, как тот ветер за окном.
— Феликс, познакомься, — голос отца звучал натянуто. — Это Хван Хёнджин. Мой человек, бывший спецназовец. С этого момента он твой личный контракт. Он будет следить за каждым твоим шагом 24/7.
Феликс медленно перевел взгляд с отца на Хёнджина. Он нарочно раздвинул колени шире, позволяя шелку рубашки задраться еще выше, а тонкие шорты смяться и оголить алебастровые бедра.
— 24/7? — омега растянул губы в ядовитой улыбке. — Значит, ты и свечку будешь держать, когда я буду с кем-то трахаться, Хван? Или, может, поучаствуешь?
Хёнджин даже не шелохнулся. Его руки были сцеплены в замок на уровне паха, и Феликс замер, зацепившись взглядом за детали. Из-под манжет белой рубашки проглядывали чернила — татуировки покрывали запястья, фаланги пальцев и уходили высоко под рукава. Шея тоже была забита плотным узором.
«Неужели он весь такой? Забитый до самых пят?» — промелькнуло в голове азартное любопытство.
— Моя задача — ваша безопасность, господин Ли, — ровно отозвался Хёнджин. Его голос был урчащим. — Ваша личная жизнь меня не интересует. До тех пор, пока она не несет угрозы вашей голове.
Хёнджин в это время сканировал объект.
«Двадцать лет. Избалован. Проблемный. Запах табака и дорогого парфюма — дрянная смесь. Выглядит как фарфоровая кукла, которую специально валяли в грязи, чтобы позлить коллекционера».
После песка горячих точек и запаха горелой плоти, этот капризный мальчишка казался Хёнджину тихим курортом. Даже если он начнет швыряться вазами — это не пули. Это почти отдых.
— Послушай меня внимательно, — отец шагнул к Феликсу, его лицо потемнело от злости. — Если ты выкинешь хоть один фокус и «сольешь» Хёнджина, как предыдущих, я заблокирую все твои счета. Я отправлю тебя в такую глушь к своей тетке, где из развлечений будет только чистка навоза. Без денег. Без исключений.
Феликс рассмеялся — звонко и фальшиво.
— Ты этого не сделаешь, папуль.
— И почему же? — вздернул бровь отец.
— Потому что ты любишь меня, — Феликс посмотрел отцу прямо в глаза, дерзко и нагло.
Отец ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул и вышел из комнаты, оставив их вдвоем. В тишине было слышно только, как ветер бьется в стекло.
Хёнджин посмотрел на часы, а затем на полуобнаженные ноги Феликса. Ни тени смущения, ни грамма интереса в глазах — только сухой расчет.
— У вас выезд в университет через двадцать минут, господин Ли. Вам стоит одеться. Я жду за дверью.
Он развернулся, демонстрируя идеальную осанку, и вышел, оставив Феликса в облаке табачного дыма и зарождающейся, обжигающей ярости.
Спустя двадцать минут Феликс выплыл из дверей комнаты, и его вид был прямой пощечиной строгому дресс-коду университета.
На нем были вызывающе широкие джинсы, которые держались на косточках бедер только благодаря тяжелому кожаному ремню — без него они бы просто соскользнули вниз, открывая всё. Короткая белая рубашка с легкомысленными оборками была расстегнута на верхние пуговицы, обнажая бледную кожу шеи, перехваченную черным чокером с серебристой пиктограммой. Короткая куртка, небрежно наброшенная на плечи, завершала образ «золотого мальчика», который только что сбежал с рейва.
Светлые отросшие волосы были наспех заколоты крабиком на затылке, а на переносице красовались брендовые очки, которые, впрочем, почти не скрывали россыпь веснушек, густо усеявших мягкую кожу щек.
Хёнджин, как и обещал, ждал у двери. Он скользнул взглядом по открытому животу омеги с проколотым пупком, по тонкой талии и чокеру. В его глазах не отразилось ни тени желания, ни привычного для Феликса возмущения. Никакого «выглядите неподобающе» или «прикройтесь».
— Машина подана, — коротко бросил альфа.
Он шел на полшага позади, его присутствие ощущалось как тяжелая тень. Когда они вышли на пронизывающий октябрьский ветер, Хёнджин первым шагнул к тонированному седану и привычным, отточенным движением открыл заднюю дверь.
Феликс замер на мгновение, ожидая хоть какого-то комментария. Предыдущий охранник обязательно бы пробурчал что-то о том, что «в таком виде только в бордель, а не на лекции». Но Хёнджин просто держал дверь, глядя куда-то поверх головы Феликса, сканируя улицу.
Разочарованный вдох застрял в горле. Феликс с вызовом запрыгнул в салон, намеренно задев Хёнджина бедром, но тот лишь слегка качнулся, словно был сделан из чугуна.
Альфа обошел машину и сел рядом. Расстояние между ними было не больше десяти сантиметров, но Феликс кожей чувствовал исходящий от него жар. Хёнджин не касался его — ни локтем, ни коленом. Он сидел идеально ровно, положив руки на бедра, и его татуированные пальцы оставались неподвижными.
Водитель тронул машину, вливаясь в серый поток октябрьских улиц.
«Он что, робот? — Феликс искоса наблюдал за профилем Хёнджина через стекло очков. — Даже не шелохнулся. Даже не посмотрел на разрез рубашки. Ну погоди, Хван. Если ты не реагируешь на одежду, посмотрим, как ты отреагируешь на то, что я устрою в университете».
В салоне пахло кожей, дорогим антисептиком от Хёнджина и цитрусовым парфюмом Феликса. Это было странное, удушающее сочетание — тишина, в которой отчетливо слышалось, как быстро бьется сердце омеги от нарастающего раздражения.
Поездка до университета прошла в удушливой тишине, которую Феликс старательно кромсал на куски. Он громко хохотал в трубку, обсуждая с кем-то из знакомых вчерашнюю вечеринку, и то и дело поглядывал на Хёнджина рядом. Омега вызывающе медленно расстегивал пуговицу на рубашке, демонстрируя ключицы, а через минуту застегивал её обратно, словно проверяя, дернется ли у этого каменного истукана хоть один мускул на лице.
Хёнджин не дернулся. Он смотрел в окно, его профиль казался вылитым из холодного свинца.
Когда машина затормозила у главного входа, Феликс выскочил первым, едва дождавшись, пока Хёнджин откроет дверь. Холл университета встретил их гулом голосов «золотой молодежи». Здесь каждый второй стоил миллионы, и каждый первый считал себя центром вселенной.
— Ликс! Боже, кто это с тобой? Новый нянь? — к ним подлетела группка омег.
Феликс манерно подставил губы для приветственных поцелуев, краем глаза наблюдая за Хёнджином. Альфа застыл за его спиной, как грозная тень.
— О, папочка решил, что мне скучно одному, — громко, чтобы Хёнджин слышал каждое слово, бросил Феликс. — Представляете, спецназовец. Наверное, умеет убивать взглядом, но пока только профессионально молчит. Хван, это мои друзья. Друзья, это предмет мебели по имени Хёнджин.
Знакомые Феликса прыснули, без зазрения совести оглядывая альфу сверху вниз, обсуждая его плечи и завитки татуировки на шее так, будто он был манекеном в витрине. Феликс ждал. Он ждал, что Хёнджин стиснет зубы, что в его глазах вспыхнет ярость или хотя бы обида.
Но Хёнджин лишь слегка сдвинулся, сканируя толпу на предмет реальных угроз. Его взгляд прошел сквозь смеющихся омег, как через пустое место.
— Раз уж ты здесь, принеси пользу, — Феликс резко обернулся и, не глядя, сбросил куртку со своих плеч прямо на руки Хёнджину.
Альфа поймал её на лету, одним движением перекинув через сгиб локтя. Феликс не унимался. Он полез в свою сумку, доставая три тяжелых тома по экономике, которые открывал от силы раза два за семестр.
— На, подержи. У меня плечо затекло, — он буквально впихнул книги Хёнджину в грудь.
Тяжелые переплеты глухо ударились о крепкий торс, но Хёнджин даже не пошатнулся. Он спокойно перехватил книги свободной рукой. В довершение Феликс протянул ему свой недопитый стакан латте, в котором сиротливо плавали кубики льда.
— И кофе подержи. Мне нужно поправить прическу.
Феликс подошел к огромному зеркалу в холле, делая вид, что крайне озабочен своим крабиком на волосах. Он смотрел в отражение, ожидая увидеть там униженного слугу. Но Хёнджин стоял прямо. С курткой на руке, с горой учебников и пластиковым стаканом в татуированных пальцах он выглядел нелепо, но при этом... пугающе. Его лицо оставалось таким же пустым.
Ему было всё равно. Для него это не было падением достоинства. В его голове это было просто «удержанием периметра с дополнительным грузом». Он видел смерть, он видел взрывы, и кучка макулатуры в руках не могла его задеть.
Феликс почувствовал, как внутри закипает настоящая, черная ярость. Он хотел растоптать этого человека, а вместо этого чувствовал себя глупым ребенком, который пытается напугать скалу пластиковой вилкой.
— Вы закончили? — негромко спросил Хёнджин, когда пауза затянулась. Его голос был абсолютно ровным. — У вас лекция в 402 аудитории. Время идет.
Он не злился. Зато злился Ли. И это бесило Феликса больше всего на свете.
День в университете тянулся бесконечно. Хёнджин следовал за Феликсом бесшумной, пугающей тенью. Студенты расступались перед ними, как Красное море: к «золотому мальчику» с охраной все привыкли, но Хван транслировал такую ауру подавленной угрозы, что даже самые дерзкие альфы с курса притихали.
Феликс перепробовал всё: он демонстративно флиртовал с преподом, рассыпал мелкий мусор из карманов куртки, заставляя Хёнджина собирать (альфа просто вызвал уборщика), и даже «случайно» облил его водой. Хван лишь вытер лицо тыльной стороной татуированной ладони, не издав ни звука.
Перед последней парой Феликс решил: пора бить на поражение, чтобы выполнить свой график «отделаться от телохранителя за три дня».
— Мне нужно припудрить носик, — ядовито бросил омега, сворачивая в сторону туалетов. — Идём, Хван. Ты же у нас «24/7», помнишь?
Он толкнул дверь в омежий туалет. Внутри было пусто: кафельная плитка, запах дешевого мыла и резкий свет люминесцентных ламп. Феликс зашел вглубь, к зеркалам, и краем глаза отметил, что Хёнджин вошел следом. Дверь захлопнулась, отрезая их от шума коридоров.
Феликс встал перед зеркалом, нарочито медленно стягивая джинсы чуть ниже по талии. Кожа на животе была гладкой, почти светящейся в этом мертвенном свете, кристалики на пирсинге играли «зайчиками» на кафельных стенах. Он поправил чокер, просунув под него палец, и замер, ловя в отражении взгляд Хёнджина.
Но Хёнджина там не было.
Альфа стоял спиной к зеркалу и к Феликсу. Он заблокировал собой входную дверь, сложив руки на груди. Его затылок с коротко стриженными волосами выглядел как монолит.
— Ой, — Феликс притворно вздохнул, его голос стал тягучим, как карамель. — Кажется, этот ремень слишком тугой. У меня совсем сил не осталось после этих дурацких лекций... Руки дрожат. Может мне поможет сильный альфа расстегнуть его?
Феликс обернулся, опираясь поясницей о раковину и выгибая спину так, чтобы ремень натянулся на его косточках. Он ждал. Ждал, что Хёнджин хотя бы покраснеет. Что он выйдет из себя и рявкнет, чтобы Феликс прикрылся. Или, в лучшем случае, подойдет и прикоснется к нему, и тогда Феликс получит ту самую искру, которую сможет использовать против него.
Хёнджин не пошевелился. Он продолжал смотреть в пустоту перед собой, изучая трещину на противоположной стене.
— Моя задача — ваша безопасность, господин Ли, — его голос, усиленный эхом кафеля, прозвучал пугающе низко. — Если ремень мешает вам дышать, это не является угрозой вашей жизни. В крайнем случае, я вызову медиков. — Он на секунду замолчал, и Феликс увидел, как на его шее напряглась жила, проходящая прямо сквозь черные татуировки. — У вас осталось пять минут до начала лекции, — отчеканил Хёнджин. — Советую закончить с... аксессуарами.
Феликс застыл. Его пальцы, всё еще сжимающие край джинсов, мелко задрожали от ярости. Его только что выставили капризным ребенком в месте, которое должно было стать их интимной ловушкой.
— Ты просто трус, Хван, — прошипел Феликс, резко застегивая пуговицу и поправляя рубашку. — Прячешься за своим уставом, потому что боишься на меня посмотреть. Боишься, что не сдержишься?
Хёнджин наконец обернулся. Его взгляд был не просто холодным — он был мертвым. Тем самым взглядом человека, который видел, как жизни превращаются в пыль.
— Я видел вещи пострашнее вашего ремня, — спокойно ответил он и открыл перед Феликсом дверь. — Прошу. Лекция не будет ждать.
Феликс вылетел в коридор, чувствуя, как лицо горит от унижения. Он понял, соблазнение «в лоб» не сработало. Ему нужно было что-то другое...
Дорога домой превратилась в безмолвную дуэль. Феликс, вцепившись взглядом в профиль Хёнджина, препарировал каждое его микродвижение, надеясь наткнуться на трещину. Но Хван был монолитом.
Едва оказавшись в пентхаусе, Феликс пулей вылетел из комнаты, сменив университетский наряд на тот самый розовый шелк, и направился прямиком в отцовский бар. Грохот упавших на стойку бутылок виски и ледяной звон бокалов ознаменовали начало его личного бунта. Он включил акустическую систему на максимум.
Тяжелые, утробные басы ударили по стенам, выбивая из них пыль.
Для Хёнджина этот звук не был музыкой. Это был рокот приближающейся волны огня. Перед глазами на мгновение вспыхнуло марево арабской пустыни. Запах раскаленного железа и пыли. Его лучший друг, идущий всего в паре метров впереди, оборачивается, чтобы что-то сказать... и мир исчезает в оглушительном «бум», который Хёнджин чувствует зубами. Секунда, и от человека остается мокрое пятно на песке и один-единственный палец, сиротливо лежащий на камне. Пустота. После этого были три года в четырех стенах, борода до груди и осознание: жизнь — это пар, который развеивается от малейшего дуновения.
Хёнджин прижался спиной к холодной стене коридора, зажмурившись до белых пятен. Его трясло, но он заставил себя оттолкнуться от опоры. Он вошел в бар, нащупал пульт и вырубил музыку. Тишина наступила внезапно, оглушая.
Феликс, уже изрядно захмелевший и закинувшийся горстью таблеток, танцевал среди разбитого стекла. Заметив Хвана, он с пьяным смехом повалился ему на грудь, выплескивая дорогой виски на белоснежную ткань рубашки.
— Ну что, спецназовец? — прошипел он в самое лицо альфы, задрав голову и обдавая его запахом спирта. — Будешь смотреть, как я дохну? Или побежишь докладывать папочке, какая я дрянь?
Хёнджин поморщился, чувствуя, как липкая жидкость пропитывает одежду. Он не ответил. Вместо этого он подхватил легкого, как пушинка, омегу подмышки и потащил в сторону ванной.
Через минуту Феликс оказался в душевой кабине. Хёнджин сорвал с себя пиджак и, не снимая с омеги одежды, врубил ледяную воду.
— А-а-а! — вскрикнул Феликс, пытаясь закрыть лицо ладонями, когда поток ударил в грудь.
Розовый шелк мгновенно промок, облепив худое тело, как вторая кожа. Хёнджин держал его за плечи, не давая вырваться. Его собственная рубашка тоже намокла, став прозрачной, и Феликс замер, широко открыв глаза. Сквозь мокрую ткань проступил «чернильный щит»: мощные мышцы груди, плечи и руки до самых кончиков пальцев были забиты плотным рисунком. Казалось, только рельефный пресс остался нетронутым, создавая эффект живого, пульсирующего доспеха.
Феликс потянулся дрожащей рукой к этой черноте, желая почувствовать рельеф кожи, но Хёнджин резко перехватил его кисть, выкручивая её.
— Хватит игр, — низко рыкнул альфа.
Он грубо нагнул Феликса над сливом, куда быстро стекала вода и, не раздумывая, засунул два пальца ему глубоко в рот, сильно надавливая на корень языка. Феликса вывернуло. Его рвало алкоголем, редкими остатками завтрака и нерастворенными таблетками прямо на глазах у Хёнджина. Но альфа даже не поморщился. В его глазах не было брезгливости — только холодная решимость довести дело до конца.
Когда Феликс окончательно обмяк, Хёнджин подхватил его на руки, как сломанную куклу, и отнес в спальню, бросив на кровать. Выглянув в коридор, он пригвоздил взглядом проходящую мимо горничную. Та вскрикнула, увидев мокрого, зататуированного мужчину с бешеным взглядом.
— Переоденьте его. Он переутомился, — бросил Хёнджин, кивая на дверь.
Он вышел в коридор, чувствуя, как холодная мокрая рубашка ледяным панцирем облепила его тело. Он устал. Он хотел скрыться в выделенной ему комнате, сорвать эту одежду и смыть с себя этот день, но он остался стоять у двери, глядя в стену. Приказа «отбой» не было.
***
Шли недели. Листья в саду пентхауса окончательно опали, сменившись первым колючим инеем, но в отношениях Феликса и его телохранителя всё застыло в вечной мерзлоте. Феликс перешел все границы. Он выкручивал ручку своего безумия до упора. Он выходил из душа, «забыв» запереть дверь, и по пять минут стоял перед Хёнджином в одном полотенце, которое едва держалось на косточках бедер. Он «случайно» ронял вещи, наклоняясь так низко, что короткие шорты не скрывали ровным счетом ничего. Он напивался до состояния «нестояния», падал на руки альфы, пачкая его безупречные рубашки рвотой и слезами. Он накуривался до галлюцинаций, лез к Хёнджину целоваться, обхватывая его татуированную шею тонкими дрожащими пальцами и вжимаясь всем телом в каменную грудь. Результат всегда был один. Хёнджин подхватывал его, доносил до кровати, менял ему одежду с ловкостью санитара (уже не просил прислугу), не задерживая взгляд ни на дюйме обнаженной кожи дольше, чем того требовала работа. В его глазах не было ни презрения, ни вожделения. Только бесконечное, утомленное терпение человека, который видел смерть и теперь смотрит на капризного ребенка. Отец Феликса был в восторге. — Наконец-то профессионал, — повторял он, подписывая чеки с огромными суммами. А Феликса это доводило до белого каления. К концу месяца Феликс понял страшное: он проиграл. Он больше не хотел «слить» Хёнджина. Он стал одержим. Он ловил себя на том, что по полчаса смотрит на широкую спину альфы, гадая, какой рисунок татуировок скрывается под лопатками. Он вдыхал запах его антисептика и горького табака, как кислород. Его зрачки расширялись каждый раз, когда Хёнджин просто открывал перед ним дверь. «Это нужно прекратить. Это просто гормоны. Просто недотрах», — билось в голове у омеги. Решение пришло само собой — старый проверенный способ. Клуб. Стриптиз. Кто-то случайный на одну ночь, кто-то, кто будет стонать под ним или над ним, лишь бы выбить из головы этот холодный лисий взгляд и татуированные пальцы, которые так профессионально и безразлично касались его кожи. Декабрьский воздух пропитался колючим снегом, когда Феликс, дрожа от внутреннего холода, натягивал на себя самый откровенный наряд из своей коллекции: черные кожаные брюки, опасно низко сидящие на бедрах, и прозрачный сетчатый топ, который не скрывал ровным счетом ничего — ни острых проколотых сосков с кругляшами фианитов на штанге, ни россыпи веснушек на плечах. Сверху он набросил тяжелую шубу из искусственного розового меха, скрывая свою уязвимость, но не намерение. — В «Аид», — бросил он Хёнджину, даже не глядя на него. Хван, как обычно, ждал у двери. Его черный костюм был застегнут на все пуговицы, скрывая чернильную броню под кожей, а лицо выражало ту самую ледяную скуку, которая за месяц вытравила из Феликса остатки здравого смысла. Омега был одержим. Он ловил себя на том, что вслушивается в тяжелые шаги альфы в коридоре, что вдыхает запах его горького табака, когда тот открывает дверь машины. Это было болезнью. И сегодня Феликс собирался выжечь эту заразу из своей крови чужим телом. В клубе пахло потом, тяжелым парфюмом и похотью. Басы били в грудь, напоминая Хёнджину о разрывах снарядов, но он лишь сильнее сжал челюсти и кулаки, сканируя периметр. Феликс сразу направился к бару, заказывая самый крепкий коктейль. Он не танцевал. Он охотился как самый отвязный хищник. Цель нашлась быстро: крупный, пахнущий дешевым тестостероном альфа с сальным взглядом. Феликс придвинулся к нему почти вплотную, позволяя сетке своего топа тереться о чужую кожанку. Он смеялся слишком громко, закидывал голову, обнажая тонкую шею с тем самым чокером, и краем глаза следил за Хёнджином. Тот стоял в двух метрах. Сложенные на груди руки, неподвижный взгляд лисьих глаз. Он выглядел так чужеродно среди танцующих и переплетающихся друг с другом тел. Альфа видел, как чужая ладонь легла на талию Феликса, как пальцы незнакомца залезли под край кожаных брюк, сминая бледную кожу. Хёнджин не двинулся. — Пойдем отсюда, куколка? Тут слишком шумно, — прорычал незнакомец в ухо Феликсу, и его рука бесцеремонно сжала ягодицу омеги. Феликс почувствовал тошноту. Его тело кричало «нет», но гордость требовала крови. Он посмотрел на Хёнджина, тот смотрел прямо на него, и в его глазах наконец-то что-то изменилось. Это не была ревность. Это было то самое ледяное презрение хищника к жертве, которая сама лезет в пасть. — Пойдем, — выдохнул Феликс, позволяя увлечь себя в сторону темного коридора, ведущего к запасным выходам и вип-комнатам. Как только дверь за ними закрылась, отсекая шум толпы, альфа грубо впечатал Феликса в стену. Запах чужака был отвратительным. Когда тот рванул застежку на брюках Феликса, омега вздрогнул, осознавая, что заигрался. Настоящий страх, холодный и липкий, сковал мышцы. — Эй, полегче... — начал было Феликс, но его перебили грубым и влажным поцелуем, пахнущим перегаром. В этот момент дверь с грохотом влетела внутрь, едва не сорвавшись с петель. Хёнджин вошел не как охранник, он вошел как карательная экспедиция. В два шага он преодолел расстояние, и его татуированная рука стальным захватом сомкнулась на горле чужака, отрывая того от Феликса. — Объект под моей защитой, — Хёнджин говорил это в наушник и его голос вибрировал на такой частоте, что у Феликса подкосились ноги. — Уйди, пока я не вспомнил, как ломать хребты. Незнакомец, увидев безумный, мертвый взгляд спецназовца и его забитые чернилами кулаки, предпочел ретироваться, едва не споткнувшись на выходе о собственные полуспущенные штаны. Целостность своего очка ему была дороже. Тишина в коридоре стала осязаемой. Феликс стоял, прислонившись к стене, с расстегнутыми брюками и бешено колотящимся сердцем. Хёнджин медленно повернулся к нему. Он тяжело дышал, и его профессиональная маска наконец-то дала трещину. — Ты совсем идиот? — Хёнджин шагнул в личное пространство Феликса, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Ты готов лечь под любой мусор, лишь бы потешить свое эго? — А тебе-то что? — выплюнул Феликс, хотя голос дрожал. — Ты же просто мебель. Свечку пришел подержать? Хёнджин внезапно сократил последние сантиметры, впечатывая свои ладони в стену по обе стороны от головы Феликса. От него пахло войной, яростью и тем самым альфой, которого Феликс так отчаянно пытался спровоцировать целый месяц. — Мебель не умеет ненавидеть, Феликс, — прорычал Хёнджин, и его взгляд упал на искусанные губы омеги. — А я тебя сейчас просто ненавижу. Он схватил Феликса за подбородок, теми самыми пальцами — татуированными, грубыми, пахнущими порохом и прошлым. В этот момент оба поняли: игры закончились. Стена рухнула, и под ней оказался не робот, а зверь, которого Феликс так старательно дразнил шлепая по клетке куском мяса. И теперь, когда клетка закрылась за спиной омеги, оставив его один на один с разбуженным, раздразненным хищником, омега понял, что не нужно было этого делать. Феликс чувствовал, как от Хёнджина исходит жар — яростный, первобытный, подавляемый годами дисциплины. Омега задыхался. Это был тот самый момент. Стены рухнули, маски сорваны, и перед ним стоял не охранник, а мужчина, который только что едва не размазал чужака по стенке. Внутри у Феликса всё выло и скрежетало. Это «щекочущее» чувство под кожей, эта одержимость требовали разрядки прямо здесь, на холодном бетоне. — Ну же, — выдохнул Феликс, подаваясь вперед и вжимаясь мокрыми от пота ключицами в грудь альфы. — раз ты так ненавидишь меня, Хван, сделай что-нибудь со мной. Трахни меня прямо здесь, заставь замолчать. Разве не этого ты хочешь после целого месяца моих «выкрутасов»? Он опустил руку вниз, действуя быстро и нагло. Его пальцы скользнули по дорогой ткани брюк Хёнджина, нащупывая пах. Феликс ожидал встретить там сталь, ожидал, что альфа уже на пределе, но... там было пусто. Ткань не натянулась. Хёнджин был абсолютно спокоен физически, несмотря на самого омегу. Феликс замер, его глаза расширились от шока и унижения. Он сжал ладонь крепче, пытаясь найти хоть какой-то отклик, но Хёнджин даже не шелохнулся. — Ты что... импотент? — голос Феликса сорвался на визг. — Я перед тобой месяц кручусь! Я сейчас стою здесь, в этой чертовой сетке, с проколотыми сосками, в расстегнутых штанах... Я на тебя лез, я тебя провоцировал, а тебе вообще похуй?! У тебя там что, мертво всё, как и в башке? Ты просто чертов лёд! Хёнджин медленно, почти лениво, перехватил запястье Феликса и убрал его руку от своего паха. Его взгляд был невозмутимым, как поверхность замерзшего озера. — У меня прекрасная выдержка, господин Ли, — голос Хёнджина был тихим и пугающе стабильным. — Я умею держать себя в руках и контролировать свои инстинкты. В отличие от вас. Моё тело подчиняется моему разуму, а не капризам разбалованного мальчишки. Феликс задохнулся от этой ледяной правды. Он чувствовал себя раздетым и ничтожным. — Раз ты такой правильный... раз ты спугнул мне того альфу и мой трах на ночь... — Феликс сглотнул, пытаясь вернуть себе остатки власти, — значит, ты сам должен сделать всю работу. Ты мне должен, Хван. Заверши то, что начал тот ублюдок. Хёнджин молча наклонился. Феликс зажмурился, ожидая грубого поцелуя или удара, но почувствовал лишь холодные пальцы на своей талии. Хёнджин спокойно и ловко застегнул молнию на кожаных брюках омеги, а затем затянул его ремень на одну лишнюю дырочку, так что Феликсу стало трудно дышать. — Мне не платят за сверхурочные, — сухо бросил Хёнджин, выпрямляясь. — И уж точно не платят за то, чтобы я заменял вам случайных встречных из подворотни. — Он развернулся к выходу, поправляя манжеты своей белоснежной рубашки. — Жду в коридоре. У вас пять минут, чтобы привести лицо в порядок. Мы едем домой. Дверь за ним закрылась с негромким щелчком. Феликс остался стоять в полумраке вип-зоны, прижатый к холодной стене собственным бессилием. Он сложил руки на груди, пытаясь унять дрожь, и резко сдул светлую челку с глаз. План провалился. Скала оказалась не просто крепкой — она была неприступной. Но где-то глубоко внутри Феликс знал, если Хёнджин так сильно старается «держать себя в руках», значит, там есть что держать. И этот огонь, когда он наконец прорвется, сожжет их обоих дотла.***
Оказавшись в своей комнате, Феликс с силой захлопнул дверь, едва не сорвав её с петель. Он не заметил, или просто не захотел заметить, как в ту же секунду в коридоре уголок губ Хёнджина едва заметно дернулся вверх. Это была не улыбка, а скорее хищный оскал человека, который знает, что наживка проглочена. Но уже через мгновение лицо альфы снова превратилось в непроницаемую маску. В душе Феликс действовал грубо. Он выдавил на ладонь щедрую порцию цитрусового геля, растирая его по коже до красноты, словно пытался содрать с себя саму память о клубе и липких руках того альфы. Но стоило ему закрыть глаза, как перед мысленным взором вставал Хёнджин. Его татуированные пальцы на пряжке ремня. Его голос: «Мне не платят за сверхурочные». Прижавшись горячей спиной к ледяному кафелю, Феликс начал дрожать. Рука сама скользнула вниз. Ему было мало. Всё внутри зудело от этого унизительного, больного недотраха. Ему до тошноты не нравилось, как его мысли за этот месяц совершили кульбит от «уничтожить и выбросить» до «трахнуть и повторить, если повезет». Заведя руку за спину, он до боли развел ягодицы, толкая пальцы внутрь себя, представляя, что это не его собственная плоть, а та самая сталь, в которой Хван ему отказал. Он знал, что Хёнджин там, за дверью. Стоит как верный пес, охраняет его сон, пока Феликс медленно сходит с ума в четырех стенах. И этого осознания было чертовски, катастрофически мало. Спустя час, накинув на влажное тело тонкий халат, Феликс вышел из комнаты под предлогом жажды. Но на посту Хвана не было. Вместо него у двери вытянулся Бан — один из старой гвардии отца, надежный и скучный, как инструкция к сейфу. Пройдя дальше по коридору, омега толкнул незапертую дверь комнаты альфы, ожидая его увидеть уже спяшим или за столом, или подтягивающимся на вон том турнике, но Хенджина там не было. Феликс нахмурился и вернулся обратно, застыв напротив Бан Чана. — Где Хван? — Феликс нервно дернул плечом. — Его нет в комнате. Бан сверился с наручными часами, его голос прозвучал обыденно: — Сейчас полночь. Значит, он в спортзале. Обычно он там, если еще не спит. — В спортзале... — эхом повторил Феликс, и в его глазах вспыхнул недобрый огонек. Бросив короткое «спасибо», он направился к лестнице. Домашний спортзал располагался в правом крыле первого этажа — это было царство железа, пота и тишины. Феликс шел нацеленно, его босые ноги почти бесшумно ступали по мрамору. Он ожидал увидеть что угодно: как Хёнджин просто сидит в тишине, как он бегает на электродорожке или подтягивается на турнике. Но сама мысль о том, что альфа сейчас там, один, в полумраке зала, заставляла сердце Феликса биться в ритме тех самых клубных басов. Омега толкнул тяжелую дверь спортзала. В нос тут же ударил запах металла и разогретого тела. Свет был приглушен, работала только одна лампа в дальнем углу, выхватывая из темноты мощную фигуру, которая в этот момент казалась воплощением чистой, первобытной ярости. Хёнджин работал на износ. Удары по груше сменились серией подтягиваний: его спина, испещренная шрамами и чернилами, бугрилась при каждом рывке, а серые спортивки опасно низко сползли по узким бедрам. Феликс вошел бесшумно, но Хван замер на турнике лишь на секунду, прежде чем продолжить. Он видел омегу. Видел его раскрасневшиеся щеки и дикий блеск в глазах. Феликс молча прошел к тренажеру напротив, усевшись на кожаное сиденье и вызывающе широко раздвинув ноги. Тонкий шелк халата соскользнул с плеч, обнажая бледную грудь со штангами в сосках, а развязавшийся пояс открыл вид на голый, подтянутый живот с проколом в пупке. — Раз ты не хочешь помогать, Хван... я справлюсь сам, — прошептал Феликс, глядя альфе прямо в глаза. — Просто смотри. Это ведь твоя работа — присматривать за мной? Омега ввел пальцы в себя — легко, ведь плоть уже была растянута после душа. Он начал двигаться, выгибая спину и закусывая губу до крови. Хёнджин продолжал подтягиваться, но Феликс чувствовал: взгляд альфы с каждым рывком всё дольше задерживается на его паху. У Хёнджина не было омеги больше пяти лет. Больше целой жизни. Он запер себя в клетке, выстроенной из боли и ПТСР, но этот сумасшедший мальчишка ломился внутрь с такой яростью, что прутья начали плавиться. Феликс был горячим. Слишком настоящим. Хёнджин спрыгнул с турника. Его приземление было бесшумным, как у дикого кота. В три шага он сократил расстояние и стальной хваткой вырвал руку Феликса из его собственного тела. Пальцы альфы сжали запястье омеги до синяков. — Ты всё делаешь неправильно, — прорычал Хёнджин. Он грубо раздвинул колени Феликса еще шире и заменил его тонкие пальцы своими — грубыми, мозолистыми, обмотанными боксерскими бинтами. Хван начал двигаться внутри него с пугающей методичностью. Это не было лаской. Это была экзекуция удовольствием. Он доводил Феликса до самого края, до точки, где сознание гаснет, но каждый раз, когда омега выгибался в попытке кончить, Хёнджин замедлялся, ломая ритм. Он не целовал его. Он просто смотрел сверху вниз, словно хищник, придавив жертву к тренажеру тяжелой татуированной лапой. — Да, — выдохнул Хёнджин, когда Феликс бросил взгляд на его пах, где под серой тканью штанов отчетливо проступил тяжелый бугор. — В штанах потяжелело. Спустя столько лет я наконец чувствую что-то, кроме горечи. Феликс скулил, умоляя, цепляясь за его плечи. — Дай мне... Хван, пожалуйста, кончить... дай мне свой член, прямо здесь... умоляю... Хёнджин на мгновение замер. Его пальцы внутри Феликса согнулись, надавливая на ту самую точку и вызывая у омеги короткий, надрывный вскрик, и когда Феликс уже был готов сорваться в оргазм, Хван резко выдернул руку. Он выпрямился, равнодушно вытирая влажные пальцы о свои спортивки. — В моем контракте есть пункт о работе в «чрезвычайных ситуациях» с дополнительной оплатой, — Хёнджин снова надел свою маску из льда, хотя его дыхание всё еще было тяжелым. — Но работа «руками» туда не входит. Обратитесь к отцу, если захотите пересмотреть тарифный план. Доброй ночи, господин Ли. Он развернулся и вышел из зала, оставив Феликса содрогаться от невыносимого, пульсирующего возбуждения на холодном тренажере. Омега смотрел ему вслед широко открытыми, полными ярости и шока глазами. Его бросили у самого-самого конца, унизили и выставили счет. — Ублюдок... — прохрипел Феликс, ударяя кулаком по кожаному сиденью. Но он знал, теперь он пойдет за этим ублюдком хоть в самый ад. Феликс не слышал, как на втором этаже в конце коридора хлопнула дверь, но он кожей чувствовал, где сейчас находится альфа. Яростно затянув пояс халата так, что ткань врезалась в ребра, омега поднялся в свою комнату. Он прошел мимо Бана, чей удивленный взгляд жег спину, и рывком выхватил из сумки кошелек. Банковская карта в его пальцах казалась раскаленной. Феликс сжал тонкий пластик так сильно, что тот едва не хрустнул пополам. В голове пульсировала только одна мысль: «Ты хочешь денег, Хван? Ты их получишь». Он шел по коридору нацеленно, чеканя шаг босыми ногами. Дверь в комнату Хёнджина оказалась незапертой — фатальная деталь, которая кричала о том, что его ждали. Хёнджин стоял посреди комнаты, и от этого зрелища у Феликса перехватило дыхание. Альфа был абсолютно голым, если не считать короткого полотенца, обернутого вокруг бедер. После душа его обесцвеченный «ежик» волос поблескивал под светом настольной лампы, а капли воды медленно лениво скатывались по рельефным татуировкам, подчеркивая каждый изгиб мышц. В воздухе стоял густой аромат дезодоранта, смешанный с природным, тяжелым запахом альфы — мускусом и чем-то горьким. Серые спортивки в зале не врали: размер под полотенцем обещал Феликсу именно то разрушение, которого он жаждал. Феликс шагнул внутрь и с сухим щелчком провернул замок. Пути назад не было. — Забирай, — выплюнул он, швыряя карту. Пластик ударился о грудь Хёнджина и упал к его босым ногам, покрытым сложной вязью татуировок. — Тут хватит на твои «сверхурочные» до самой старости, Хван. Считай, что всё оплачено: и работа руками, и всё остальное, без исключений. Так что будь добр — отработай каждую вону. Феликс резко дернул за узел пояса. Розовый шелк скользнул по плечам и бесформенной лужицей опал у его ног, оставляя омегу полностью обнаженным. В тусклом свете лампы его кожа казалась фарфоровой, а кристалики пирсинга в сосках и пупке вызывающе блеснули, когда он сделал шаг вперед, вплотную к альфе. Хёнджин медленно опустил взгляд на карту у своих ног, а затем снова посмотрел на Феликса. Его лицо оставалось непроницаемым, но ноздри хищно раздулись, улавливая аромат возбужденного омеги. Он не прикоснулся к карте. Вместо этого он медленно поднял руку и обхватил шею Феликса, заставляя того задрать голову. — Вы понимаете, господин Ли, что после такой оплаты... — голос Хёнджина стал низким, вибрирующим рыком, от которого у Феликса подогнулись колени, — ...жаловаться отцу будет поздно? Я ведь выполняю контракты до конца. Хван вывернул кончик полотенца, и оно упало на пол рядом с картой. Феликс сглотнул, глядя на то, что наконец-то было освобождено от ткани. Это была не просто работа. Это была капитуляция, которую они оба ждали слишком долго. Едва омега сделал шаг, пытаясь сохранить иллюзию контроля, альфа перехватил инициативу. Одним резким, отточенным движением он развернул Феликса спиной к себе и с глухим стуком впечатал его лицом в холодное дерево запертой двери. Холод лакированного дерева против обжигающего жара широкой груди Хёнджина — этот контраст заставил Феликса судорожно вздохнуть. Хван действовал по протоколу захвата: одной рукой он намертво зафиксировал обе кисти омеги над его головой, лишая возможности сопротивляться. Вторая рука, грубая и мозолистая, бесцеремонно развела ягодицы. Длинные пальцы Хёнджина вошли внутрь без предупреждения, глубоко, до самых мурашек. Феликс вскрикнул, его тело выгнулось дугой. Сладкий, приторно-цитрусовый запах возбужденного омеги заполнял пространство быстро, и Хёнджин почувствовал, как по ногам Феликса стекает первая смазка. Этот аромат стал последней каплей — заслонки, которые Хван строил пять лет, сорвало с петель окончательно. — Ты так сильно хотел знать, сколько я стою? — прорычал Хёнджин прямо в покрасневшее ухо, больно прикусывая мочку. — Смотри не сломайся, куколка. Я еще даже не начал отрабатывать аванс. Феликс, задыхаясь от унизительного наслаждения, сумел ловко извернуться. В порыве ярости и страсти он замахнулся, чтобы отвесить альфе пощечину, но Хёнджин перехватил его руку в миллиметре от своего лица. Хватка была стальной, на бледном запястье Феликса мгновенно начали проступать багровые следы. Хван подался вперед, прерывая любой протест сокрушительным поцелуем. Это не было лаской — это было клеймо. Феликс застонал в чужие губы, чувствуя, как его напряженная рука бессильно обмякает в пальцах альфы. Хёнджин подхватил его за бедра, приподнимая и заставляя обхватить свою талию ногами. Вход был резким. Феликс уперся позвоночником и затылком в дверь, ловя ртом воздух, пока Хёнджин вколачивался в него на весу. Каждый толчок отзывался звоном в ушах и сладкой болью внизу живота. Хван дышал тяжело, рвано, впитывая запах цитруса, который теперь казался ему единственным смыслом существования. Не разрывая поцелуя, Хёнджин двинулся вглубь комнаты. Его татуированные пальцы до белизны в костяшках впились в бедра Феликса, удерживая его вес. Омега судорожно сжимал широкие плечи альфы, царапая чернильные узоры и плавясь от этой первобытной мощи. Добравшись до кровати, Хван повалил Феликса на матрас, нависая сверху тяжелой, неминуемой тенью. На широкой кровати борьба вспыхнула с новой силой. Феликс, опьяненный близостью, о которой грезил целый месяц, не желал быть просто ведомым. Он рванулся вверх, пытаясь оседлать Хёнджина, обхватил его крепкие бедра своими ногами и впился зубами в татуированное плечо. Его пальцы с острыми ногтями полосовали спину альфы, оставляя ярко-красные борозды прямо поверх черных чернил, словно Феликс пытался пробиться сквозь этот панцирь к самому сердцу. Хёнджин ответил утробным, животным рыком. В его движениях больше не было спецназовской выверенности — только первобытная, накопленная годами ярость. Он легко перехватил инициативу, впечатывая Феликса обратно в матрас своим весом. Сбивчивое, тяжелое дыхание солдата опаляло кожу омеги, а удары тел о матрас глухо отдавались в тишине комнаты. Хёнджин окончательно потерял контроль. Его движения стали дикими, рваными; он вколачивался в растраханное кольцо мышц так, будто пытался выплеснуть в него всю ту палящую боль и песок пустыни, что хранил в себе пять долгих лет. Его губы, жадные и горячие, нашли проколотый сосок Феликса. Хван мучил его языком, оттягивал зубами, и Феликс вздрагивал каждый раз, когда металл штанги с тихим звоном ударялся о зубы альфы. Этот звук — тонкий, металлический впивался в мозг, доводя до экстаза. В какой-то момент Хёнджин резко подался вверх. Его широкая ладонь накрыла горло Феликса, сжимая его властно, но не перекрывая кислород полностью, лишь заставляя омегу запрокинуть голову и смотреть прямо перед собой. Бедра альфы продолжали двигаться в сокрушительном, неумолимом ритме. Феликс распахнул глаза и замер. Прямо над собой он увидел тот самый «мертвый блеск» спецназовца — холодный, пустой взгляд человека, который заглядывал за край бездны. В эту секунду до него дошло: он не просто спит с телохранителем. Он занимается сексом со смертью, которая внезапно решила сжалиться и помиловать его, согрев своим ледяным дыханием. — Смотри на меня, — прохрипел Хёнджин, и его пальцы на горле Феликса напряглись. — Ты хотел этого, Ликс? Ты хотел сойти с ума? Феликс мог только хрипеть и царапать татуированные предплечья, захлебываясь собственными стонами. Карта, брошенная на пол, была забыта. Теперь ценой этой ночи была не кучка денег, а их собственные души, которые они медленно перемалывали друг в друге. Татуировки на теле Хёнджина в неровном свете лампы казались живыми — извивающимися молниями черной бездны, которая медленно, дюйм за дюймом, поглощала Феликса. Омега больше не принадлежал себе. Он был лишь натянутой струной, на которой Хван играл свою симфонию ярости и избавления. Финал наступил внезапно и сокрушительно. Хёнджин накрыл ладонью головку члена Феликса, фиксируя его, в то время как сам продолжал входить в него до самого упора. Каждый толчок альфа проезжался по простате с такой точностью, что у Феликса искры посыпались из глаз. Сорванный крик утонул в подушках. Феликс кончил, изливаясь на свой собственный живот, который судорожно подрагивал после оргазма. Его внутренние мышцы сократились так сильно, обхватывая Хёнджина мертвой хваткой, что у альфы потемнело в глазах. Его контроль, его хваленая спецназовская выдержка — всё рассыпалось в прах. С гортанным, почти болезненным рыком Хёнджин излился внутрь, заполняя омегу до краев, отдавая ему всё то, что копилось пять лет: и боль, и песок, и это внезапное, пугающее тепло. А потом наступила тишина. Та самая «смертельная» тишина, которая бывает только после артобстрела или авиаудара. Хёнджин тяжело рухнул на Феликса, придавливая его своим весом, их пот смешивался, превращаясь в единую влажную пленку. Слышно было только их рваное, свистящее дыхание и бешеное сердцебиение, которое постепенно замедлялось, входя в унисон. Хёнджин не спешил уходить. Он зарылся лицом в изгиб шеи Феликса, вдыхая остатки цитрусового запаха, смешанного теперь с запахом секса и пота. Его пальцы, всё еще сжимающие горло омеги, медленно расслабились, превращаясь в почти невесомое поглаживание. Они лежали в полумраке, не в силах пошевелиться. Феликс смотрел в потолок пустым взглядом, чувствуя, как вытекает чужое семя. Осознание того, что произошло, навалилось тяжелой плитой. Это не было «услугой». Это было чем-то, что навсегда изменило расстановку сил в этом доме. Хёнджин медленно отстранился. Его взгляд снова стал холодным, но в глубине зрачков всё еще догорали угли. Он посмотрел на Феликса — растрепанного, с синяками на запястьях и шее, спермой на животе, и ничего не сказал. Он просто встал, подобрал с пола полотенце и банковскую карту. Пластик блеснул в его руке. Хван посмотрел на карту, затем на Феликса, и аккуратно положил её на прикроватную тумбочку. — Ваша охрана возобновится в пять утра, мне нужно выспаться перед сменой, а вам... — голос Хёнджина был тихим, лишенным красок, но в нем больше не было прежнего безразличия. — ...приведите себя в порядок, господин Ли. Он вышел в ванную, оставив Феликса одного в тишине, которая теперь казалась громче любого взрыва.***
Шум университетской столовой казался Феликсу фоновым белым шумом. Он сидел в центре стола, окруженный шлейфом дорогих духов и звонким смехом друзей, но всё его внимание было сосредоточено на одной точке. Мышцы бедер неприятно, но сладко тянуло при каждом движении — напоминание о ночи, когда его впечатывали в дверь и матрас с яростью вырвавшегося на волю демона. Феликс нарочно не стал надевать шарф или высокую горловину. Его вызывающая рубашка с широким вырезом выставляла напоказ багровый след от чужих пальцев на бледной шее — клеймо, которое он носил с гордостью трофея. — Ликс, ну колись, кто этот счастливчик? — хохотнул кто-то из омег, кивая на отметину. — Судя по синякам, он не из робкого десятка. Неужели тот парень из клуба? Феликс лениво перемешал лед в своем айс-латте. Трубочка с тихим стуком билась о стенки стакана. Он поднял глаза и встретился взглядом с Хёнджином. Альфа стоял в паре метров от стола, сложив руки за спиной. Снова идеальный костюм, снова застегнутые до подбородка пуговицы, скрывающие чернильную бездну его кожи. Он выглядел всё той же непроницаемой скалой, но Феликс видел, как на мгновение сузились лисьи глаза, когда взгляд Хвана упал на синяки, которые он сам же и оставил. — Да, горячий — не то слово, — протянул Феликс, растягивая губы в кривой, торжествующей улыбке. — Настоящий профессионал. Знает, как довести дело до конца, даже если приходится работать... сверхурочно. Он видел, как на шее Хёнджина, прямо над воротником рубашки, едва заметно дернулась жилка. Хван не ответил, не отвел взгляд и не дрогнул, но воздух между ними в эту секунду стал таким плотным, что его можно было резать ножом. Феликс знал, маска телохранителя — теперь лишь формальность для отца и окружающих. Под этим костюмом билось сердце человека, которого он купил и подчинил, сам того не заметив, став его единственным якорем в реальности. И он точно знал, что сегодня, когда в пентхаусе погаснет свет и Бан заступит на пост, дверь в комнату в конце коридора снова окажется незапертой. Потому что аппетит у его «смерти» оказался куда больше, чем любой аванс на карте.
