Вкус текилы и тишина

Девятый класс для Эммы Свон пах сыростью подъезда и дешевым табаком. Они не встречались. Эмма ненавидела это слово, потому что в нем было что-то настоящее, а того, что между ними происходило, она не могла назвать даже отношениями. Нил был просто парнем, который обратил на нее внимание. В новой школе, где она чувствовала себя чужой, это внимание показалось ей спасательным кругом. А Теперь же, этот круг душил ее. И она позволяла. Вот что было самым страшным в воспоминаниях, которые Эмма пережевывала по ночам спустя годы. Она позволяла. Не потому, что хотела. А потому, что не понимала, что у нее есть право не позволять. Каждый раз, когда его рука тянулась к ее талии, она сжималась внутренне, но молчала. Каждый раз, когда он заводил ее в подъезд, она шла за ним, потому что не знала, как сказать «нет» так, чтобы не обидеть его. — Привет, красотка. Его рука, скользкая и настойчивая, ложилась ей на поясницу. В подъезде пахло краской и кошачьей мочой. Эмма стояла, прислонившись спиной к холодной стене, пока Нил возился с пуговицами на своих джинсах. Ей хотелось закрыть глаза, но она боялась даже этого — вдруг он заметит. — Нил, не надо, пожалуйста… — тихо говорила она, пытаясь перехватить его руку. — Здесь же люди могут зайти. — Да никто не зайдет, — выдыхал он ей в шею, даже не поднимая головы. — Просто помоги мне, а? Ну что тебе стоит? Она не помогала. Она просто замирала, превращаясь в стену, пока он делал то, что хотел. А потом, когда все заканчивалось, он поднимал голову и смотрел ей в лицо. — Почему ты не смотришь на меня? — спрашивал он с каким-то детским недоумением. — Эм, ну посмотри на меня. Я очень хочу видеть твои глаза. Но ей было противно. Противно настолько, что к горлу подкатывала тошнота. Она не могла смотреть ему в глаза. Не могла смотреть на его лицо, которое за секунду до этого было у ее живота. Не могла смотреть потому что его губы касались ее груди. Потому что его пальцы находились между ее ног, а ее руки у него в штанах. И она пыталась уйти, сказать что мама зовет, но он настаивал: — Ну что тебе стоит? Посмотри. Я же ничего плохого не делаю. Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь. Что такого? Нам уже по 15! Мы может заниматься чем хотим.  Она смотрела. Потому что не знала, как объяснить, что именно это — самое страшное. Не его руки. А то, что он заставляет ее смотреть после. После всей этой грязи между ними.. Несколько раз она пыталась сказать. Собиралась с духом, подбирала слова. И даже говорила, когда они шли от школы, говорила в переписке, говорила даже в том проклятом подъезде, когда он уже расстегивал ее и свои джинсы. — Нил, пожалуйста. Мне это не нравится. Не делай так больше. Пожалуйста!! Он слушал. Кивал. Говорил: «Я понял, прости, я больше не буду». А на следующий день его рука снова тянулась к ее талии, и он смотрел на нее так, будто разговора никогда не было. Будто она ничего не говорила. Будто ее слова стирались из его памяти, не оставляя даже следа. — Эм, давай ко мне, — сказал он однажды, заметив, как она оглядывается на входную дверь подъезда. — Серьезно. Приходи. Просто полежим, обнимемся. Сегодня я хочу, просто побыть с тобой. И она поверила.. Глупая!!! Наивная девчонка!! Которая так хотела услышать эти слова — «просто побыть с тобой», — что отключила инстинкты самосохранения и вмести с ним свой мозг. Ей казалось, что если он позвал ее к себе домой, значит, что-то меняется. Значит, он действительно хочет быть рядом. Просто быть. Комната Нила была такой же серой, как и он. Они легли на его узкую кровать, и Эмма на минуту даже расслабилась, чувствуя тепло его тела. Ей показалось, что сейчас, наконец, будет то самое — уют, спокойствие, иллюзия нормальных отношений. Но его рука, лежавшая на ее плече, медленно поползла вниз. — Нил, нет, — сказала она, напрягаясь. — Ты же обещал. — Я не могу, — прошептал он, и его голос был хриплым от желания. — Эм, ты просто не понимаешь, как ты выглядишь. Ты слишком красивая. Слишком сексуальная. Я не могу сдержаться, когда ты рядом. Он стал стягивать с нее футболку, и Эмма вдруг почувствовала себя не живым человеком, а куском мяса. Она замерла, глядя в потолок, пока он возился с застежкой ее бюстгальтера. Ей хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Когда он начал расстегивать ее джинсы, она резко села, оттолкнув его. — Я сказала нет, — но ее голос дрожал. — Ну и ладно, — он откинулся на подушку, демонстративно отвернувшись к стене. — Тогда уходи. Эмма шла домой пешком, хотя могла бы доехать на автобусе. Он шла, и чувствовала внутри пустоту. Такую огромную, что, казалось, ее тело — всего лишь тонкая скорлупа. А тошнота подкатывала к горлу сильнее с каждым разом, когда она вспоминала его слова: «Ты слишком красивая». Его комплименты теперь казались фальшивыми, ненастоящими до такой степени, что хотелось кричать. Она больше не хотела быть красивой. Она хотела стать невидимой. Последний месяц их общения стал для Эммы испытанием, которое она не могла объяснить даже самой себе. Нил начал писать ей каждый день. И писал очень странные вещи. «Я сегодня плакал. Потому что мама накричала из-за того, что я не вынес мусор. Я ведь не хотел ее обижать». «Блин опять этот дождь. Ненавижу такую погоду. Из-за этого настроение дерьмовое!! Мне так плохо, Эм». «Представляешь, учительница сказала при всем классе, что я молодец, хорошо ответил. А мне стало так противно! Зачем она меня выделяла? Теперь все будут думать, что я выскочка». «Один чел сказал, что у меня странная улыбка. И что я выгляжу стремно. Я теперь думаю об этом. Почему я такой ужасный?». Эмма читала эти сообщения и не знала, что ответить. Ей было жалко его? Наверное. Но где-то глубоко внутри росло странное, липкое чувство, которое она боялась назвать. Он плакал из-за погоды. Из-за того, что учительница его похвалила. Из-за чужого случайного замечания. А еще он постоянно спрашивал: «Эм, а почему ты со мной общаешься? Я же такой страшный. Ты правда меня любишь? Скажи, что любишь. А то я не верю». Она отвечала. Успокаивала. Говорила, что он хороший. Что все нормально. Что она с ним, потому что хочет быть с ним. Но однажды ночью, перечитывая их переписку, она вдруг поняла. Это не было искренней болью. Это было оружием. Каждое его «мне плохо» требовало от нее очередной порции жалости. Каждый его вопрос «почему ты со мной» заставлял ее доказывать, что она никуда не уйдет. Он высасывал из нее силы, привязывал к себе через чувство вины. Она должна была его жалеть, спасать, успокаивать — и тогда у нее не оставалось сил думать о том, что она сама чувствует. Она представила, что будет через месяц. Через два. Через год. Она будет стоять в подъезде, пока он делает с ней все что хочет. Потом успокаивать его, потому что у него плохой день. Смотреть ему в глаза, когда ей хочется вывернуться наизнанку от отвращения. И каждый раз слышать: «Я не могу сдержаться, ты слишком красивая». В ту ночь она поняла, что скоро будет готова вскрыться. И не фигурально, а буквально! Потому что внутри не останется ничего, кроме пустоты, которую можно будет заполнить только болью. На следующий день она написала ему: «Мы расстаемся Нил». Он обиделся. Обиделся так, будто это ему разбили сердце, а не он месяцами вытирал об Эмму ноги и обращался с ней, как с игрушкой. Его ответ пришел через минуту: «ТЫ ШЛЮХА!! КАК ТЫ ПОСМЕЛА?! Я ТОЛЬКО ОТКРЫЛСЯ ТЕБЕ!!». Но она не ответила. Просто удалила чат и заблокировала номер. Правда… это было только начало ее нового, личного ада. Уже на следующий день она услышала шепот за своей спиной. И в этом шепоте было имя. «Слышали, Свон дала Нилу отворот поворот?» «Да она сама на него вешалась. А теперь строит из себя недотрогу». «Шлюха. Всему классу, поди, уже раздала!». Эмма сидела за партой, сжимая в кулаке ручку, и смотрела в одну точку. Она не оборачивалась. Не оправдывалась. Не плакала. Просто сидела и ждала, когда это закончится. Но это не заканчивалось. Каждый день становился пыткой. Она заходила в класс и чувствовала на себе взгляды, полные презрения. Мальчишки, которые раньше просто не замечали ее, теперь отпускали грязные шуточки, когда она проходила мимо. Девочки отворачивались, боясь, что к ним прилипнет ее позор. Особенно больно было от предательства ее лучшей подруги Авроры. Они сидели за одной партой с первого дня в этой школе. Эмма доверяла ей. Рассказывала про Нила, про то, как ей было страшно и противно. Про то, как она не знала, как сказать «нет». Аврора тогда кивала, обнимала ее, говорила: «Это не твоя вина». А теперь Аврора сидела на переменах с Нилом, смеялась над его шутками. И когда Эмма проходила мимо, отворачивалась, делая вид, что не замечает. Однажды, случайно задержавшись после уроков, Эмма услышала их разговор. Нил, Аврора и еще несколько одноклассников стояли у окна в конце коридора. Эмма замерла за углом, не в силах двинуться дальше. — Она вообще психованная, — говорила Аврора, и в ее голосе было что-то брезгливое. — Сама к нему лезла, а теперь строит из себя недотрогу. Знаешь, сколько она про него рассказывала? Такое впечатление, что она только этого и хотела. — Да я вообще ничего такого не делал, — голос Нила звучал обиженно. — Я был просто добрым. А она решила, что я к ней пристаю. Смешно.  — Она просто истеричка забей на нее, — подытожила Аврора. — Думает, если она такая «ранимая», то ей все должны сочувствовать. Задолбала уже со своей драмой. Нилу еще повезло, что он от нее избавился. Эмма замерла за углом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ей казалось, что сейчас ее вырвет. Она быстро развернулась и пулей вылетела из школы, так и не забрав рюкзак. С этого дня началась паранойя. Каждый смешок за спиной казался направленным на нее. Каждый шепот — новым оскорблением. Она перестала поднимать голову в коридорах, перестала ходить в столовую, сидела в туалете до звонка. По ночам она не спала, прокручивая в голове лица одноклассников. Ей казалось, что весь мир — это стена из стекла, за которой все видят ее насквозь, видят ту самую «шлюху», которой ее и наградили. Она стояла на крыше своей многоэтажки в последний учебный день весны. Ветер трепал ее волосы, а она смотрела вниз, на серый асфальт, усыпанный окурками. Ей казалось, что если сделать шаг, то пустота внутри наконец-то наполнится чем-то — может быть, болью, а может быть, тишиной. Но она не шагнула. Слишком сильно боялась сделать больно маме, которая и так смотрела на нее с тревогой, но вопросов задать не решалась. А может и вовсе не хотела спрашивать. Эмма спустилась с крыши и решила, что просто дотерпит. Дотерпит до экзаменов. Дотерпит до конца года. А потом уйдет и никогда больше не вернется в эту школу. Она сдавала экзамены в состоянии, похожем на анабиоз. Русский язык — на твердую тройку. Математику — еле-еле на троечку, хотя раньше математика была ее сильным предметом. Обществознание — на четверку. Учителя смотрели на нее с недоумением — эта девочка могла лучше. Но никто не спрашивал, что случилось. Никто не спрашивал, почему она сидит у окна с пустым взглядом, почему за полгода превратилась из нормальной ученицы в тень. И только когда последний экзамен был сдан, а в руках оказался аттестат с синей обложкой, Эмма позволила себе выдохнуть. Она шла по школьному коридору в последний раз. Мимо доски объявлений, где кто-то приколол бумажку с ее именем и жирным словом «ШЛЮХА» — она заметила это краем глаза, но даже не остановилась. Мимо кабинета, где Аврора что-то весело рассказывала Нилу — они даже не подняли голов, когда она проходила. Мимо всех этих лиц, которые два года были для нее то единственной опорой, то главной болью. Она вышла на школьное крыльцо, остановилась на верхней ступеньке и глубоко вдохнула. Воздух весной пах иначе, чем осенью пару лет назад, когда она только пришла в эту школу. Он пах свежестью, землей, чем-то новым. Солнце светило ей прямо в лицо, но Эмма не отводила взгляд. Она вдруг почувствовала, как с плеч сваливается невидимый, но такой тяжелый груз. Больше не нужно смотреть в пол, проходя мимо них. Больше не нужно замирать в туалете, пережидая перемену. Больше не нужно чувствовать на себе эти взгляды. Она свободна. Чувство было хрупким, почти невесомым, но оно было. Где-то глубоко внутри, под всей этой болью и стыдом, пробился маленький росток надежды. Эмма не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли когда-нибудь забыть эти полгода. Но она знала одно: эта часть жизни закончена. Она выжила. Она вышла. Эмма спустилась с крыльца и пошла прочь, не оглядываясь. Впервые за очень долгое время она смотрела не себе под ноги, а вперед, по сторонам. Впервые за эти три месяца она смогла позволить себе смотреть по сторонам…