Вкус текилы и тишина

Два года она училась быть невидимой. В колледже никто не знал, кто она и откуда. Эмма не рассказывала о школе, не упоминала одноклассников, не говорила о том, почему выбрала этот колледж, хотя могла поступить в тот, что был ближе к дому. Она просто появилась здесь однажды сентябрьским утром, села на последнюю парту у окна и с тех пор старалась не привлекать к себе внимания. Она носила мешковатые свитера, которые скрывали очертания фигуры, завязывала волосы в низкий хвост, чтобы не привлекать взглядов, и научилась двигаться так, чтобы не оставлять следа. Никто не знал ее истории, и это было главным — чистое полотно, на котором еще ничего не написано. Эмма мало с кем общалась, и даже с теми, кто пытался подойти поближе, держала дистанцию — ровно на расстояние вытянутой руки, не ближе. Она научилась кивать, улыбаться по делу, говорить «спасибо, я сама» и быстро исчезать, как только разговор начинал углубляться. Дома мама иногда спрашивала, осторожно, как будто трогала что-то хрупкое: — Эмма, а почему ты ни с кем не встречаешься? Ты такая красивая девушка, я думала… Она не договаривала. Потому что видела, как дочь каменеет. Как плечи становятся жесткими, взгляд уходит в сторону, а пальцы сжимают край стола так, что кожа на них белеет. Мама быстро перестала задавать этот вопрос, и со временем тема парней в их доме стала чем-то вроде негласного табу — о ней не говорили, как не говорят о болезни, которая может вернуться, если ее потревожить. Эмма думала, что сможет просто доучиться, уехать из этого города, поступить куда-нибудь подальше, где ее никто никогда не найдет, и забыть всё, как страшный сон, который не снится по ночам, потому что ты боишься закрыть глаза. Но прошлое не забывалось. Оно жило где-то в солнечном сплетении, сжималось холодным комком каждый раз, когда какой-нибудь парень слишком пристально на нее смотрел, когда чей-то смех за спиной казался слишком громким, когда в коридоре кто-то шептался и вдруг замолкал при ее приближении. Она знала, что это паранойя. Знала, что здесь никто ничего о ней не знает. Но тело помнило. И память была не в голове — она была в мышцах, в напряжении плеч, в привычке опускать взгляд, проходя мимо группы людей. На втором курсе, в кафетерии, она сидела одна за столиком у окна, как всегда. Перед ней стоял остывший кофе — она забыла про него уже полчаса назад, уставившись в стекло, за которым медленно серело зимнее небо. На подоконнике собралась тонкая полоска влаги от испарений, и Эмма машинально водила по ней пальцем, оставляя прозрачные дорожки. В кафетерии было шумно — звон посуды, гул голосов, стук стульев. Кто-то смеялся в углу, кто-то спорил о зачетах, кто-то громко жаловался на преподавателя. Эмма слушала этот шум, как слушают музыку на фоне, не вслушиваясь в слова, позволяя ему быть просто белым шумом, который заполняет тишину вокруг. Она заметила новую девушку не сразу. Та сидела за столиком в компании Руби и Эшли — девчонок, с которыми Эмма иногда пересекалась. Руби училась с ней в одной группе, и они иногда ходили в бар после пар, если Эмма не находила повода отказаться. Эшли училась на экономическом факультете, но часто присоединялась к их компании. Они были из тех людей, с которыми легко — не нужно рассказывать о себе, можно просто сидеть рядом, пить что-нибудь, кивать в нужных местах и делать вид, что ты часть чего-то, даже если внутри ты по-прежнему одна. Новая девушка сидела с прямой спиной, положив руки на стол перед собой — аккуратно, как на собеседовании или на уроке этикета. Короткие, идеально уложенные темные волосы, идеальная осанка, дорогое пальто, которого в этом заведении ни у кого не было — даже преподаватели ходили в более скромных вещах. Эмма подумала, что она похожа на человека, который привык, чтобы на него смотрели. Но не так, как привыкли выскочки или те, кто ищет внимания. А так, как привыкает к этому тот, кто всегда был на виду, кто знает цену взглядам и умеет их контролировать. Девушка слушала что-то, что говорила Руби, и улыбалась ей краешком губ — не искренне, но и не фальшиво. Скорее сдержанно, как человек, не привыкший выдавать эмоции целиком. Но взгляд у нее был тяжелый, изучающий. Темные глаза скользили по кафетерию медленно, цепко, как будто она сканировала пространство, запоминала лица, расставляла всех по местам в своей внутренней картотеке. В этом взгляде было что-то от хищника, который пока не решил, кем для него будет незнакомец — добычей или тем, кого можно не замечать. Эмма отвела глаза первой. Ей не нравилось, когда на нее смотрели слишком пристально. Она вернулась к своему остывшему кофе, сделала глоток — горький и холодный, — и поморщилась. Надо было давно встать и уйти, но почему-то ноги не слушались. Или не хотелось идти в пустой коридор, где эхо шагов разносится слишком громко, и кажется, что ты одна во всем здании. Через минуту она услышала шаги и шум пересаживаемых стульев. Эмма подняла голову как раз в тот момент, когда Руби уже плюхнулась на стул напротив, оперев локти на стол и растянув губы в своей обычной широкой улыбке. — Эмма, привет! — голос у Руби был громким, как всегда, она вообще была из тех людей, которые не умеют говорить тихо. — Чего ты тут одна сидишь? Иди к нам, мы тебя уже заждались. — Да я… — начала Эмма, но договорить не успела. Эшли уже подошла сбоку, схватила ее стакан с кофе и, не спрашивая разрешения, понесла к своему столику. Эмма могла бы воспротивиться, сказать, что ей и тут хорошо, но она знала, что это бесполезно. Руби и Эшли были из тех, кто не принимает отказов, и Эмма давно смирилась с тем, что иногда ее выдергивают из одиночества, даже когда она этого не хочет. — Не выдумывай, — бросила Эшли через плечо. — Ты вечно одна, как сыч. Пойдем, познакомишься с нашей новой знакомой. Эмма поднялась со своего места, чувствуя, как привычное напряжение сковывает плечи. Она механически поправила рукав свитера — слишком длинный, он все время сползал на пальцы, — и двинулась за Эшли, стараясь ступать тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. Она села на краешек стула, ближе к выходу, чтобы в любой момент можно было встать и уйти, и обвела взглядом компанию. Руби заняла место напротив, Эшли пристроилась рядом с ней, оставив для Эммы стул рядом с новой девушкой. Эмма бросила на Эшли быстрый взгляд — та улыбнулась как ни в чем не бывало, и Эмма не поняла, было ли это случайностью или Эшли специально подсунула ее поближе к незнакомке. Впрочем, какая разница. — Это Реджина, — представила Руби, кивнув на темноволосую девушку. — Перевелась к нам из другого города. Учится на экономическом вместе с Эшли. Так Реджи, а это Эмма. Мы с ней иногда в бар ходим, она нормальная, только тихая. — Не то слово, — хмыкнула Эшли. — Иногда кажется, что она вообще без голосовых связок родилась. — Я не без голосовых связок, — ровно сказала Эмма, и Эшли рассмеялась, довольная, что добилась хоть какой-то реакции. Темные глаза смотрели пристально, почти бесцеремонно. Реджина рассматривала Эмму с тем же спокойным вниманием, с каким за секунду до этого рассматривала весь кафетерий, но в этом взгляде не было насмешки. Не было того оценивающего скольжения, к которому Эмма привыкла — когда смотрят на одежду, на лицо, на фигуру, делают выводы и сразу же ставят на полку: своя, чужая, интересная, можно не замечать. Реджина смотрела иначе. Она смотрела так, будто пыталась прочитать что-то, скрытое под слоями свитеров и опущенных плеч. И это почему-то не пугало. Или пугало, но по-другому. — Реджина Миллс, — сказала она, протягивая руку через стол. Ладонь у нее оказалась прохладной, пальцы длинными и уверенными. Рукопожатие было твердым, но не агрессивным — просто четким, как у того кто, который знает, что такое уважение к личным границам и не собирается их нарушать. Эмма вдруг поймала себя на мысли, что пожимает руку Реджине дольше, чем нужно, и быстро убрала ладонь, опустив взгляд на свой кофе, который Эшли предусмотрительно поставила перед ней. — Эмма Свон, — ответила она, хотя Реджина уже знала ее имя. Повисла пауза. Руби и Эшли переглянулись с каким-то пониманием, которое было им одним. Эмма почувствовала, как краснеет, хотя причин для этого не было. Она взяла стакан с кофе, сделала глоток — он уже совсем остыл, горький и противный, — и поставила обратно, не зная, куда деть руки. — Ты всегда такая серьезная? — спросила Реджина, и в ее голосе не было насмешки. Скорее любопытство. Спокойное, ровное, без нажима. — Она всегда такая, — ответила за Эмму Руби. — Привыкай. Иногда начинает говорить, но редко. Зато если начинает, лучше слушать. — Я умею говорить, — тихо возразила Эмма, чувствуя, как уголки губ непроизвольно дергаются вверх. Она не улыбнулась, но это было близко. Ближе, чем обычно. — Я не сомневаюсь, — сказала Реджина, и в уголках ее глаз появилась едва заметная морщинка — может быть, улыбка, а может быть, просто отсвет лампы. Эшли тем временем достала телефон и что-то быстро набирала, периодически поглядывая на Руби. Те переглянулись, и Руби кивнула с таким видом, будто они только что решили что-то важное. — Слушайте, — сказала Эшли, откладывая телефон. — А давайте сегодня в бар сходим? Давно не собирались. Реджина еще не была в нашем любимом месте. — Я за, — тут же отозвалась Руби. — У меня и у Эммы пары до трех, а потом свобода. Эмма почувствовала, как внутри все сжалось. Она могла бы сказать «нет», у нее всегда было полно отговорок: устала, нужно к экзамену готовиться, мама просила помочь, голова болит. Руби и Эшли привыкли к ее отговоркам про бар и редко настаивали по этой теме. Но сегодня почему-то слова застряли в горле. Она опустила взгляд на свой остывший кофе, на тонкую пленку, которая образовалась на его поверхности, и неожиданно для себя провалилась в воспоминание, которое, казалось, уже успело покрыться коркой времени, но под ней по-прежнему было живым и кровоточащим. **Та комната. Серая, пыльная, с зашторенными окнами, которые Нил никогда не открывал. Эмма помнила каждую деталь: грязный ковер на полу, пустые бутылки из-под газировки на тумбочке, запах несвежего постельного белья. Она согласилась прийти к нему домой. По глупости. По наивности. Потому что он сказал: «Просто посидим, фильм посмотрим». И она поверила. Как верила каждый раз, когда он обещал, что ничего не будет. Но все было. Он начал раздевать ее почти сразу, как только закрылась дверь. Не спрашивая. Не останавливаясь. Эмма помнила, как стояла посреди комнаты, чувствуя себя манекеном, пока он стягивал с нее футболку, расстегивал джинсы, снимал бюстгальтер. Она хотела сказать «нет», но слова застревали где-то в горле, потому что она сама согласилась прийти. Сама перешагнула порог. Значит, думала она тогда, значит, у нее нет права отказываться. Он раздел ее до трусов. Потом разделся сам — быстро, будто боялся, что она передумает. И посадил ее на себя. Эмма сидела сверху, чувствуя его возбуждение через тонкую ткань своих трусов, которые были единственным, что их разделяло. Она смотрела в сторону, на стену, на грязный плинтус, на пыльный торшер в углу — куда угодно, только не на него. А его руки скользили по ее бедрам, талии, груди, и он тяжело дышал, иногда выдыхая: «Какая же ты красивая». Она не чувствовала себя красивой. Она чувствовала себя вещью. Предметом. Чьим-то инструментом для получения удовольствия. Потом он сказал: «Встань на колени». Эмма замерла. Она не сразу поняла, чего он хочет, а когда поняла, внутри все оборвалось. — Нет, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но тверже, чем обычно. — Этого не было в договоренности. — Ну Эм, — протянул он, и в его голосе прозвучала знакомая нотка обиды. — Ну пожалуйста. Я же для тебя стараюсь. Ты же хочешь, чтобы мне было хорошо? Она не хотела. Она хотела одного — чтобы все закончилось. Чтобы она могла встать, одеться и уйти, и никогда больше не возвращаться в эту комнату. Но он начал давить на ее голову сверху с такой силой что бы ее не то что согнулись, а скорее сломались бы. И тут Эмма увидела то, что ей совсем не хотелось видеть. Потом до нее донесся запах. Она до сих пор помнила его — тяжелый, тошнотворный, противно сладкий, не живой, въедающийся в ноздри. Он ударил в нос, поднялся к горлу, и ее чуть не вырвало прямо там, на его грязный ковер. Она зажала рот рукой, чувствуя, как к глазам подступают слезы не от обиды, а от физического отвращения. — Я не могу, — прошептала она, отворачиваясь. — Нил, я не могу. Он смотрел на нее несколько секунд — неподвижно, тяжело, с каким-то странным выражением, которое она не умела тогда прочитать. А потом отвернулся к стене и бросил: — Ладно, тогда уходи, раз я заставляю тебя делать то что все делают без слов. Она одевалась дрожащими руками, чувствуя, как трусы противно липнут к телу. Пуговицы не слушались, молния заела, и она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Нил даже не смотрел в ее сторону. Он лежал на кровати, уставившись в телефон, и молчал. Она шла домой пешком, хотя могла бы доехать на автобусе. Шла по темным улицам, обхватив себя руками, и в голове билась одна мысль.. *Это не то, чем я хочу заниматься в пятнадцать лет. Не так. Не с ним. Не в этой серой комнате, где пахнет пылью и чужим потом. Не на коленях на грязном ковре. Не с этим запахом, который, казалось, въелся в мою одежду и кожу.* Она хотела, чтобы кто-нибудь сказал ей, что она имеет право отказаться. Что она не обязана. Что ее тело принадлежит только ей. Но рядом никого не было. А внутри — только стыд и пустота, которые она понесет с собой дальше, потому что рассказать об этом было невозможно. Стыдно. Стыдно даже думать об этом. Стыдно, что она вообще туда пошла. Стыдно, что позволила. Стыдно, что не закричала, не убежала, не ударила его. Стыдно…** — Ну, Эм? — голос Руби выдернул ее из воспоминаний, как холодная вода из сна. — Идешь? Эмма моргнула, возвращаясь в реальность. Она снова сидела в кафетерии, перед ней стоял остывший кофе, а напротив — Руби, Эшли и новая девушка с темными волосами, которая смотрела на нее с каким-то странным, внимательным спокойствием. Эмма не знала, сколько времени прошло — секунда или минута. Но по тому, как Руби наклонила голову, ожидая ответа, поняла, что задумалась дольше, чем следовало бы. В голове все еще звенело то воспоминание, но сквозь него пробилась другая мысль, более приземленная и циничная: «Алкоголь не помешает». Ей нужен был способ погасить этот внутренний шум, который возвращался каждый раз, когда она оказывалась в компании. Тот самый шум, который шептал: «Ты шлюха. Все против тебя. Все знают». Алкоголь не лечил, но хотя бы притуплял. Заставлял мысли течь медленнее, а тело — расслабляться. Позволял на несколько часов забыть о том, что было, и о том, что, возможно, еще будет. — Ладно, — сказала она, не глядя на них. — Приду. Руби хлопнула в ладоши с довольным видом, а Эшли уже начала что-то быстро печатать в телефоне, наверняка предупреждая кого-то из знакомых, что сегодня будет компания. Эмма подняла взгляд и встретилась глазами с Реджиной. Та смотрела на нее с тем же спокойным вниманием, но теперь в уголках губ застыла едва заметная полуулыбка. Не насмешливая, нет. Скорее… заинтересованная. Как будто она заметила что-то, чего не заметили другие, и это что-то ее зацепило. — Отлично, — сказала Реджина, и в ее голосе прозвучало что-то, отчего у Эммы по спине пробежали мурашки. — Встречаемся в шесть? — У «Кроличьей Норы», — подтвердила Руби. — Эмма знает, мы там всегда собираемся. — Буду ждать, — ответила Реджина, и эти два простых слова прозвучали так, будто они предназначались только Эмме. Эмма кивнула, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и тревога. Она снова опустила взгляд на свой кофе, делая вид, что допивает его, хотя на самом деле просто не знала, куда деть лицо. Щеки горели, дыхание сбилось, а в голове все еще крутились обрывки того серого дня — грязный ковер, тяжелый запах, собственный стыд, который, казалось, никогда не смыть. Но сейчас, здесь, в этом шумном кафетерии, рядом с людьми, которые не знали ее прошлого, этот стыд был немного тише. Или Эмме просто хотелось в это верить. Весь день прошел на автомате. Пары слились в один сплошной гул голосов, и Эмма плыла по этому потоку, как щепка по реке, позволяя течению нести себя, не прилагая усилий. Первая пара была по колористике — предмет, который она когда-то любила. Преподавательница, невысокая женщина с вечно съезжающими на нос очками и вечно недовольным голосом, показывала на проекторе слайды с рекламными макетами и разбирала чужие ошибки с таким энтузиазмом, будто речь шла о преступлениях против человечности. — Посмотрите на это, — она ткнула указкой в экран, где красовался постер для какой-то кофейни. — Кислотно-зеленый на фоне фиолетового. Кто это вообще одобрил? Глаз режет, текст нечитаемый, никакой иерархии. Вы должны понимать, что цвет — это не просто «мне нравится этот оттенок». Цвет — это инструмент коммуникации. Вы выбираете палитру, и она уже говорит с клиентом до того, как он прочитает хоть одно слово. Что говорит эта палитра? «Я безвкусная кофейня, где кофе варят из опилок». Пожалуйста, не будьте такими. Кто-то в аудитории хихикнул. Эмма сидела на своем привычном месте — у окна, на последнем ряду рядом с Руби, где удивительно, но можно было оставаться незамеченной. Она механически записывала что-то в тетрадь, но перед глазами стояла не таблица сочетаемости цветов, а серые стены той комнаты, грязный ковер, его руки, которые она чувствовала до сих пор, если слишком долго не двигалась. Она нажала ручкой на бумагу сильнее, чем нужно, и кончик сломался, оставив жирную кляксу. Эмма выругалась про себя, достала запасную ручку из сумки и продолжила писать, не поднимая головы. Вторая пара была по основам маркетинга в дизайне. Преподаватель — молодой мужчина, который пытался казаться своим в доску и оттого говорил слишком громко и слишком часто употреблял слово «кейс» — рассказывал о том, как правильно презентовать себя клиенту. — Вы должны понимать, — вещал он, расхаживая между рядами, — что вы продаете не картинку. Вы продаете решение проблемы. Клиент приходит к вам не за тем, чтобы вы нарисовали ему красивую открытку. Клиент приходит, потому что у него не работает реклама, не растут продажи, не узнают бренд. Вы — тот самый человек, который возьмет его бизнес и сделает его видимым. Поэтому ваша задача — не просто сидеть и ждать вдохновения. Ваша задача — уметь слушать, слышать и переводить потребности клиента на язык визуальных образов. Он остановился прямо рядом с партой Эммы, и она инстинктивно съежилась, надеясь, что он не заметит, как она уставилась в одну точку уже минут десять. — Вот вы, — он посмотрел на девушку слева от нее. — Представьте, что к вам приходит клиент и говорит: «Мне нужен логотип. Я не знаю, какой. Просто сделайте красиво». Что вы будете делать? Руби что-то ответила, но Эмма не слушала. Она смотрела на свои руки, лежащие на парте, и думала о том, что клиент — это не самое страшное, что может к тебе прийти и сказать: «Просто сделай, я не знаю, что мне нужно, но я хочу, чтобы это было». Нил говорил почти так же: «Просто побудь со мной, я не знаю, что я хочу. Просто будь рядом». И каждый раз «просто» оборачивалось чем-то, о чем она не просила. Эмма сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала вернуться в реальность. Она разжала руки, посмотрела на красные полумесяцы, которые оставили ногти, и снова взяла ручку, делая вид, что записывает лекцию. Третья пара была практической. Нужно было доделывать проект по фирменному стилю для вымышленного кафе. Эмма работала на ноутбуке, открыв Adobe Illustrator, но палитра цветов, которую она подбирала еще неделю назад, теперь казалась ей чужой. Основной цвет — мягкий терракотовый, дополнительный — приглушенный оливковый. Она смотрела на эти квадратики на экране и не понимала, почему выбрала именно их. Может быть, потому что они напоминали ей осень? Осень, когда все уже закончилось. Когда она шла по улице в колледж и впервые за полгода почувствовала, что может дышать. Она подвинула ползунки, меняя оттенки, но потом отменила изменения и вернула исходные. Не нужно сейчас об этом думать. Просто закончить проект, сдать, получить зачет и забыть. Рядом с ней сидела девушка по имени Белль, с которой они иногда перебрасывались парой фраз на парах. Френч заглянула в ее экран и одобрительно кивнула: — Красиво. Очень тепло. Я бы пошла в такое кафе. — Спасибо, — ответила Эмма, чувствуя, как уголки губ дергаются в подобии улыбки. Эта девушка была для Эммы одной из тех, с кем легко — она не задавала лишних вопросов, не пыталась залезть в душу, просто иногда что-то говорила, и этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем уж одинокой. — У тебя хорошо с цветом, — добавила она. — Я вот вечно мучаюсь с подбором, а у тебя всегда гармонично. — Просто практика, — пожала плечами Эмма. — Преподавательница говорит, что цвет — это язык. Нужно просто выучить грамматику. — Ну, у меня с этой грамматикой как с китайским, — хмыкнула Белль и вернулась к своему экрану. Эмма снова уставилась на свою работу. Терракотовый. Оливковый. Безопасные, спокойные, не провоцирующие цвета. Цвета, которые не кричат, не привлекают внимания, не заставляют смотреть. Она вдруг подумала, что выбрала их неслучайно. Она вообще всегда выбирала такие — незаметные, уютные, теряющиеся на фоне других. Цвета невидимости. Последние минуты пары тянулись медленно. Эмма сохранила файл, закрыла ноутбук и посмотрела в окно. За стеклом серело зимнее небо, по подоконнику стекали капли тающего снега, и она машинально провела по ним пальцем, оставляя прозрачную дорожку. — До завтра, — сказала Лейла, собирая вещи. — Да, пока, — ответила Эмма, не глядя на нее. Она осталась сидеть, когда аудитория почти опустела. Ей нужно было собраться с мыслями перед дорогой домой, перед тем, как ехать, переодеваться, мыть голову, а потом идти в этот бар, где она будет сидеть и пить, пока мысли не затуманятся настолько, чтобы перестать ее мучить. Она достала телефон, посмотрела на время. Час езды домой, час на сборы, потом еще минут двадцать до бара. Она успеет. Или не успеет, и тогда можно будет сказать, что она передумала, осталась дома, забилась в угол и просто смотреть в потолок, как она делала много раз. Но она знала, что пойдет. Потому что алкоголь не помешает. Потому что внутри слишком громко, а там, в баре, музыка и голоса заглушат этот шум. Потому что если она снова откажется, то останется одна с воспоминаниями, которые ждут ее дома, в тишине ее комнаты. Эмма поднялась, надела рюкзак, накинула куртку и вышла в коридор. Шаги гулко разносились по пустому этажу, и она шла быстро, почти бегом, чтобы не слышать это эхо, которое всегда казалось ей чужим — будто кто-то идет следом, будто кто-то наблюдает за ней и ее жизнью с самого рождения. На выходе из колледжа она остановилась на секунду, глубоко вдохнула холодный воздух и посмотрела на серое небо. Где-то там, за облаками, скрывалось солнце, но Эмма давно перестала его искать. Она пошла к остановке, чувствуя, как в кармане куртки вибрирует телефон. Она вытащила его, и посмотрела на экран. Руби написала в общий чат: «Напоминаю, в 6 у Кроличьей Норы! Жду всех!!». Эмма сунула телефон обратно, не отвечая.