Вкус текилы и тишина

После той ночи в баре Реджина стала частью их коллектива. Это случилось как-то само собой — без обсуждений, без официального «ты теперь с нами». Просто на следующий день в кафетерии Реджина уже сидела за одним столиком с Руби и Эшли, а в их общем чате, где обычно обсуждали, куда пойти после учебы, появился новый номер с именем «Реджина Миллс». Руби добавила ее сама, даже не спросив у остальных, Эшли только пожала плечами, а Эмма промолчала. Эмма до сих пор не знала, как объяснить ту странную сцену на остановке. Она перебирала в голове возможные варианты, прокручивала их снова и снова, но каждый раз упиралась в стену. Может, Реджина действительно жила рядом и пошла пешком. Может, она вызвала такси, пока Эмма садилась в автобус. Может, она просто хотела побыть одна на холодной остановке, потому что иногда тишина нужна даже тем, кто не выглядит сломленным. Эмма не знала. И в конце концов решила, что спрашивать не будет. Не потому, что ей не было любопытно. А потому, что задавать вопросы означало открывать дверь, а открывать двери она разучилась два года назад, когда поняла, что за любой дверью может оказаться очередной Нил, очередной подъезд, очередное «ты слишком красивая», после которого хочется содрать с себя кожу. Проще было молчать. Проще было делать вид, что ничего странного не произошло. Проще было забыть, как Реджина сидела на пустой остановке и смотрела вслед уходящему автобусу, не двигаясь, не пытаясь встать, как будто знала, что он не вернется. Эмма забыла. Или сделала вид, что забыла. В конце концов, у нее был большой опыт в этом — делать вид, что ничего не было. Их факультеты находились в разных корпусах — у Эммы был графический дизайн в новом здании с высокими потолками и огромными окнами, выходящими во внутренний двор, а у Реджины — экономический в чуть более старом корпусе через дорогу, стеклянном и холодном, похожем на офисный центр. Они пересекались только в кафетерии, который стоял ровно посередине, и иногда в коридорах главного корпуса, где проходили общие лекции по иностранному языку и философии. Но Реджина умудрялась появляться там, где была Эмма, с такой частотой, что это переставало казаться случайностью. — Ты сегодня опять без кофе? — спросила Реджина, появляясь за спиной Эммы в очереди в кафетерий. Эмма вздрогнула. Она не слышала шагов — Реджина двигалась бесшумно, как кошка, и каждый раз это заставало ее врасплох. — У меня есть вода, — ответила Эмма, не оборачиваясь. — Вода не помогает проснуться, — Реджина обогнала ее, встала рядом, и Эмма почувствовала знакомый запах духов — что-то цветочное, но с горчинкой, не приторное. — Я и так проснулась, — буркнула Эмма, хотя спала она в ту ночь от силы часа три. Реджина ничего не сказала, только бросила быстрый взгляд на ее лицо — на круги под глазами, на бледность, на то, как Эмма кусает губу, чтобы не зевнуть. Потом повернулась к кассиру и сказала: — Два латте. Один с ванилью, один обычный. — Я не просила, — сказала Эмма, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. — Я знаю, — Реджина протянула карту терминалу. — Это тебе за тот раз, когда ты угостила меня водой в баре. — Это была простая вода, — Эмма скрестила руки на груди. — Она ничего не стоила. — Значит, теперь мы в расчете, — Реджина взяла два стакана, один протянула Эмме, и в ее глазах мелькнула едва заметная улыбка. Эмма взяла кофе, потому что спорить было глупо, а кофе с молоком действительно пах лучше, чем ее обычный американо. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по груди, прогоняя остатки ночного холода, который въелся в кости. — Ты всегда такая настойчивая? — спросила она, идя к своему обычному столику у окна. — Только когда вижу, что человеку нужно, а он не просит, — ответила Реджина, садясь напротив. Эмма хотела сказать что-то колкое в ответ, но слова застряли в горле. Она посмотрела в окно, на серое небо, на мокрый снег, который падал на подоконник и сразу таял, и вдруг подумала: *Почему она не оставляет меня в покое?* Но вопрос прозвучал в голове не с раздражением, а с чем-то другим — с темным, давно забытым чувством, которое Эмма боялась называть даже про себя. Реджина не лезла с разговорами, не пыталась выведать что-то. Она просто сидела напротив, пила свой кофе, листала ленту в телефоне, иногда что-то рассказывала — о своих парах, о преподавателе по макроэкономике, который «ведет себя так, будто мы все должны знать формулу Фишера наизусть с пеленок», о том, как в общежитии опять опять появились слухи про то как залили соседей сверху, а комендантша делает вид, что ничего не происходит. Эмма слушала, кивала, иногда отвечала односложно, и каждый раз ждала, когда Реджина устанет, поймет, что ей нечего здесь ловить, и уйдет. Но Реджина не уходила. Она допивала свой кофе, смотрела на часы и говорила: — Мне пора, у меня пара через десять минут. — Потом поднималась, поправляла пальто и добавляла: — Увидимся. И это «увидимся» звучало не как вежливость, а как обещание. И Эмма знала, что они действительно увидятся — в кафетерии, в коридоре, на общей лекции по философии, где Реджина всегда садилась на соседнее место, хотя аудитория была огромной и свободных мест хватало. И даже не смотря на то что с Эммой сидела Руби. — Почему ты всегда садишься рядом? — спросила Эмма однажды, когда они выходили с философии. Лекция была по Канту, и Эмма почти ничего не запомнила — она смотрела в окно, на голые деревья, и думала о том, что через два года можно будет переехать в другой город, уехать, начать все с чистого листа. Но потом Реджина подвинула к ней свой конспект и тихо сказала: «Вот основные тезисы, если хочешь можешь сфотографировать». И Эмма сфотографировала, потому что готовиться к экзамену все равно нужно было, а свои записи она вела механически, не вникая в смысл. — Потому что место хорошее, — Реджина пожала плечами, и в ее голосе прозвучала та же спокойная уверенность, которая появлялась, когда она говорила что-то, что не было правдой, но и ложью не было. — У окна, свет падает правильно. И ты не мешаешь. — Я не мешаю, потому что я молчу, — уточнила Эмма. — Ты не мешаешь, потому что ты есть, — поправила Реджина, и Эмма остановилась как вкопанная. Она смотрела на Реджину, пытаясь понять, шутит та или говорит серьезно, но лицо Реджины было спокойным, только в уголках губ застыла едва заметная полуулыбка. Эмма отвела взгляд первой, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Ты странная, — сказала она, идя дальше по коридору. — Я знаю, — ответила Реджина, легко догоняя ее. — Мне часто говорят. — И тебя это не смущает? — А должно? Эмма не нашла, что ответить. Она никогда не встречала людей, которые так спокойно относились к своей странности. Она сама всю жизнь пыталась быть нормальной, незаметной, такой, чтобы никто не смотрел, не оценивал, не делал выводов. А Реджина, казалось, жила по другим правилам. И Эмма не понимала, почему Реджина относится к ней так тепло. Она не давала для этого никаких поводов. Она была холодна, замкнута, отвечала односложно, избегала зрительного контакта и никогда не начинала разговор первой. Она была тем самым человеком, от которого обычно отстают после первой же попытки заговорить. Так было всегда. В школе — после того как все случилось, никто не пытался с ней общаться, кроме Авроры, и та в итоге оказалась предательницей. В колледже — люди быстро понимали, что от нее не добиться больше двух слов, и оставляли в покое. Но Реджина не отставала. Она подходила снова и снова, и в ее глазах не было жалости — жалость Эмма ненавидела, потому что она напоминала ей о том, что она жертва. В глазах Реджины было что-то другое. Упорство? Любопытство? Эмма не знала. Она не умела читать людей, которые не хотели для нее ничего плохого. С теми, кто хотел плохого, было проще — они говорили прямо: «шлюха», «истеричка», «сама виновата». А Реджина говорила: «Ты сегодня пила воду?», «Ты не ела с утра, я права?», «Дай я посмотрю твой проект, у тебя всегда хорошо с цветом». Однажды, когда они снова сидели в кафетерии, Эмма не выдержала. — Почему ты это делашь? — спросила она, глядя в свой стакан с латте, который Реджина снова поставила перед ней, даже не спросив. — Делаю что? — Реджина подняла бровь. — Ну… — Эмма запнулась, подбирая слова. — Кофе покупаешь. Спрашиваешь, спала ли я. Сидишь рядом. Ты же на экономическом, у тебя свои дела, свои знакомые. Зачем тебе… это? Она обвела рукой пространство между ними, обозначая что-то неопределенное — их странные, односторонние отношения, в которых она ничего не давала, а Реджина почему-то продолжала давать. Реджина молчала несколько секунд, и Эмма чувствовала, как ее взгляд скользит по ее лицу, как будто пытается прочитать что-то между строк. — А почему бы и нет? — наконец ответила Реджина, и ее голос звучал спокойно, почти беззаботно. — Потому что я… — Эмма замолчала.  *Потому что я не даю повода. Потому что я холодная, как рыба. Потому что от меня нет ничего, кроме молчания и неловкости. Потому что я не умею быть другом, я не умею быть подругой, я не умею быть ничьей, кроме той, которую можно использовать и выбросить.* — Потому что ты что? — Реджина наклонила голову, и в ее глазах мелькнуло что-то, чего Эмма не смогла прочитать. — Ничего, — сказала Эмма, отворачиваясь к окну. — Забудь. Она допила кофе, чувствуя, как внутри все кипит от невысказанных слов. Зачем она спросила? Зачем открыла рот? Теперь Реджина будет думать, что ей есть до этого дело. Что Эмме важно, зачем она это делает. А Эмме не должно быть важно. Не должно. Но было важно. Эмма стала реже ходить с девочками в бар. Сначала она пропустила один раз — сказала, что болит голова, и это была правда, потому что голова болела у нее почти всегда. Потом второй — нужно готовиться к экзамену по типографике, и это тоже было правдой, потому что экзамен действительно был, хотя подготовка к нему ограничилась получасом чтения конспектов перед сном. Потом третий — без объяснений, просто написала в чат: «Я сегодня не приду», и отключила уведомления, чтобы не видеть вопросов. Руби написала: «Ну ты чего? Опять?» Эшли: «Может, в следующий раз?» Реджина: «Хорошо. Отдыхай». Эмма прочитала это сообщение утром, когда включила телефон. Одно слово — «хорошо». Без давления, без обид, без попыток переубедить. И это было хуже всего. Если бы Реджина спросила «почему», Эмма смогла бы придумать отговорку, соврать, сделать вид, что все нормально. А так — просто «хорошо». Как будто Реджина знала, что Эмма не придет. Как будто она понимала, что иногда человеку нужно спрятаться, и не видела в этом ничего личного. Но это было личное. Эмма пряталась не от Руби и Эшли. Она пряталась от Реджины. Потому что Реджина была опасна. Не так, как Нил — тот был опасен своей грубой силой, своими руками, которые не слышали слова «нет». Реджина была опасна иначе. Она была опасна тем, что заставляла Эмму хотеть говорить. Хотеть открыться. Хотеть ответить на ее вопросы, рассказать ей о том, что случилось, о том, почему она просыпается по ночам в холодном поту, почему не может смотреть в глаза, когда кто-то подходит слишком близко. И это желание пугало Эмму больше, чем любые руки в подъезде. Потому что если она откроется, а Реджина уйдет — как ушла Аврора, как ушли все, — она не выдержит. У нее просто не останется сил начинать заново. Лучшим вариантом было не начинать вовсе. Она сидела в кафетерии одна, как раньше, с остывшим американо, которое пила через силу, и смотрела в окно. За стеклом шел снег — крупный, медленный, ленивый. Он падал на подоконник, таял, оставляя мокрые разводы, и Эмма машинально водила по ним пальцем, стирая их, как стирала свои следы везде, где появлялась. — Можно? — раздался голос над ухом. Эмма подняла голову. Реджина стояла с подносом, на котором стояли две чашки — одна с черным кофе, другая с чем-то светлым, с молоком. На ней была та же черная водолазка, что и в день знакомства, и Эмма вдруг подумала, что Реджина вообще часто носит черное, будто пытается слиться с тенью, хотя при ее внешности это было невозможно. — Тут же свободно, — сказала Эмма, кивая на пустые стулья вокруг. — Я хочу сесть с тобой, — Реджина не спрашивала. Она ставила поднос на стол и садилась напротив, даже не дожидаясь ответа. — Ты уже две недели не ходишь в бар, — сказала она, пододвигая одну из чашек к Эмме. Латте. Конечно, латте. — Учусь, — коротко ответила Эмма, отодвигая чашку обратно. — У меня американо есть. — Которое ты не пьешь, — Реджина подвинула латте обратно, и в ее голосе появилась нотка упрямства, которую Эмма раньше не замечала. — Пей. Оно остынет. — Я не просила. — Я знаю. Но американо ты никогда не выпиваешь даже до половины, а латте тебе нравится. Они смотрели друг на друга через стол, и Эмма чувствовала, как внутри закипает что-то — раздражение, смешанное со странным, почти забытым чувством, которое она не могла назвать. — Почему ты не отстанешь? — спросила она, и голос дрогнул на последнем слове, выдав больше, чем она хотела. Реджина молчала несколько секунд, и в ее глазах мелькнуло что-то, отчего у Эммы перехватило дыхание. Не жалость. Не любопытство. Что-то более тяжелое, более глубокое, что Эмма не могла прочитать, потому что никогда не видела этого раньше. — Потому что я вижу, — наконец сказала Реджина, и ее голос был тихим, но твердым. — Я вижу, что ты не просто тихая. Что ты прячешься. Что ты боишься. И я не знаю, чего именно, но я вижу, что тебе больно. И я не могу просто… пройти мимо. Эмма смотрела на нее, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Она хотела сказать что-то колкое, оттолкнуть, сделать вид, что Реджина ничего не понимает, что она выдумывает, что у нее нет права лезть в чужую жизнь. Но слова не шли. — Ты не знаешь меня, — выдавила она наконец, и голос прозвучал глухо, почти жалко. — Я хочу узнать, — просто сказала Реджина. Эмма отвела взгляд. Снег за окном все падал, и она смотрела, как он кружится в воздухе, белый, чистый, падающий на серый асфальт. — Зачем? — прошептала она, и в этом шепоте было столько боли, сколько она не позволяла себе показывать годами. Реджина не ответила сразу. Она поднялась, обошла стол и села рядом — не напротив, а рядом, так близко, что Эмма чувствовала тепло ее тела. И это было страшно. И это было… правильно. — Потому что ты не заслуживаешь быть одной, — тихо сказала Реджина. — И я не отступлюсь. Даже если ты будешь отталкивать меня до самого выпуска. Эмма сидела не двигаясь, боясь дышать, боясь повернуть голову, боясь, что если сейчас посмотрит на Реджину, то сломается. Сломается окончательно, и все, что она так долго держала внутри, вырвется наружу, и тогда уже ничего нельзя будет вернуть. Но Реджина не требовала ответа. Она просто сидела рядом, смотрела на снег и ждала. И в этом ожидании не было давления, не было нетерпения. Было только тихое, спокойное присутствие человека, который никуда не уходит. Эмма взяла латте, поднесла к губам и сделала глоток. Кофе был уже почти холодным, но она все равно выпила его до конца, чувствуя, как внутри, в том самом месте, где жила ледяная пустота, что-то начинает оттаивать. Они сидели в тишине, и снег падал за окном, и Эмма впервые за долгое время не чувствовала себя совсем одной.