Вкус текилы и тишина

В баре было шумно, душно и пахло сразу всем — пивом, дешевым виски, женскими духами, мужским потом, жареными крылышками и чем-то сладким, что пролили на пол у стойки и не до конца вытерли. Музыка гремела из колонок, басы отдавались где-то в груди, и голоса смешивались в один сплошной гул, который, как ни странно, действовал на Эмму успокаивающе. В этом хаосе звуков не было места тишине, а в тишине, как она знала, всегда прятались мысли. Они заняли столик в дальнем углу — Руби и Эшли сели с одной стороны, Эмма с другой, а Реджина оказалась рядом с ней, потому что свободное место осталось только там. Эмма заметила это краем глаза, когда снимала куртку и зацепляла ее на крючок вешалки, стоящей рядом с ними. Реджина уже сидела, положив руки на стол, и смотрела на меню с таким видом, будто выбирала не коктейль, а подписывала важный контракт. — Ну, что берем? — спросила Руби, потирая руки. Она явно пришла с конкретной целью — напиться, и Эмма это прочитала по ее глазам, блестящим и немного безумным, как у человека, который всю неделю ждал пятницы. — Я текилу, — тут же сказала Эшли, даже не глядя в меню. — И сразу несколько, чтобы не бегать. — Классика, — усмехнулась Руби. — А ты, Эм? Эмма пожала плечами, чувствуя, как на нее смотрят сразу три пары глаз. Она ненавидела этот момент — когда нужно выбирать, когда нужно что-то о себе сказать, пусть даже такой пустяк, как выбор напитка. — Что-нибудь слабоалкогольное, — ответила она, не глядя на Руби. — Мохито, наверное. — Вечно ты со своим мохито, — хмыкнула Эшли, но без злобы. — Как бабушка. — А ты как алкаш, — тихо отвечала ей Эмма, и Эшли рассмеялась, запрокинув голову. Реджина, которая до этого молча изучала меню, подняла взгляд на Эмму, и в нем мелькнуло что-то похожее на удивление — или интерес. Эмма поймала этот взгляд и тут же отвела глаза, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Не хватало еще, чтобы Реджина решила, что она вообще умеет шутить. Она не умела. Или разучилась. Или просто забыла, как это делается, потому что в последние два года ее юмор сводился к одной шутке: «я в порядке», когда все было с точностью до наоборот. К ним подошла официантка — девушка лет двадцати пяти с усталыми глазами и нацепленным на футболку бейджиком «Анна». Руби сделала заказ, четко и громко: пять шотов текилы, два мохито, и повернулась к Реджине: — А ты что будешь? — Виски, — Реджина даже не посмотрела в меню. — Неразбавленный. Двойной. — Ого, — протянула Руби, приподняв бровь. — Сразу видно, что девушка со вкусом. — Или с тяжелой жизнью, — спокойно ответила Реджина, и Эмма не поняла, шутит она или говорит серьезно. В ее голосе не было иронии, но и жалобы тоже не было. Просто констатация факта, которую можно было истолковать как угодно. Руби и Эшли переглянулись, но ничего не сказали. А Эмма вдруг почувствовала странное, необъяснимое родство с этой девушкой, которую видела второй раз в жизни. «Тяжелая жизнь». Она знала, что это такое. Но Реджина не выглядела так, будто тяжелая жизнь ее сломала. Она сидела с прямой спиной, говорила спокойно, смотрела в глаза. Она была здесь, настоящая, цельная. Эмма завидовала ей этой цельности, сама не понимая, откуда берется зависть. Когда принесли напитки, Руби и Эшли схватили свои шоты, чокнулись и опрокинули в себя одним движением. Руби поморщилась, Эшли, наоборот, довольно облизала губы. — Эм, может, с нами? — предложила Руби, кивая на оставшиеся три шота. — Расслабишься хоть немного. — Я лучше мохито, — Эмма отодвинула от себя стопку с текилой. Она помнила, что бывает, когда пьешь слишком быстро. Как мысли перестают подчиняться, как тело становится чужим, как появляется иллюзия, что ты можешь говорить все, что думаешь. А говорить то, что она думала, было нельзя. Не с ними. Не с этими людьми, которые не знают, что она шлюха по версии 30 человек уже целых 3 года. Что она стояла на коленях на грязном ковре и ее чуть не вырвало от запаха. Что она до сих пор не может смотреть в глаза, когда кто-то подходит слишком близко. — Ну как хочешь, — Руби пожала плечами и взяла второй шот. — Дело твое. Реджина тем временем отпила свой виски, поставила стакан на стол и посмотрела на Эмму. Не пристально, не давяще, а так — будто у них был какой-то внутренний разговор, который не нужно озвучивать вслух. Эмма почувствовала этот взгляд кожей, но не подняла глаз. Она взяла свой мохито, сделала глоток. Мята, лайм, сладкая газировка — и никакого алкоголя, почти. Безопасно. Контролируемо. Руби и Эшли быстро захмелели. Это было видно по тому, как они начали говорить громче, жестикулировать активнее, перебивать друг друга и хохотать над тем, что на самом деле смешного не было. Эшли рассказывала какую-то историю про преподавателя, который перепутал ее работу с работой другой студентки, и поставил ей пятерку за чужой проект, а потом хватился, но было поздно. Руби слушала, заливалась смехом и каждые пять минут тянулась за новым шотом. — А ты помнишь, как мы на первом курсе… — начала Руби, но Эшли ее перебила: — Не напоминай. Я до сих пор краснею, когда думаю об этом. — О чем? — спросила Реджина, и в ее голосе прозвучало искреннее любопытство. — Да она нарисовала логотип для какой-то компании, а там в тени случайно получилось… ну, такое, — Руби хихикнула. — Фаллический символ, в общем. — Это не был фаллический символ! — возмутилась Эшли, но тут же рассмеялась сама. — Просто тень легла неудачно. А клиент был такой серьезный дядька, в костюме, с портфелем. Он посмотрел, покраснел и сказал: «Я, пожалуй, подумаю». И больше не вернулся. — Классика дизайна, — усмехнулась Реджина. — Клиенты всегда ищут то, чего нет. — О, ты не представляешь, — оживилась Руби. — У нас на прошлой неделе была лекция по привлечению клиентов, так нам рассказывали, что главное — уметь читать между строк. Клиент говорит «сделайте красиво», а на самом деле значит «я хочу, чтобы моя мама перестала стыдиться моего бизнеса». — Или «я хочу, чтобы все думали, что у меня есть вкус», — добавила Эшли. — Или «я вообще не знаю, что я хочу, но вы должны это угадать», — тихо сказала Эмма, и все трое посмотрели на нее. Она не ожидала, что скажет это вслух. Слова вырвались сами, без спроса, и повисли в воздухе, слишком тяжелые для этого шумного бара, слишком правдивые для этого разговора о клиентах и дизайне. Потому что она говорила не о клиентах. Она говорила о Ниле. О том, как он говорил «просто побудь со мной», а на самом деле значило совсем другое. О том, как он говорил «я не могу сдержаться», и это должно было звучать как комплимент, но звучало как приговор. О том, как она должна была угадывать, чего он хочет, потому что он сам не умел говорить прямо, а если она не угадывала, он обижался. — О, это точно, — сказала Руби, и Эмма выдохнула — незаметно, чтобы никто не услышал. Руби не поняла. Или сделала вид, что не поняла. — Некоторые клиенты такие: «Я не знаю, чего хочу, но это не оно». — Хуже только те, кто думает, что знает, — добавила Эшли. — Приносят тебе нарисованный на салфетке шедевр и говорят: «Сделайте так же, только красиво». Реджина улыбнулась краешком губ, но ничего не сказала. Она смотрела на Эмму, и в ее взгляде было что-то, чего Эмма не могла прочитать. Не жалость — жалость она научилась распознавать мгновенно, она была в каждом взгляде одноклассников, которые называли ее шлюхой и при этом смотрели так, будто она была жалкой. Не насмешка. Не осуждение. Что-то другое. Понимание? Нет, не может быть. Откуда Реджине понимать? Эмма снова сделала глоток мохито, чувствуя, как холодная жидкость скользит по горлу, оставляя послевкусие мяты. Алкоголь почти не чувствовался, но она знала, что эффект будет позже — легкое головокружение, расслабление в плечах, мысли, которые перестают путаться под ногами и начинают течь медленнее, как густой сироп. Через час Руби была уже в том состоянии, когда слова начинают слипаться, а смех становится громче, чем нужно. Она сидела, облокотившись на плечо Эшли, и пыталась рассказать какую-то историю, но постоянно сбивалась, забывала детали и начинала сначала. Эшли была не намного лучше — глаза у нее блестели, веки тяжелели, и она то и дело поправляла волосы, хотя те и так лежали идеально. — Девчонки, — сказала Эмма, глядя на них с привычной тревогой. Она всегда становилась ответственной, когда кто-то из знакомых перебирал. Не потому, что хотела. Просто если не она, то кто? — Может, хватит? — Да ладно, — отмахнулась Руби. — Еще по одной. Мы же только начали. — Ты уже три шота за последние полчаса выпила, — спокойно заметила Реджина, и в ее голосе не было осуждения, только факт. Руби посмотрела на нее, нахмурилась, потом посмотрела на пустые стопки перед собой, как будто только сейчас заметила, сколько их. — Ладно, — сказала она, поднимаясь на нетвердых ногах. — Может, правда хватит. Эшли тоже попыталась встать, но ноги не слушались, и она снова плюхнулась на диван, опрокинув свой стакан. Остатки текилы разлились по столу, и Эмма, вздохнув, потянулась за салфетками. — Я вызову такси, — сказала она, доставая телефон. — Ты всегда такая ответственная? — спросила Реджина, наблюдая, как Эмма набирает номер. — Кто-то должен, — ответила Эмма, не поднимая глаз. Машина приехала через десять минут. Эмма помогла Руби и Эшли надеть куртки, сунула им в руки по бутылке воды, которую взяла у бармена, и вывела на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и Руби, которая секунду назад казалась почти трезвой, снова начала шататься. — Осторожно, — Эмма поддержала ее за локоть, открывая дверцу такси. — Садись. — Ты классная, Эмм, — промычала Руби, плюхаясь на заднее сиденье. — Правда. Ты самая... самая нормальная из всех. — Спасибо, — тихо сказала Эмма, хотя знала, что Руби не вспомнит этого разговора утром. Эшли забралась следом, что-то бормоча про то, что завтра на пары не пойдет, потому что умрет. Эмма закрыла за ними дверцу, назвала водителю адрес и сунула ему купюру, которую достала из кармана. — Пока, Эмм, — донеслось из приоткрытого окна. — Ага, до понедельника, — ответила Эмма, и такси уехало, свернув за угол. Она осталась одна на тротуаре, чувствуя, как ветер задувает под куртку, пробираясь к телу через шарф и воротник рубашки. Руби и Эшли уехали, и теперь можно было выдохнуть. Не потому, что они были плохими. Просто рядом с людьми нужно было играть роль — нормальной, спокойной, той, у которой все в порядке. А это утомляло. Утомляло так, что иногда хотелось лечь прямо на тротуар и смотреть в небо, ни о чем не думая. Она повернулась, чтобы идти к остановке, и вдруг увидела Реджину. Та стояла у входа в бар, засунув руки в карманы черного пальто, и смотрела на Эмму. Не двинулась, чтобы попрощаться, не крикнула «пока», просто стояла и ждала. — Ты еще здесь? — спросила Эмма, чувствуя, как внутри снова сжимается холодный комок. — А ты думала, я исчезну? — Реджина сделала шаг вперед, и свет фонаря упал на ее лицо, высветив резкие скулы и темные глаза, которые в этом свете казались почти черными. — Не знаю, — честно ответила Эмма. — Я думала, ты уже ушла. — Мне надо на остановку, — Реджина пожала плечами. — А я не хочу идти одна. Эмма посмотрела на небо — серое, низкое, готовое вот-вот разразиться то ли снегом, то ли дождем. На асфальт — промерзший, скользкий, с лужами, которые за ночь превратятся в лед. На свои руки, которые она спрятала в рукава, потому что пальцы уже начали неметь. — Погода отвратительная, — сказала она, и это прозвучало грубее, чем она хотела. — Возможно, — Реджина улыбнулась краешком губ. — Но я все равно решила пройтись до остановки, а не вызывать такси. Эмма не знала, что на это ответить. Она развернулась и пошла к остановке, слыша за спиной шаги. Реджина шла следом, не обгоняя, не пытаясь заговорить. Просто шла, и Эмма чувствовала ее присутствие, как чувствуют тепло от костра, даже если стоишь к нему спиной. На остановке она села на лавочку, обхватив себя руками. Пластик был ледяным, холод пробирался сквозь джинсы, но вставать не хотелось. Она смотрела на дорогу, на редкие машины, на пустые троллейбусные провода, которые раскачивались на ветру. Реджина плюхнулась рядом, и лавочка прогнулась под весом их тел. — Не замерзла? — спросила Реджина, и в ее голосе не было того навязчивого беспокойства, которое Эмма ненавидела. Просто вопрос. Можно ответить, можно промолчать. — Нормально, — сказала Эмма, глядя прямо перед собой. Они сидели в тишине. Эмма чувствовала, как напряжение возвращается, сковывая плечи, заставляя спину становиться жесткой. Она ждала, что Реджина начнет задавать вопросы — такие, которые задают все, когда видят, что ты не в порядке. «Что случилось?», «Почему ты такая грустная?», «У тебя все хорошо?». Она ненавидела эти вопросы, потому что ответа на них не было. Или был, но такой, который нельзя произнести вслух. Но Реджина молчала. Она сидела рядом, глядя на дорогу, и не пыталась нарушить тишину. И это было странно — обычно люди не выдерживали и минуты, начинали говорить что-то, чтобы заполнить пустоту. Реджина выдерживала. Она сидела спокойно, сцепив пальцы на колене, и, казалось, чувствовала себя так же комфортно в молчании, как и в разговоре. — Ты всегда такая молчаливая? — спросила Реджина наконец, и в ее голосе не было осуждения. Скорее искренний интерес, как у человека, который пытается понять другого, не переделывая его под себя. — Бываю, — ответила Эмма, все так же глядя на дорогу. — А может так происходит только с новыми людьми? Эмма задумалась. С новыми людьми она была молчаливой, потому что боялась. Со старыми — потому что не хотела. С мамой — потому что не могла. С собой — потому что, если начать говорить с собой, можно услышать такое, от чего захочется выть. — Со всеми, — сказала она. Реджина кивнула, как будто этот ответ ее устроил. Она не стала уточнять, не стала копать, и Эмма почувствовала благодарность — такую острую, что к горлу подкатил комок. Почему эта незнакомая девушка, которую она видит второй раз в жизни, понимает то, чего не понимали люди, знавшие ее годами? Они просидели еще несколько минут в тишине. Где-то вдалеке показались фары автобуса, и Эмма выдохнула с облегчением. Скоро она сядет, уедет, и этот странный вечер закончится. Она сможет лечь в кровать, уставиться в потолок и перестать притворяться. — Твой автобус, — сказала Реджина, кивая на приближающиеся фары. Эмма поднялась, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения на холодной лавочке. Она открыла дверь, но замерла, обернувшись. Реджина не двинулась с места, сидела, засунув руки в карманы, и смотрела на нее. — Ты… садишься? — спросила Эмма. Вопрос прозвучал глупо — она сама это поняла, как только задала его. Реджина не сделала ни одного движения, чтобы встать. — Мне на другой, — ответила Реджина, и в свете фонаря Эмма заметила странную усмешку на ее губах. Не насмешливую, нет. Какую-то… свою. Будто Реджина знала что-то, чего не знала Эмма. — Ладно, — сказала Эмма, забираясь в автобус. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Эмма, — голос Реджины был спокойным, ровным, но когда она произнесла ее имя, Эмме показалось, что в этом звуке было что-то большее, чем просто прощание. Автобус тронулся, и Эмма села у окна, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Реджина осталась сидеть на лавочке, не двигаясь, и даже когда автобус отъехал достаточно далеко, чтобы лица уже было не разобрать, она все еще сидела там — маленькая темная фигурка на пустой остановке, под мигающим фонарем. *Странно* Подумала Эмма, отворачиваясь к окну. Она нащупала в кармане наушники, но надевать их не торопилась. В голове крутился короткий разговор, и что-то в нем было не так. Она прокрутила его заново. Реджина сказала: «Мне на другой». Другой автобус. Но на этой остановке в такое время ходит только один маршрут. Эмма знала это точно — она ездила здесь каждый день, иногда допоздна, и всегда ждала только этот автобус. Другого не было. И этот автобус был последним на сегодня. Она не говорила Реджине, что автобус последний. Не говорила, что других маршрутов нет. Они вообще не говорили о расписании, о маршрутах, о том, как Реджина собирается добираться домой. Эмма просто села в автобус и уехала, а Реджина осталась. Но откуда Реджина знала, что не нужно ждать? Как она так спокойно сказала «мне на другой», будто знала, что другой не придет? Или будто ей вообще не нужен был никакой автобус? Сердце на секунду сжалось от нехорошего предчувствия — того самого, знакомого, которое два года назад заставляло ее вздрагивать от каждого шепота за спиной. Паранойя. Она вернулась. Эмма почувствовала, как холодный пот выступает на спине, как ладони становятся влажными. — Хватит, — сказала она себе, сжимая наушники в кулаке. — Хватит. Два года ты мучилась тем, что тебе казалось, что все вокруг что-то замышляют, все против тебя. Это не так. Это никогда не было так. Это была паранойя, которая чуть не свела тебя с ума. Не хватало еще подозревать каждую новую знакомую. Она вставила наушники в уши, включила музыку на полную громкость, чтобы заглушить голос в голове. Но голос не заглушался. Он шептал, царапался изнутри, возвращался снова и снова: *Если автобус последний, и она не села в него… как она вообще собиралась добираться домой?* Эмма зажмурилась, прислонившись лбом к холодному стеклу. Автобус мерно покачивался, вез ее домой, мимо спящих домов, мимо редких прохожих, мимо светофоров, которые мигали желтым. Она старалась думать о чем-то другом — о проекте по дизайну, о том, что нужно купить в магазине завтра, о том, что мама, наверное, уже спит. Но мысли возвращались к Реджине. К ее спокойному голосу. К ее странной усмешке. К тому, как она сказала «спокойной ночи, Эмма», и в этом было что-то, отчего по спине бежали мурашки. — Ты просто устала, — сказала она себе. — Ты выпила. У тебя тяжелый день. Реджина — взрослая девушка, она разберется. Может, она живет в пяти минутах ходьбы. Может, она вызвала такси. Может, ей вообще не нужен был автобус. Она почти поверила в это. Почти успокоилась. Но где-то глубоко, в той части сознания, которая не слушалась доводов разума, засела мысль, тонкая и острая, как заноза: *Она пошла за тобой. Она села рядом. Она сказала, что ей на другой автобус, хотя другого автобуса нет. Эмма открыла глаза и посмотрела в окно на свое отражение — бледное, усталое, с кругами под глазами. Она не узнавала себя. Или узнавала слишком хорошо. *Не лезь в это, — приказала она себе. — Просто не лезь.* Автобус подъезжал к ее остановке. Эмма поднялась, сунула наушники в карман, натянула шапку и вышла на холодный воздух. Ноги сами понесли ее к дому, мимо детской площадки, мимо припаркованных машин, мимо подъезда, где когда-то она стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовала чужие руки на своем теле. Она вошла в квартиру тихо, стараясь не шуметь. Мама оставила ей свет в коридоре и записку на тумбочке: «Суп в холодильнике. Не пей много, ложись спать». Эмма прочитала, и что-то внутри сжалось — от любви, от стыда, от того, что она не может сказать маме правду. Ни о чем. Она прошла в свою комнату, не включая свет, села на кровать и долго смотрела в темноту. Перед глазами все еще стояла Реджина на пустой остановке — маленькая фигурка в черном пальто, которая таяла в темноте, как мираж. «Мне на другой». Эмма легла, уставившись в потолок, и долго не могла уснуть. Она не знала, что это было — тревога, предчувствие или просто усталость, которая искажала реальность. Но заснула она только под утро, и во сне ей снова казалось, что кто-то стоит на пустой остановке и смотрит ей вслед.