Эффект присутствия.

Неделя после встречи в кабинете прошла для Ксюши под знаком глухого, тянущего раздражения. Оно поселилось где-то в основании черепа, отдавало тупой болью в висках и делало её особенно нетерпимой к любой глупости — а глупости, как назло, вокруг было больше обычного. В понедельник она разнесла департамент регионального планирования за отчёт, который готовили три недели и который оказался скопирован из прошлогоднего с заменой цифр. Во вторник устроила выволочку собственному помощнику за то, что тот поставил ей встречу с лоббистами из нефтяной отрасли, хотя она просила освободить день для внутренних документов. В среду на совещании у министра промолчала, когда обычно влезала с поправками, и Тихомиров бросил на неё удивлённый взгляд — она сделала вид, что не заметила. Секретарша, Сонечка, перестала задавать лишние вопросы ещё года три назад, но даже она в четверг осторожно поинтересовалась, не перенести ли встречу с главой департамента информационной политики. — Оставь, — бросила Ксения, даже не подняв головы. — Я сама разберусь. Скворцова исчезла, прикрыв дверь с такой осторожностью, словно в кабинете заложили бомбу. Ксения сидела за столом, смотрела в монитор и не видела ни одной цифры. Перед глазами стояло другое — лицо Марии, её серые глаза, когда она сказала: «С собой вы не врёте. Сейчас — точно нет». — Идиотка, — прошептала Ксюша, не понимая, кого имеет в виду — Архипову или себя. Она встала, прошла к окну. За стеклом — серое московское небо, плотное, как ватное одеяло. Внизу по Садовому кольцу тянулась пробка, красные огни фар тянулись бесконечной нитью, и Ксения смотрела на них, думая о том, как всё это глупо. Она злилась. Злилась так, что зубы сводило. На себя — за то, что позволила себе ту сцену в кабинете. За то, что подошла сзади, положила руки на плечи, позволила этому прикосновению случиться. За то, что голос дрогнул, когда она спросила про мотивы. За то, что вообще задала этот вопрос, вместо того чтобы отделаться дежурной фразой и выпроводить генерала за дверь через три минуты, как она делала с сотнями посетителей до этого. Она злилась на Архипову — за то, что та смотрит. За то, что улыбается. За то, что появилась в её жизни без спроса и теперь торчит там, как заноза, которую нельзя вытащить, потому что она засела слишком глубоко. За то, что сказала эту фразу про правду, которую брюнетка теперь прокручивала в голове в самые неподходящие моменты — когда засыпала, когда просыпалась, когда сидела на совещаниях и слушала очередного докладчика, который несёт чушь. Она злилась на весь мир за то, что он устроен так, что какая-то женщина в погонах может выбить её из колеи одним взглядом. Ксения Нечаева, которая прошла огонь, воду и медные трубы министерских коридоров, которая могла держать лицо при любых обстоятельствах, которая не дала себе труда заплакать даже когда развалился её брак, — сейчас сидела на подоконнике с сигаретой в руке и чувствовала, как внутри всё кипит, как в старом чайнике. — Ты чего хочешь? — спросила она вслух, глядя на дым, поднимающийся к потолку. — Скажи, чего ты хочешь, и успокойся уже. Ничего внятного в голову не приходило. Желания, которые у неё были раньше — карьера, статус, уважение, чтобы её боялись и считались с её мнением, — вдруг показались какими-то плоскими, ненастоящими. Она хотела их? Она их получила. И что? Сидит одна, пьёт виски, курит в форточку и думает о женщине, которая даже не сделала ни одного шага к ней. Ну, почти не сделала. «Потому что вы — единственный человек на этих совещаниях, который не врёт». Ксения затушила сигарету с такой силой, что пепельница качнулась. — Врёт, — повторила она вслух. — Все врут. И ты врёшь. И я вру. Но Архипова в это не верила. Или делала вид, что не верит. И от этого было ещё хуже. В пятницу было очередное совещание в здании администрации. Ксения приехала за пять минут до начала — непривычно поздно для себя, но она специально задержалась в машине, чтобы войти, когда зал уже почти заполнится. Она не хотела сидеть и ждать, когда откроется дверь и в проёме появится светлый пучок и генеральские погоны. Нечаева вошла, села на своё обычное место — дальний конец стола, ближе к окну. Разложила документы, положила перед собой джул. Не поднимая головы, чувствовала, как зал наполняется людьми. Голоса, шорохи, скрип стульев. Потом — тишина. Та самая, которая бывает, когда в помещение входит человек с определённым весом. Ксюша не подняла глаз. Она смотрела в бумаги, которые не читала, и чувствовала, как где-то справа, через несколько кресел, садится блондинка. Запах — не духов, а скорее морозной свежести и чистой ткани — донёсся даже с такого расстояния. Или ей всё-таки показалось. Она взяла джул, поднесла ко рту, затянулась. Рука не дрожала — Нечаева собирала последние силы, чтобы выглядеть непоколебимой. Совещание началось. Докладчик, какой-то замначальника департамента из Минцифры, нёс про расширение эксперимента по электронному документообороту. Ксения слушала вполуха, фиксируя только ключевые тезисы, чтобы потом задать вопросы, если понадобится. Она не смотрела в сторону блондинки даже краем глаза. Ксюша смотрела на докладчика, в окно, в свои бумаги, на джул, который крутила в пальцах. Куда угодно, только не туда. Это требовало невероятных усилий. Потому что тело знало. Тело чувствовало, где находится Архипова, даже когда брюнетка смотрела в противоположную сторону. Это было как магнит — невидимая сила, которая тянула, требовала повернуть голову, посмотреть, проверить — смотрит ли она? Ксения не поддавалась. Она стиснула зубы, вцепилась в ручку, делала пометки на полях, которые потом не сможет прочитать. Она была холодна, собранна, безупречна. Как всегда. Мария, кажется, говорила что-то во время обсуждения. Нечаева не слышала слов — только голос, низкий, с хрипотцой, который заставлял что-то сжиматься в груди. Она заставила себя сосредоточиться на докладчике, на цифрах, на регламенте. На чём угодно, только не на этом голосе. Совещание закончилось. Ксения поднялась первой — не дожидаясь, пока зал начнёт пустеть. Собрала документы, сунула планшет в кейс, направилась к выходу, ни на кого не глядя. — Ксения Борисовна, — раздалось сзади. Нечаева не остановилась. Сделала вид, что не услышала. Шаг, второй, третий — до двери оставалось пять метров. — Ксения Борисовна! Голос настойчивее. Ксюша замерла. Спина одеревенела. Она стояла, чувствуя, как к ней приближаются, как воздух становится плотнее. — Да? — Она обернулась, и лицо её было спокойным, насколько это было возможно. Архипова стояла в двух шагах. Светлые волосы собраны в привычный пучок, китель сидит идеально, глаза — серые, внимательные — смотрят прямо на неё. Ксюша заметила, как напряжены её плечи, как сжаты пальцы на папке, которую она держит. — Я хотела спросить, — начала блондинка, и в голосе её не было обычной уверенности. — По поводу прошлой встречи. Вы дали поручение аналитикам, но я так и не получила контакты. — Всё будет в понедельник, — ответила Ксения ровно. — У меня была сложная неделя. — Я понимаю. — Архипова помедлила. — Ксения Борисовна, если я что-то не так сказала в прошлый раз… — Вы всё сказали правильно, — перебила Нечаева. Голос её прозвучал резче, чем она планировала. — Всё по делу. Рабочий вопрос. Она увидела, как дёрнулся уголок губ блондинки — та хотела что-то добавить, но сдержалась. — Хорошо, — сказала Мария. — Тогда в понедельник. Она развернулась и пошла к выходу. Ксюша смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, тяжёлое. Ей хотелось окликнуть её. Сказать что-то — неважно что, лишь бы не уходила вот так, молча, не оборачиваясь. Она не окликнула. Стояла, пока дверь за Архиповой не закрылась. Потом медленно выдохнула, прислонилась спиной к стене. — Ты чего добиваешься? — прошептала она в пустоту. — Чего ты от меня хочешь? Ответа не было. Только гул голосов в зале, только шарканье ног, только её собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое в тишине коридора. Она вышла на улицу, села в машину. Помощник открыл было рот, чтобы доложить расписание, но Ксения подняла руку: — Домой. — Но у вас… — Домой, — повторила она, и в голосе её было столько льда, что помощник мгновенно замолчал и нажал на газ. Дома она скинула туфли прямо в прихожей, прошла на кухню, достала из бара виски. Налила три пальца, не стала разбавлять. Выпила половину залпом, не чувствуя вкуса. Потом вышла на балкон. Высокий этаж, ветер в лицо, город внизу сверкает огнями. Она закурила, выпустила дым в небо и позволила себе наконец почувствовать. Злость. Горячую, иррациональную злость на себя за то, что не может выкинуть эту женщину из головы. За то, что на совещании сидела как на иголках, боясь повернуть голову. За то, что голос дрогнул, когда она сказала «в понедельник». За то, что вообще сказала про этот проклятый понедельник, хотя могла отделаться дежурной фразой и уйти, не оборачиваясь. Злость на Архипову — за то, что та смотрит. За то, что улыбается. За то, что не отступает, хотя Ксюша делает всё, чтобы она отступила. За то, что сказала ту фразу про правду, которая теперь звучит в голове каждый раз, когда Нечаева пытается заснуть. Злость на весь мир за то, что он устроен так, что в сорок два года она, Ксения Нечаева, замминистра, умная, успешная, независимая, сидит на балконе с виски и сигаретой и не может справиться с тем, что какая-то женщина в погонах вызывает у неё чувства, которых она не испытывала никогда. Или испытывала, но так давно, что забыла, как они называются. — Идиотка, — повторила она в третий раз за неделю. — Старая, глупая идиотка. Ксения докурила, затушила сигарету. Постояла ещё немного, глядя на огни. Потом вернулась в квартиру, закрыла балконную дверь, плотно, на замок. Словно можно было запереть свои мысли так же легко. В спальне она легла поверх одеяла, не раздеваясь. В потолке горели холодные белые точки — звёздное небо, которое установил Виктор и которое она так и не выключила. Ксюша смотрела на них, и в голове звучал один и тот же вопрос, на который у неё не было ответа: Чего ты хочешь? Она хотела, чтобы Архипова исчезла. Перестала приходить на совещания, перестала смотреть, перестала улыбаться, перестала говорить эти слова, которые застревали под рёбрами. Чтобы всё вернулось на свои места — работа, дом, балкон по вечерам, холодный покой одиночества, к которому она привыкла и который считала своей нормой. Но она знала, что это неправда. Потому что когда Архипова развернулась и пошла к выходу, Ксения хотела, чтобы та обернулась. Или чтобы она сама её окликнула. Сделала что угодно, лишь бы не уходила. — Ты сходишь с ума, — сказала она вслух, и голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Полностью сходишь с ума. Ксения закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло лицо Архиповой — напряжённое, с дёрнувшимся уголком губ, с серыми глазами, в которых было что-то, чего Ксения боялась назвать. «Если я что-то не так сказала…» — Ничего ты не сказала, — прошептала Нечаева в темноту. — Всё правильно сказала. В этом и проблема. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди — поза, которую она не позволяла себе ни при ком, даже когда была одна. Маленькая, съёжившаяся, совсем не похожая на ту Ксению Нечаеву, которая разносила докладчиков на совещаниях и заставляла замминистра бледнеть от одного взгляда. Она была просто женщиной, которая не знала, что делать с тем, что чувствует. Которая боялась этого чувства больше, чем любого врага, любого кризиса, любой политической интриги. Потому что врага можно победить. Кризис — преодолеть. Интригу — разгадать. А с этим — с тем, что происходит внутри, когда она видит светлый пучок и генеральские погоны, — она не знала, что делать. И это было страшнее всего. Нечаева заснула только под утро, когда небо за окном начало светлеть. И во сне Маша снова стояла перед ней — высокая, прямая, в идеально сидящем кителе, — и смотрела своими серыми глазами, и улыбалась той самой улыбкой, от которой у Ксюши перехватывало дыхание. Она проснулась в семь утра с тяжёлой головой и единственной мыслью: Понедельник. В понедельник она придёт. И Нечаева не знала, ждёт она этого или боится. Наверное, и то и другое одновременно.