You have a very beautiful smile

Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую полоску золота, а небо окончательно окрасилось в глубокий индиго. На террасе виллы зажглись невысокие фонарики, отбрасывая мягкие блики на воду бассейна, который казался продолжением океана. Маша всё еще стояла по щиколотку в теплой воде, не желая уходить с берега. Егор подошел к ней, неся в руках два бокала ледяного просекко. — За начало нашего отдыха, — он протянул ей бокал, и тонкий звон хрусталя смешался с шумом прибоя. Они пили вино, стоя прямо в воде, чувствуя, как ночной океан становится еще теплее. Хмель мягко ударил в голову, смешиваясь с эйфорией от осознания того, что в ближайшие тысячи километров их никто не знает. — Пойдем, — Егор поставил пустой бокал на песок и потянул её за руку к вилле. — Я попросил, чтобы нам накрыли ужин. Ужин на песке был похож на кадр из самого дорогого фильма о любви. Они сидели в небольшой беседке, освещенной лишь мягким светом свечей и далекими звездами, босиком зарываясь в прохладный ночной песок. Свежие морепродукты, терпкое вино и шум прибоя в десяти метрах от них — всё это казалось слишком идеальным, чтобы быть правдой. Они ели почти в полной тишине, изредка переглядываясь и улыбаясь друг другу. Усталость после многочасового перелета и смены часовых поясов начала медленно накрывать их, как тяжелое, но уютное одеяло. — Всё, — Маша отложила салфетку и слабо улыбнулась. — Если я съем еще хоть кусочек, я лопну. — Поддерживаю, — Егор поднялся и протянул ей руку. — Пошли в дом. Нам нужно смыть с себя эту дорогу. Они вернулись на виллу. Первой в душ отправилась Маша. Струи теплой пресной воды смывали соль океана и липкую усталость аэропортов. Она стояла под душем с закрытыми глазами, чувствуя, как мышцы наконец расслабляются. Выйдя в мягком белом халате, она увидела Егора — он сидел на краю огромной кровати, задумчиво глядя в панорамное окно, за которым чернел океан. — Твоя очередь, — тихо сказала она, коснувшись его плеча. Пока Егор был в душе, Маша забралась под тонкое одеяло.Кровать была настолько огромной и мягкой, что в ней можно было утонуть. Когда Егор вернулся — влажный, пахнущий гелем с ароматом сандала и свежести — он просто рухнул рядом, даже не заботясь о том, чтобы выключить ночник. — Маш... — пробормотал он, притягивая её к себе и утыкаясь носом в мокрые после душа волосы. — Мы это сделали. Мы долетели. — Угу... — Маша уже почти спала, уютно устроившись на его плече. Сил на страсть или долгие разговоры просто не осталось. Перелет, смена климата и буря эмоций от увиденного заката выжали их досуха. Они лежали, переплетя ноги, и слушали, как за стенами виллы живет своей жизнью ночной остров. Егор притянул её еще ближе, накрывая их обоих легким одеялом. В этой огромной постели, посреди Индийского океана, они заснули мгновенно, без снов, чувствуя только тепло тел друг друга и абсолютное, ничем не нарушаемое спокойствие.  Утро на Мальдивах началось не с будильника, а с ослепительного солнечного луча, который пробрался сквозь щель в шторах и заиграл на лице Маши. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится: белоснежный балдахин над кроватью, шум океана, который казался теперь громче, чем ночью, и мерное дыхание Егора рядом. Егор спал на животе, зарывшись лицом в подушку, одна его рука по-прежнему собственнически покоилась на талии Маши. Она осторожно, чтобы не разбудить его, высвободилась и подошла к окну. Нажав на кнопку, она увидела, как тяжелые шторы бесшумно разъезжаются, открывая вид на безупречную лазурь. Океан при свете дня выглядел еще более нереальным. Вода переливалась всеми оттенками — от прозрачного хрусталя у берега до глубокого сапфира на горизонте. — Проснулась,девочка моя? — раздался сзади сонный, хриплый голос Егора.Он приподнялся на локтях, жмурясь от яркого света. Волосы были взъерошены, на щеке остался след от подушки, и в этот момент он выглядел таким домашним, что Маше захотелось снова нырнуть к нему под одеяло. — Посмотри на это... — прошептала она, указывая на вид за окном. — Мне кажется, я всё еще сплю. Егор поднялся, подошел к ней и обнял со спины, положив подбородок ей на плечо. Они решили, что сегодня не будут делать ровным счетом ничего. Через полчаса к их вилле приплыл огромный деревянный поднос. Прямо в воде они ели спелую папайю, пили ледяной кофе и смеялись, когда яркие тропические птицы пытались стащить кусочек тоста с края бассейна.Как Егор и обещал, они переместились на пляж. Он расстелил огромные полотенца прямо на лежаки у кромки воды. Маша надела свой самый открытый купальник, и Егор на несколько минут просто замер, разглядывая её, прежде чем начать тщательно мазать её плечи солнцезащитным кремом. Егор выдавил на ладонь щедрую порцию прохладного крема. Маша сидела на лежаке подставив солнцу спину, и прикрыла глаза от удовольствия. Он начал медленно, круговыми движениями втирать крем в кожу плеч, спускаясь ниже к лопаткам. Его пальцы двигались уверенно, но невероятно нежно, очерчивая изгибы её позвоночника. Маша чувствовала контраст между прохладой крема и горячими ладонями Егора, и по её телу пробегала легкая дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Он задержался на пояснице, массируя её чуть сильнее, а затем его руки скользнули ниже, к бедрам. Купальник Маши действительно был очень откровенным — тонкие полосочки ткани едва прикрывали кожу, оставляя на виду почти всё тело. Егор на секунду прервал плавное движение рук, просто очертив кончиками пальцев край ткани, и хрипло произнес, уткнувшись носом в её шею: — Малыш... на тебе очень откровенный купальник. Я, конечно, обещал, что мы будем овощами, но в таком наряде ты меня просто провоцируешь. Маша тихо засмеялась, не открывая глаз. — Кроме нас тут никого. И вообще, ты обещал мазать меня кремом, а не комментировать мой гардероб. Егор хмыкнул, возвращаясь к прерванному занятию. Он закончил со спиной и ногами, а затем осторожно опустился на колени перед ней.Теперь его руки скользили по её животу, ключицам и шее. Каждый его жест был наполнен нескрываемым обожанием и затаенной страстью. Маша чувствовала, как под его пальцами её кожа буквально загорается, и дыхание становится прерывистым. Когда он закончил, на её теле не осталось ни одного незащищенного сантиметра, но внутри всё пылало от его близости. — Твоя очередь, — прошептала она, приподнимаясь на ноги. Егор послушно улегся на лежак, подставив ей свою широкую, мускулистую спину. Маша выдавила крем на ладони и начала втирать его. Её движения были более хаотичными, но не менее чувственными. Она любила касаться его тела, изучать рельеф мышц под кожей. Её пальцы скользили по его плечам, шее, задерживаясь на татуировках, которые она знала уже наизусть. Когда она перешла к его ногам, Егор шумно выдохнул и уткнулся лицом в полотенце. Маша лишь лукаво улыбнулась, продолжая свое занятие. Она знала, какую власть имеют её прикосновения над ним. Когда она наконец закончила, Егор резко перевернулся на спину и потянул её за руку к себе. В его глазах горел тот самый огонек, который Маша полюбила больше всего. — Кажется, план быть овощами на сегодня официально отменяется, — прошептал он, притягивая её для поцелуя. Дни на острове слились в одно бесконечное, пропитанное солью и солнцем мгновение, где каждое утро начиналось с ленивых объятий в прохладных простынях и шума прибоя, разбивающегося о сваи виллы. Они проводили часы под палящим ультрафиолетом, растянувшись на белоснежном песке, который казался мягким шелком под их телами, и просто молчали, подставив кожу горячим лучам. Егор не мог оторвать взгляда от Маши, когда она выходила из лазурной воды, и капли влаги сверкали на её загорелом теле, словно россыпь бриллиантов; он тут же притягивал её к себе, и их поцелуи — соленые, глубокие и бесконечные — заставляли забыть о времени. В бассейне, который сливался с горизонтом, они устраивали настоящие заплывы, переходящие в нежные игры, когда вода становилась единственным свидетелем их нарастающей страсти. Обеды превращались в гастрономическое удовольствие, где они пробовали экзотические фрукты и свежайшие деликатесы, запивая их ледяным белым вином, которое приятно кружило голову. Когда наступал вечер, небо взрывалось немыслимыми красками заката, и они, вооружившись телефонами, начинали свою маленькую творческую сессию. Егор с азартом снимал Машу, ловя её естественные улыбки и развевающиеся на ветру волосы для своего личного архива, а она в ответ снимала его — расслабленного, без привычных масок, по-настоящему счастливого.  Они делали эстетичные общие кадры, где видны были только переплетенные тени на песке или их руки с бокалами на фоне заходящего солнца, чтобы оставить эти зацепки для своих социальных сетей, сохраняя при этом интригу для миллионов глаз. Ночи же принадлежали только им: они гуляли по кромке океана, когда вода начинала светиться от планктона, превращаясь в звездное небо под ногами, и каждое их прикосновение в темноте было электрическим, ведя обратно на виллу, где страсть вспыхивала с новой силой под мерный шепот волн. Это было время абсолютной свободы, когда каждый глоток вина, каждый кадр на пленке и каждый вздох были наполнены друг другом. Воздух на острове был настолько густым и теплым, что казался осязаемым, как невидимый шелковый кокон, пахнущий кокосовым маслом и соленым бризом. Когда они шли по узкой песчаной косе, уходящей далеко в океан, под ногами ощущался не просто песок, а прохладная, влажная пудра, которая мягко проминалась под каждым шагом, оставляя за ними цепочку следов, мгновенно слизываемых приливом. Маша зажмуривалась, подставляя лицо ветру, и чувствовала, как солнце буквально впитывается в каждую клеточку её кожи, оставляя приятное покалывание и золотистый оттенок. Вокруг стояла та самая оглушительная тишина, которую можно встретить только посреди океана: лишь мерный, гипнотический шелест волн и крики экзотических птиц где-то в глубине джунглей. Они заходили в воду медленно, наслаждаясь тем, как бирюзовая лазурь обволакивает щиколотки, колени, а затем и бедра, даря долгожданную свежесть. Вода была настолько прозрачной, что казалось, будто они парят в невесомости над коралловыми садами, где среди ярких анемонов мелькали неоновые рыбки. Егор подхватывал её под спину, позволяя ей просто лежать на воде, и в этот момент над ними было только бездонное, пронзительно-синее небо без единого облачка. К вечеру, когда жара спадала, они устраивались на огромных подушках прямо на песке. В руках — запотевшие бокалы с ледяным напитком, в которых позвякивали кубики льда, а в воздухе — аромат жасмина, расцветающего с наступлением сумерек. Они наблюдали, как солнце, огромное и багровое, буквально на глазах тонет в океане, окрашивая всё вокруг в невероятный розовый неон. В этот миг время замирало: не было ни прошлого, ни будущего, только тепло ладони Егора в её руке, мягкий шум прибоя и осознание того, что этот рай принадлежит сейчас только им двоим. Каждый вздох здесь был глубже, каждый поцелуй — слаще, а реальность казалась настолько идеальной, что хотелось просто закрыть глаза и навсегда запомнить это чувство абсолютного, безмятежного счастья. Москва встретила их колючим мартовским ветром и бесконечным списком дел, который, казалось, только и ждал момента, чтобы обрушиться на них всей своей тяжестью. Прошел месяц с того сказочного побега на острова, и теперь бирюзовая вода Мальдив осталась лишь на заставке телефона и в глубине загоревших ключиц Маши. Сейчас она сидела в пустой аудитории ГИТИСа, обложенная распечатками пьес. В Москве стоял серый, промозглый вечер, а в коридорах академии эхом отдавались голоса студентов, репетирующих свои отрывки. Маша методично «закрывала хвосты»: сдавала пропущенные этюды, дописывала рефераты по истории театра и часами пропадала в репетиционных залах, доказывая мастеру курса, что неделя вдохновения не прошла даром. Егора в городе не было уже неделю — он укатил в большой тур по городам. С одной стороны, Маша ловила себя на мысли, что это даже к лучшему.Без него, без ночных посиделок в его квартире и его обжигающего шепота на ухо ей было проще сосредоточиться. Бабочки в животе, которые обычно устраивали настоящий бунт при одном его взгляде, сейчас притихли, давая ей возможность спокойно работать и не отвлекаться на бесконечное желание просто быть рядом. Она наконец-то стала той самой прилежной студенткой, которой её привыкли видеть до начала этого безумного романа. Но с другой стороны… Маша безумно скучала. Эта неделя без него казалась вечностью. Квартира, куда она теперь возвращалась как к себе домой, без него была пустой и гулкой. Ей не хватало его сонного ворчания по утрам, запаха его парфюма, который, казалось, въелся в её собственные вещи, и даже того самого подкожного электричества, которое возникало каждый раз, когда он просто касался её руки. Она достала телефон и зашла в их переписку. Последнее сообщение от него пришло два часа назад из Екатеринбурга: короткое видео со стадиона, где тысячи людей скандировали его имя, и маленькая подпись внизу: «Здесь круто, но без тебя — всё не то. Считаю часы до возвращения. Как твои зачеты, малыш?» Маша улыбнулась, чувствуя, как те самые бабочки мгновенно проснулись от одной только строчки на экране. Она сделала быстрое селфи — уставшая, с пучком на голове и чернильным пятном на пальце — и отправила ответ: «Хвосты почти повержены, но их хозяйка официально сдается в плен тоске по тебе. Возвращайся скорее,я очень скучаю.» Она отложила телефон и снова уткнулась в распечатки, стараясь подавить желание бросить всё и купить билет на ближайший рейс до его следующего города в туре. Москва требовала дисциплины, но сердце упорно требовало Егора. Маша зашла в квартиру, когда стрелки часов уже перевалили за одиннадцать. Сил не было даже на то, чтобы зажечь свет — она прошла в гостиную, ориентируясь по огням ночного города, которые холодными бликами падали на панорамные окна. Сбросив сумку  прямо у двери, она стянула резинку с волос и облегченно выдохнула. Через полчаса курьер доставил её заказ. Маша устроилась прямо на широком диване, поджав под себя ноги и накинув на плечи его любимый огромный худи, который всё еще хранил едва уловимый аромат его парфюма. Она лениво открыла контейнер с роллами и только успела поднести палочки к губам, как телефон на журнальном столике завибрировал, заливая комнату ярким светом. Маша поспешно приняла звонок, и на экране появилось его лицо. Он сидел в номере отеля, прислонившись спиной к высокому изголовью кровати. Свет ламп в номере был теплым и приглушенным, Егор выглядел уставшим — под глазами залегли тени после двухчасового концерта, но, увидев Машу, он моментально улыбнулся своей той самой, «личной» улыбкой. — Ну привет, малыш, — его голос из динамика звучал чуть хрипло, с той самой бархатистой интонацией, от которой у Маши всегда замирало сердце. — Опять ночные суши? Я же говорил тебе нормально обедать. — Приветик, — Маша улыбнулась в ответ, чувствуя, как вся дневная усталость от бесконечных зачетов начинает отступать. — После шести часов репетиций суши — это единственное, что связывает меня с реальностью. Как прошел концерт? — Шумно, — Егор провел рукой по волосам, откидываясь на подушки. — Зал просто разрывало, энергия бешеная...  Он замолчал, внимательно разглядывая её через экран. — Ты какая-то бледная. Совсем себя не жалеешь? Еще пара дней, Маш, и я вернусь. Сгребу тебя в охапку и запру здесь на все выходные. — Я ловлю тебя на слове, родной, — Маша поднесла телефон ближе, всматриваясь в его черты. — Мне так не хватает тебя рядом.Оказывается, твоя квартира слишком большая для одной меня. Егор вздохнул, и в его взгляде проскользнула такая неприкрытая нежность, что Маше на секунду показалось, будто он сейчас действительно коснется её щеки. — Я тоже скучаю, мышка.Кушай и ложишь спать. Я буду на связи, пока ты не уснешь. Они проговорили еще полчаса — ни о чем и обо всём сразу. Маша ела, рассказывая о вредном преподавателе, а Егор просто слушал, изредка вставляя свои шутки, и обоим казалось, что эти сотни километров между ними — всего лишь досадная иллюзия, которую они обязательно разрушат уже через пару дней. Семь месяцев — срок, который для многих пар становится испытанием на прочность, для них превратился в период фундаментальной трансформации. Если поначалу это был взрыв, столкновение двух эго и ослепляющая страсть, то к весне их отношения обрели глубокий, почти архитектурный рельеф. Они действительно выросли. Егор, привыкший к тому, что мир вращается вокруг его графиков, релизов и бесконечного «я», научился освобождать пространство для другого человека. Он перестал воспринимать её занятость в универе как досадное препятствие, научившись уважать её амбиции так же сильно, как свои. Его вспыльчивость сменилась осознанным спокойствием: вместо того чтобы закрываться в себе после ссоры, он приучил себя говорить. «Маш, мне сейчас некомфортно, давай обсудим», — фраза, которая раньше казалась ему проявлением слабости, стала его главной силой. Маша, в свою очередь, переросла свой страх «раствориться в чужой тени». Она больше не пыталась судорожно доказывать свою независимость при каждом удобном случае. Она поняла, что быть рядом с масштабной личностью — не значит становиться меньше. Она научилась доверять — не только ему, но и своим чувствам, перестав ждать подвоха от каждого его шага. Самым важным достижением стало их умение слышать. Они выработали свой собственный кодекс честности. Они больше не копили обиды. Если Егора задевал какой-то её пост или Маше не нравился тон его общения после тяжелой студии, они проговаривали это сразу, без драм и манипуляций. Они научились чувствовать, когда другому нужно побыть в тишине. Маша могла часами учить роль в другой комнате, а Егор —играть в кс и это отсутствие «навязчивого присутствия» только укрепляло их связь. Егор перестал требовать от неё идеальности, полюбив её сонной, уставшей и без косметики. А Маша приняла его сложный характер, научившись обходить острые углы его настроения не из страха, а из любви. Они стали друг для друга не просто любовниками, а надежным тылом. Те бабочки в животе, которые раньше мешали дышать, переродились в нечто более мощное — в спокойную уверенность, что бы ни случилось в шумной Москве, за дверью их квартиры в Сити всегда будет человек, который поймет без лишних слов. Это был путь от двух одиночек, играющих в близость, к паре, которая строит общую реальность. И хотя впереди было еще много вызовов, база, которую они заложили за эти семь месяцев, была крепче любого бетона. Несмотря на всю внешнюю гармонию и ту зрелость, к которой они пришли, в их отношениях оставалась одна территория, на которую оба боялись ступать — территория ЛЮБВИ. Семь месяцев — это достаточный срок, чтобы шелуха влюбленности осыпалась, обнажив нечто гораздо более глубокое и пугающее своей мощью. Любила ли Маша? Безусловно. Она поняла это не в какой-то романтичный момент под закатным солнцем, а в самый обычный будний день, когда поймала себя на мысли, что его успех радует её больше собственного, а его усталость отзывается физической болью в её груди. Это давно переросло формат бабочек и искр. Это стало тем самым чувством, которое дает опору, но одновременно делает тебя абсолютно уязвимой. Она знала, что этот человек стал её центром тяжести. Но говорила ли она ему об этом? Нет. Ни разу. Это молчание было её защитным механизмом. Маша была умной девушкой и видела, как Егор смотрит на неё, как заботится, как впускает в свою тщательно охраняемую жизнь. Но он молчал. Он мог называть её «мышкой», «своей», «единственной», но заветные три слова не слетали с его губ. И Маша панически боялась стать той, кто произнесет их первой. В её голове жил навязчивый страх: что, если она признается, а в ответ повиснет тишина? Или, что еще хуже, он ответит из вежливости или жалости? Она боялась, что отсутствие взаимности в словесной форме может разрушить тот хрупкий, но прекрасный мир, который они построили. Для неё это признание было сродни прыжку с парашютом без страховки — если он не поймает её своим «я тоже», она просто разобьется. Она хранила свою любовь внутри, как драгоценный и очень хрупкий груз. Она вкладывала её в каждый взгляд, в каждое приготовленное утром кофе, в то, как нежно поправляла ему волосы, пока он спал. Она кричала об этом всем своим существом, но голос разума твердил: «Не говори первая. Если это по-настоящему, он скажет сам. А если нет — ты хотя бы сохранишь себя». Эта недосказанность вибрировала в воздухе каждый раз, когда они прощались в аэропорту или засыпали, сплетясь в одно целое. Маша любила его до дрожи в пальцах, но молчала, боясь, что правда, облеченная в слова, может оказаться слишком тяжелой для них обоих. Она ждала знака, ждала того момента, когда его броня даст трещину и он сам разрешит ей произнести вслух то, что её сердце уже давно знало как единственную истину. А в это же время в Екатеринбурге Егор лежал на огромной кровати в своем люксе, уставившись в потолок, по которому скользили блики от проезжающих внизу машин. Телефон, только что показывавший её лицо, теперь тяжело лежал на груди, вибрируя от бесконечных уведомлений, но он их не замечал. Любил ли он её? Этот вопрос больше не стоял перед ним как задача, которую нужно решить. Он просто знал ответ. За свои тридцать с лишним лет он видел сотни лиц, слышал тысячи признаний и купался в женском внимании, но только с Машей он впервые почувствовал то самое «дома», о котором пишут в книгах, но которое он сам считал мифом для романтиков. Для него эта любовь стала тихой гаванью. Это было чувство, которое не требовало хайпа, громких заголовков или одобрения толпы. Он полюбил её за то, как она смешно хмурится, когда учит роль, за то, что она видит в нем Егора, а не бренд «Крид», и за то, что она — единственная, кто знает, какой он на самом деле, когда гаснут софиты. Но сказал ли он ей об этом? Нет. Егор был мастером слов в песнях, он мог написать текст, который заставит плакать стадионы, но в реальной жизни, перед этой хрупкой девушкой, он чувствовал себя безоружным. Его останавливал не холодный расчет, а глубоко запрятанный страх. За его плечами был шлейф из прошлых отношений… Он привык, что «люблю» часто становилось инструментом манипуляции или началом конца. Он боялся, что если произнесет эти слова сейчас, то нарушит ту магию «тихого счастья», которую они так бережно создавали. Ему казалось, что слова могут всё упростить или, наоборот, наложить на неё обязательства, к которым она, возможно, еще не готова. Он видел, как она смотрит на него, чувствовал её нежность в каждом жесте, но внутри него жил всё тот же мальчишка, который боялся открыться до конца и услышать в ответ вежливое «спасибо». — Черт, Маш... если бы ты знала, — прошептал он в пустоту номера, закрывая глаза. Он хотел сказать это тысячу раз: когда они валялись на песке на Мальдивах, когда она заснула у него на плече после тяжелого дня, когда он видел её в дверях университета. Но каждый раз слова застревали в горле. Егор ждал того самого, «правильного» момента, не понимая, что в любви правильных моментов не существует — есть только здесь и сейчас. Он перевернулся на бок, вдыхая пустоту отельного воздуха, и пообещал себе, что как только вернется в Москву, как только увидит её в прихожей своей квартиры — он больше не будет молчать. Потому что семь месяцев тишины стали для его сердца слишком тяжелым грузом. Он был готов упасть, но только если знал, что падает в её руки. Когда он закрывал глаза в холодном номере отеля, память услужливо подбрасывала ему те самые кадры, которые невозможно было передать ни через экран смартфона, ни через редкие сообщения. Ощущения от близости с Машей стали для него своего рода наркотиком — чистым, глубоким и пугающе необходимым. Каждый раз, когда он обнимал её, у Егора возникало странное чувство, будто все детали пазла наконец-то встали на свои места. Его руки, привыкшие к напряжению и контролю, в моменты объятий с ней становились другими — он чувствовал её хрупкость, бархатистость кожи на лопатках и то, как идеально она вписывается в изгиб его тела. Когда он целовал её, это никогда не было просто физикой. В её поцелуях он чувствовал жизнь: вкус её любимого кофе, прохладу гигиенической помады и ту самую нежность, от которой внутри всё переворачивалось. Их близость давно перестала быть просто сексом. Это был диалог, в котором не нужны были слова. Егор до дрожи в пальцах любил моменты, когда инициатива переходила к ней. Когда Маша, обычно такая сдержанная, брала ситуацию в свои руки, стремясь доставить ему удовольствие, он буквально терял связь с реальностью. От того, как она касалась его, как знала все его слабые точки, как умела быть одновременно ласковой и властной, у него перехватывало дыхание. Он чувствовал себя самым желанным мужчиной на планете, и это ощущение давала ему только она. А когда наступала его очередь, он отдавался этому процессу с какой-то первобытной жадностью и одновременно трепетом. Ему хотелось изучить каждый миллиметр её тела, услышать каждый сорванный вздох и почувствовать, как она плавится в его руках. В такие моменты он чувствовал себя творцом, создающим шедевр: он видел, как от его прикосновений её кожа покрывается мурашками, как темнеют её глаза и как она доверчиво выгибается навстречу его ласкам. Это было высшее проявление доверия, которое он ценил больше любых наград. Сейчас, лежа под отельным одеялом, он до боли в мышцах ощущал эту пустоту рядом. Стоило ему на секунду представить её запах — смесь легкого парфюма и тепла её кожи — как по спине проносилась волна мурашек, заставляя сердце биться чаще. Его руки непроизвольно сжимали простыню, пытаясь нащупать ту самую реальность, которая сейчас была в сотнях километров от него. Ему хотелось не просто обнять её, а вжать в себя, почувствовать ритм её сердца под своими ладонями и затихнуть, растворяясь в этом ощущении безопасности. Мысль о том, что она там, в Москве, ложится спать одна в их общую кровать, сводила его с ума. Он ненавидел эти километры, ненавидел города тура, которые отделяли его от единственного места на земле, где он мог быть по-настоящему собой. Он просто хотел домой. К ней. В их тихое счастье,которое стоило всех стадионов мира.