You have a very beautiful smile

Мокрые купальник и плавки остались брошенными где-то у кромки бассейна — возвращаться в них совсем не хотелось. Они накинули тяжелые махровые халаты прямо на влажную кожу и снова устроились на широком лежаке. В цоколе стало еще тише, только догорающие свечи изредка потрескивали, пуская тонкие струйки дыма. Они лениво пили вино, по очереди выхватывая из тарелки сочную клубнику и виноград. Хмель уже не бил в голову, а разливался по телу приятной, сонной негой. Егор, закинув руку за голову, долго смотрел в потолок, а потом резко повернулся к Маше лицом. — Спасибо, — негромко произнес он. Его взгляд был серьезным и каким-то очень открытым.Маша замерла с ягодой в руках и удивленно вскинула брови. — За что, Егор? — За всё это, — он обвел рукой комнату: бассейн, свечи, накрытый стол. — За то, что ты так заморочилась. Сама всё придумала, договорилась.Ты старалась, чтобы нам было хорошо. Маша тихо рассмеялась и, подтянувшись к нему, шутливо щелкнула его по носу. — Глупый. Я еще даже не напрягалась, — парировала она с мягкой ухмылкой. — Если бы я по-настоящему захотела тебя впечатлить,все было бы по-другому.А это так — просто уютный вечер. Егор не засмеялся в ответ. Он перехватил её руку и нежно поцеловал ладонь. — В том-то и дело, Маш. Я просто... я отвык, чтобы для меня делали какие-то приятности. В основном в моей жизни всё происходит наоборот: только я должен удивлять, дарить, организовывать, впечатлять. А чтобы вот так, ради меня... — он запнулся, подбирая слова. — Я уже и забыл, каково это — когда о тебе просто хотят позаботиться. Маша замолчала, чувствуя, как к горлу подкатывает комок нежности. В этом признании было столько одиночества, скрытого за миллионами лайков, что ей захотелось просто закрыть его от всего мира. Она придвинулась ближе, утыкаясь носом в его щеку, пахнущую табаком и вином. — Привыкай, — прошептала она.—Я люблю делать приятности своим родным. Маша мягко отстранилась и посмотрела на пустую вторую бутылку вина, затем на догорающие свечи. Усталость и алкоголь приятно отупляли, но она понимала, что если они останутся здесь, то просто уснут на лежаках, а завтра утром их спины «скажут спасибо» за такую ночевку. Она осторожно забрала бокал из рук Егора и поставила его на столик. — Пошли в комнату, — тихо, но твердо сказала она, заглядывая ему в глаза. — Хватит с нас алкоголя на сегодня.  Егор не стал спорить. Он лишь покорно кивнул, чувствуя, как его ведет от расслабленности. Маша поднялась первой, поплотнее запахнула халат и протянула ему руку. Он ухватился за её ладонь, тяжело поднялся и, не отпуская её, побрел следом к лестнице. Они поднялись на второй этаж, где находилась просторная комната Маши с огромной кроватью, которую тетя Аля уже успела застелить свежим бельем с ароматом лаванды. В комнате было прохладно, и этот контраст с влажным теплом цоколя немного привел их в чувство. Егор практически рухнул на кровать, потянув Машу за собой. Они сбросили халаты прямо на пол и нырнули под тяжелое, уютное одеяло. Маша проснулась от мягкого утреннего света, пробивающегося сквозь тяжелые шторы. Она по привычке потянулась рукой к другой половине кровати, ожидая почувствовать тепло Егора, но ладонь коснулась лишь пустой прохладной простыни. Сон мгновенно улетучился. Она приоткрыла глаза и приподнялась на локтях. Егор стоял у противоположной стены, засунув руки в карманы спортивных брюк. Он замер, завороженно рассматривая то, что Маша называла «стеной своей жизни». Это была её комната. Её настоящая крепость, куда она не пускала почти никого. Стену украшал огромный, хаотичный, но невероятно живой коллаж из сотен фотографий. Здесь была запечатлена вся её история… Маша молча наблюдала за ним. Егор медленно переводил взгляд с одного снимка на другой. Вот маленькая Маша с огромными бантами и беззубой улыбкой обнимает маму и папу. Вот она на своей первой съемочной площадке в массовке детского сериала. А вот — уже подростком, стоит рядом с легендарными актерами театра и кино, с которыми ей посчастливилось пересечься на пробах или в эпизодических ролях. На этих фото она была разной: смешной, серьезной, в театральном гриме и с размазанной тушью после проваленного кастинга. Это была летопись её труда, её амбиций и её взросления. — Ого... — не оборачиваясь, тихо произнес Егор, словно почувствовал, что она проснулась. — Так вот ты какая, Маша. Он подошел ближе к одному из снимков, где она, еще совсем девчонка, стояла под руку с очень известным режиссером, и на её лице читался такой восторг, какой редко встретишь у взрослых. — Ты с самого детства в этом вареве, да? — он наконец повернулся к ней, и в его глазах не было ни грамма утренней ревности или подозрительности. Только искренний интерес и какое-то новое, глубокое уважение. — Я и не знал, что у тебя такой бэкграунд. Ты никогда не хвасталась этими знакомствами. Маша села, потянув одеяло к груди, и улыбнулась, глядя на свою стену. — Это не для хвастовства, Егор. Это напоминание мне самой, через что я прошла и кем хочу стать. Там на фото — люди, которые научили меня любить профессию, а не блестки вокруг неё. Егор снова перевел взгляд на фото, где Маша в школьной форме смеется вместе с семьей на фоне этого самого дома. Маша откинула одеяло и решительно поднялась с кровати. На ней не было ни грамма одежды — в утреннем свете её обнаженное тело казалось высеченным из мрамора, но при этом живым и невероятно притягательным. Она не стеснялась своей наготы перед ним…Всё возможные барьеры уже давно между ними были уничтожены. Она бесшумно пересекла комнату и обняла Егора со спины, прижавшись всем телом к его крепкой, теплой спине. Её руки обвились вокруг его талии,крепко обнимая. Егор сразу же шумно, судорожно выдохнул. Контраст его прохладной кожи и её горячего тела подействовал мгновенно. Он почувствовал спиной мягкое давление её груди и то, как нежно её руки смыкаются на его животе. В ту же секунду новая волна желания, более мощная, чем вчерашняя хмельная страсть, горячим потоком ударила в пах, заставляя его дыхание сбиться. — Маш... — его голос прозвучал как низкий, предупреждающий рык. — Ты же понимаешь, что сейчас очень сильно рискуешь? Мы так до завтрака не дойдем. Он накрыл её ладони своими, чувствуя, как внутри всё напрягается от близости этой девушки, которая за одни сутки успела разрушить все его защиты. Егор медленно развернулся в её руках, не разрывая контакта, и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд, еще минуту назад изучавший её детские фото, теперь горел совсем другим, нескрываемым огнем. — Я думал, мы сегодня будем отдыхать, — хрипло прошептал он, притягивая её ближе к своим бедрам, чтобы она почувствовала его реакцию. — Но, кажется, у моей малышки на это утро совсем другие планы. Маша лишь лукаво прикусила губу, глядя на него из-под ресниц, и этот взгляд сказал ему больше, чем любые слова. Егор резко развернулся, подхватывая её под бедра и вжимая в стену прямо рядом с теми самыми детскими снимками. Прошлое мгновенно стерлось, уступив место первобытному, сводящему с ума настоящему. Он впился в её губы жадным, глубоким поцелуем, в котором не было ни грамма нежности — только дикое, накопленное за годы одиночества желание обладать. Маша обхватила его ногами, прижимаясь к нему так плотно, что казалось, между ними исчез даже воздух. Егор медленно опустил её на кровать, нависая сверху, и начал своё медленное, мучительное исследование. Его губы двигались по её коже, как раскаленное клеймо. Он целовал каждый миллиметр её шеи, ключиц, спускаясь всё ниже. Когда его рот накрыл её грудь, Маша выгнулась в спине, сжимая в кулаках простыни. Он задерживался на каждом соске, терзая их языком, а затем его губы нашли холодный металл её проколов. Ощущение ледяного пирсинга и его обжигающего дыхания заставило её содрогнуться от мощного разряда тока, прошившего всё тело до самых кончиков пальцев. — Ты моя... слышишь? — хрипел он, и его голос вибрировал где-то в её животе. Его руки, сильные и властные, сжимали её бедра и талию до сладкой боли, оставляя невидимые следы обладания. Он входил в неё мощно, заполняя собой всё пространство, не давая времени на передышку. Маша в ответ вонзала свои острые коготки в его напряженную спину, оставляя на ней длинные красные борозды. Она двигалась под ним ритмично и дерзко, в такт его толчкам, направляя его бедра своими. В комнате стоял густой аромат их общей страсти и разгоряченных тел. Маша запрокинула голову, задыхаясь от того, как глубоко он проникал в неё, а Егор, глядя ей в глаза, видел в них только одно — такое же безумие, какое сжигало и его. — Еще... Егор... — срывалось с её губ прерывистым стоном. Каждое движение было на грани, каждый вдох — как последний. Их близость была похожа на шторм, где сталкивались две стихии, и когда финал накрыл их обоих ослепляющей вспышкой, Маша закричала, впиваясь ногтями в его плечи, а Егор до боли сжал её в своих объятиях, окончательно растворяясь в этой девушке, которая стала для него самым сильным наркотиком. Они лежали в полной тишине, слыша только бешеный стук сердец друг друга. По спине Егора стекали капли пота, смешиваясь со следами её когтей, а Маша, тяжело дыша, чувствовала, как по телу до сих пор пробегают те самые мурашки, от которых кружилась голова. Это было не просто «заняться сексом». Это была битва, в которой проигравших не осталось. Шторм наконец утих, оставив после себя густую, обволакивающую негу. Они не спешили расходиться, не хотели разрывать этот физический контакт, который за последние часы стал для них важнее кислорода. Егор лежал на измятых простынях, раскинув руки, а Маша устроилась сверху, удобно устроив бедра на его талии. Она опиралась ладонями в его грудь, чувствуя, как его сердце под её пальцами постепенно замедляет свой бешеный бег. Но даже сейчас они не могли перестать касаться друг друга. Их поцелуи изменились — они стали тягучими, бесконечными и какими-то отчаянно нежными. Губы Маши уже заметно припухли, покалывая от каждого прикосновения, а кожа вокруг рта и на подбородке просто горела, натертая его жесткой утренней щетиной. Но эта боль была приятной, она была живым доказательством того, что всё это происходит наяву. Егор приподнял руку, запуская пальцы в её спутанные волосы, и снова притянул её лицо к себе. Каждый раз, когда их губы соприкасались, по телу пробегала новая волна тепла. Он целовал её медленно, смакуя вкус её кожи, будто стараясь запомнить этот момент навсегда. — У тебя подбородок совсем красный, — прошептал он в её губы, едва отстранившись, и нежно провел большим пальцем по раздраженной коже. — Это твоя вина, — выдохнула Маша, прижимаясь лбом к его лбу. — У тебя щетина как наждачка. — Потерпишь? — он лукаво улыбнулся, глядя на её затуманенные глаза. — Куда я денусь... — Маша снова накрыла его губы своими, прерывая разговор. После такой бурной ночи и не менее страстного утра наступил момент того самого уютного затишья, когда слова уже не нужны, но тишина не давит, а обволакивает. Егор продолжал перебирать пряди её волос, глядя на Машу с какой-то новой, несвойственной ему раньше теплотой. Он вдруг осознал, что за эти сутки узнал её лучше, чем кого-либо за последние годы. — Слушай, — тихо прервал он тишину, — а теть Аля... ты же сказала, что она приготовила покушать? Я сейчас готов съесть слона. Или два. Маша тихо засмеялась, чувствуя, как желудок предательски отозвался на упоминание еды. — Пошли, — она лениво потянулась, демонстрируя идеальный изгиб спины. — Думаю, там нас ждет что-то получше слонов. Теть Аля готовит так, что ты забудешь про все диеты и рестораны. Они нехотя выбрались из постели, натянули вчерашние халаты и, переплетя пальцы, спустились на кухню. На столе их действительно ждал королевский завтрак: домашние блинчики с творогом, горячие сырники, вазочки с медом и сметаной, и огромный чайник с заваренным травяным чаем. Егор накинулся на еду с таким аппетитом, что Маша невольно залюбовалась им. Сейчас он не был тем самым парнем с обложек, он был просто голодным и счастливым человеком. Эти два дня превратились в затяжной, тягучий сон наяву, где время перестало подчиняться законам физики. Родительский дом  стал для них отдельной планетой, закрытой зоной, куда не было доступа ни звонкам, ни уведомлениям, ни чужим мнениям. Первым делом Маша в шутку конфисковала телефоны. Без гаджетов мир вокруг стал в разы ярче. Они часами не вылезали из постели…Их близость стала чем-то естественным, как дыхание — они занимались любовью, засыпали на полчаса и просыпались от того, что руки снова тянулись к знакомому телу. Когда в доме становилось слишком душно от страсти, они выбирались на улицу. Огромный участок, скрытый от глаз соседей вековыми соснами, стал их личным парком. Они укутывались в один большой плед на двоих на садовых качелях. Егор раскачивал их ногой, а Маша лежала у него на груди, слушая его сердце. Там, на свежем воздухе, они целовались до беспамятства. Губы, уже опухшие и чувствительные, немели от бесконечных касаний, но остановиться было невозможно. Холодный воздух покалывал кожу, а внутри всё горело. Теть Аля незаметно оставляла им подносы с едой. Они обедали прямо на улице, перекусывая горячими пирожками или запеченным мясом, запивая всё это густым, терпким вином. Егор кормил её с рук виноградом, и в эти моменты он выглядел по-настоящему умиротворенным. Бассейн в цоколе стал их вторым домом. Они купались в бирюзовой воде, когда на улице темнело. Егор подхватывал её в воде, поднимая над собой, и эхо их смеха отражалось от кафельных стен. За эти сорок восемь часов они наговорили друг другу больше, чем за все месяцы знакомства. Егор узнал о её страхах перед большой сценой, а Маша — о том, как сильно он устал от масок. Они ели вкусную еду, пили лучшее вино из запасов её отца и растворялись друг в друге. К концу вторых суток их губы действительно онемели, а на телах остались едва заметные следы от страстных ночей, но в глазах светилось то самое спокойствие, которое можно найти только рядом с по-настоящему своим человеком. Когда пришло время собираться обратно в Москву, Егор долго стоял у машины, глядя на дом. Он не хотел возвращаться. Он хотел оставить эту Машу — настоящую, без грамма косметики, в его огромном худи и с растрепанными волосами — только себе. Но оба понимали: этот уик-энд был лишь перезагрузкой перед чем-то гораздо более серьезным.

***

Прошло пять месяцев. Сентябрьское золото Новой Риги давно сменилось колючим февральским снегом, который плотным слоем укрывал улицы Москвы. Тот побег в родительский дом стал для них точкой невозврата: именно там они научились тишине, которую теперь берегли как самое ценное сокровище. За эти пять месяцев их жизнь превратилась в сложный, но красивый танец. Егор стал спокойнее — его больше не выносило  от каждой сторис или случайного кадра. Он научился доверять. А Маша... Маша стала его личным якорем. Их отношения так и не стали достоянием общественности в том виде, в котором этого ждали фанаты. Несмотря на то что светская Москва продолжала гадать, кто же та таинственная девушка, мелькающая в сторис Крида лишь тонкими запястьями или краем платья, они упорно хранили своё тихое счастье. Около месяца назад Егор просто запер её в объятиях и сказал: «Хватит мотаться туда-сюда. Твои вещи уже наполовину здесь, переноси остальное». Маша лишь рассмеялась, согласившись с условием, что в любой момент может сбежать к себе— так, на всякий случай, если этому медведю снова захочется выпустить когти. Вечер после посиделок с его друзьями выдался шумным. Друзья Егора, которые поначалу присматривались к Маше с опаской, теперь принимали её как свою. Они только что вернулись в его пентхаус, и в прихожей повисла та самая уютная тишина, которая бывает только после долгого дня среди людей. Егор закрыл дверь и, не зажигая основного света, прислонился к ней спиной. В полумраке квартиры только огни ночного города за панорамными окнами освещали их силуэты. — Устала? — негромко спросил он, наблюдая, как Маша сбрасывает каблуки, облегченно выдыхая. — Немного.Кажется пацаны сегодня были в ударе, — улыбнулась она, расстегивая пальто. — Но мне понравилось. Егор подошел к ней вплотную, перехватывая её за талию и притягивая к себе. Его руки по-хозяйски легли на её бедра, сминая ткань платья. — Знаешь, я каждый раз, когда мы возвращаемся сюда вместе, ловлю себя на мысли, что это было лучшим решением. Маша обняла его за плечи, чувствуя, как внутри разливается знакомое тепло. Жизнь вместе оказалась не такой страшной, как она себе представляла. Да, иногда он ворчал, иногда она требовала личного пространства, но каждый вечер они неизменно оказывались в этой точке — в объятиях друг друга. — Даже когда я занимаю всю ванную своими баночками на два часа? — лукаво уточнила она. — Даже тогда, — выдохнул он ей в губы. — Я просто сижу под дверью и жду, когда ты выйдешь. Потому что эта квартира без тебя — просто холодный бетон. А с тобой... Он не договорил, накрывая её губы своими. Поцелуй был медленным, со вкусом вечернего вина и того глубокого доверия, которое они строили по кирпичику все эти пять месяцев. Егор подхватил её под бедра, и Маша привычно обхватила его ногами, понимая, что в свою квартиру она сегодня да и, скорее всего, завтра, точно не сбежит. — Пошли в спальню, — прошептал он, не разрывая поцелуя. — Я соскучился по тебе за этот вечер, пока ты обсуждала тот фильм с парнями. Маша лишь крепче прижалась к нему, соглашаясь на каждое его слово. Впереди была долгая февральская ночь, и им двоим было абсолютно всё равно, что происходит за пределами их крепости. Их близость в этой квартире всегда ощущалась иначе, чем тогда, на Новой Риге. Там это было узнавание, вспышка, попытка доказать что-то друг другу. Здесь же, спустя пять месяцев, каждое движение было наполнено глубоким, почти инстинктивным знанием друг друга. Страсть не утихла, она просто стала концентрированной. В полумраке спальни, под мерный гул метели за окном, они растворились в ритме, который принадлежал только им двоим. Когда дыхание наконец выровнялось, а тела, переплетенные под тяжелым одеялом, начали медленно остывать, в комнате воцарилась та самая блаженная тишина. Егор лежал на спине, притягивая Машу к себе под бок, а она рисовала невидимые узоры на его груди, чувствуя кожей каждый удар его сердца. Он притянул Машу ближе, накрывая их обоих одеялом до самых подбородков, и заговорил — тихо, почти на ушко, от чего по ее коже снова побежали мурашки. — Маш… я тут подумал. Давай улетим куда-нибудь, а? Просто вдвоем. Он повернулся на бок, подпирая голову рукой, и посмотрел на нее с той самой обезоруживающей искренностью, которую показывал только ей. — Хочу, чтобы мы просто повалялись на песке, — он улыбнулся, представляя эту картину.—Только ты, я, солнце и океан. Егор замолчал на секунду, вглядываясь в ее лицо, а потом добавил с легким сомнением в голосе: — У тебя получится из универа своего вырваться? Но, может, сможешь как-то договориться.Скажешь, что приболела или семейные обстоятельства. Я так хочу, чтобы ты поехала со мной. Маша замерла, глядя на него. Идея бросить всё — бесконечные этюды, разборы пьес и строгих преподавателей — ради того, чтобы чувствовать горячий песок и его руку в своей, казалась безумно заманчивой. — На песке, говоришь? — она лукаво прищурилась, проводя ладонью по его щеке, чувствуя ту самую щетину, от которой у неё всегда горел подбородок. — Ну, мы же что-нибудь придумаем? — он перехватил ее руку и поцеловал в центр ладони. —Только скажи, что хочешь этого так же, как и я. Маша вздохнула, прижимаясь к нему всем телом. Сопротивляться его напору и этой картинке с теплым песком было просто невозможно. — Я попробую, — прошептала она. — Попробую договориться. Но если меня отчислят, ты будешь обязан взять меня в свой следующий клип на главную роль. — Договорились, — Егор победно улыбнулся и крепче прижал ее к себе. Следующие несколько дней прошли для Маши как в тумане: бесконечные уговоры в деканате, отработки этюдов наперед и честное обещание мастеру курса, что она вернется с новым багажом эмоций для роли. Егор в это время уже вовсю планировал их побег, лично выбирая виллу, где их точно не достанут.

***

Когда гидросамолет коснулся водной глади, и они пересели в катер, Маша сидела, вцепившись в бортик, и не могла оторвать взгляда от горизонта. Она видела это на картинках, в фильмах и в сторис у других, но реальность оказалась ослепляющей. Заселение на виллу прошло для неё как в замедленной съемке. Пока Егор коротко обсуждал детали с батлером, Маша, не дожидаясь, пока заберут чемоданы, прошла сквозь панорамные стеклянные двери, которые вели прямо на террасу. — Боже, Егор... — только и смогла выдохнуть она, прижимая ладони к лицу. Перед ней расстилался океан такого невероятного бирюзового цвета, что он казался подсвеченным изнутри. Вода была настолько прозрачной, что Маша видела каждую песчинку и маленьких серебристых рыбок, снующих у самого берега. Она сорвалась с места, спустилась  по деревянным ступеням виллы и приземлилась босыми ногами в ослепительно белый песок. Он был мягким, как сахарная пудра, и еще хранил в себе тепло уходящего дня. Маша прошла несколько метров к кромке воды, чувствуя, как нежная пена облизывает её лодыжки. — Ты посмотри на это! — закричала она, оборачиваясь к Егору, который стоял на террасе, опершись на перила, и с довольной улыбкой наблюдал за её восторгом. В этот момент небо начало менять свой цвет. Приближающийся закат окрашивал горизонт во все оттенки розового, густо-оранжевого и фиолетового. Огромное огненное солнце медленно опускалось в океан, оставляя на воде золотую дорожку, которая вела прямо к её ногам. Маша замерла, глядя на это буйство красок. Её глаза блестели от искреннего, детского счастья. Весь стресс последних дней в ГИТИСе,шум Москвы — всё это мгновенно растворилось в этом теплом воздухе, пахнущем солью и тропическими цветами. Егор спустился к ней, подошел сзади и крепко обнял, вдыхая запах её волос. — Ну что, малыш, стоило оно тех нервов в универе? — негромко спросил он, прижимаясь щекой к её виску. — Больше, чем стоило, — прошептала Маша, накрывая его руки своими. — Спасибо тебе. Я никогда не видела ничего прекраснее. — А я вижу это прямо сейчас, — ответил Егор, разворачивая её к себе и глядя в её сияющие глаза, в которых отражался закат. Они стояли на этом крошечном острове посреди океана, двое влюбленных людей, для которых в этот миг не существовало ничего, кроме этого розового неба, мягкого песка и бесконечной бирюзы впереди. Это было начало их идеального побега.