You have a very beautiful smile

Следующие несколько дней превратились в настоящий марафон по «их» Лос-Анджелесу. Они окончательно забыли, что такое будильники, просыпаясь только тогда, когда калифорнийское солнце начинало настойчиво пробиваться сквозь шторы. Это было время, когда они не просто жили в городе, а заново открывали его друг для друга, сплетая свои личные истории в одну общую. Это была взаимная экскурсия, где каждый старался показать свою колокольню. Маша знала Лос-Анджелес так, будто родилась здесь. Она водила Егора по местам, которые не найдешь ни в одном путеводителе. Она завезла его в глубокие переулки Даунтауна, где на стенах красовались шедевры стрит-арта, а воздух был пропитан запахом дешевого кофе,травы и свободы. Маша не боялась этих стремных углов — в них она видела настоящий характер города. Она показала ему заброшенную смотровую площадку, о которой знали только местные, где город лежал как на ладони, но не было ни одного туриста с камерой. — Откуда ты вообще знаешь это место? — удивлялся Егор, оглядываясь по сторонам в очередном подозрительном, но невероятно атмосферном районе. — Тут же декорации для фильмов,про бандюков снимать можно. — В этом и кайф, Егор, — смеялась она, поправляя очки. — ЛА — это не только Голливуд и пальмы. Это город контрастов. В ответ Егор открывал ей свой мир — мир люкса, лучших брендов и мест для своих. Он вез её в закрытые шоурумы на Мелроуз-авеню, где двери открывались только по звонку, и где они могли часами выбирать вещи, дурачась и примеряя самые странные образы. Он показывал ей студии звукозаписи, где создавались хиты мировых звезд, и места, где он сам когда-то ловил вдохновение для своих первых больших треков. Они ездили на машине часами, слушая музыку и просто разговаривая. Егор смотрел на Машу, которая уверенно лавировала между крутыми тачками и старыми пикапами, и понимал, что эта девушка знает жизнь гораздо глубже, чем он мог представить раньше. Они показывали лицо друг другу через эти места. Егор видел в её любимых мрачных закоулках её смелость и тягу к настоящему, а Маша в его любимых локациях видела его перфекционизм и вкус к красивой жизни. Вечерами они возвращались домой уставшие, с полными пакетами покупок и еще более полными головами впечатлений. Лос-Анджелес больше не был для них просто точкой на карте — он стал пространством, где их прошлые жизни окончательно перемешались, создавая новую, общую историю. Неделя в Лос-Анджелесе пролетела как один затяжной, яркий сон. Но этот месяц был расписан буквально по минутам — их ждал настоящий марафон впечатлений. Оставив калифорнийский зной за бортом джета, они сменили океанский бриз на изысканный и слегка капризный воздух Европы. Париж встретил их мягким светом и особенным, ни на что не похожим шумом уличных кафе. Для Маши это был первый раз— она смотрела в иллюминатор с почти детским восторгом, а Егор, уже бывавший здесь несколько раз с доброй усмешкой наблюдал за её реакцией. В этом городе роли поменялись. Теперь Егор уверенно вел её за руку, выступая в роли персонального гида. Он не повез её сразу к Эйфелевой башне, как обычного туриста. Вместо этого они начали с его любимых тихих отелей в районе Сен-Жермен, где за тяжелыми дубовыми дверями скрывались уютные дворики с вековой историей. Он вел её в те самые кондитерские, где подавали самый правильный горячий шоколад и круассаны, вкус которых Маша запомнит на всю жизнь. Несмотря на то, что Егор знал город, они находили места, которые становились их общими открытиями. Они могли свернуть в незнакомый переулок и наткнуться на крошечную галерею современного искусства или антикварную лавку, где время будто остановилось. Когда город засыпал, они выходили на пустую площадь Согласия или бродили вдоль каналов, обсуждая всё на свете — от архитектуры до их общего будущего. Маша ловила себя на мысли, что если Лос-Анджелес был про страсть, драйв, то Париж стал про эстетику, неспешность и глубокие разговоры. Здесь не хотелось никуда бежать. Хотелось просто сидеть в кафе на Монмартре, пить вино, смотреть на прохожих… Парижский вечер опустился на город мягким бархатом, а Эйфелева башня вспыхнула миллионами огней именно в тот момент, когда они вышли на Марсово поле. Воздух был прохладным, но это только заставляло их прижиматься друг к другу теснее. Егор достал телефон, нашел в плейлисте тот самый трек Navai «Больше чем ближе» и включил его. Первые аккорды, пропитанные атмосферой французской меланхолии и любви, идеально легли на картинку перед ними. —Даже нет толку в Париже,я без тебя в нём гость,— зазвучал голос в наушнике, и Маша непроизвольно улыбнулась. Они устроили себе настоящую съемку, которая в итоге превратилась в личный арт-проект. Маша снимала Егора со спины — только его широкий силуэт на фоне сверкающей башни. Он, в свою очередь, ловил её в кадр так, чтобы были видны только её летящие волосы, профиль в полумраке или рука, нежно сжимающая его пальцы. Это были те самые эстетичные кадры, которые сводят с ума фанатов, но оставляют за собой шлейф тайны. Они снимали короткие видео, где кружились под строчки припева. Маша смеялась, пытаясь поправить разлетающуюся короткую юбку, а Егор подхватывал её за талию, притягивая к себе. Камера фиксировала их тени на асфальте, сплетенные руки и то, как синхронно они двигались в такт музыке. Конечно не обошлось и фото для личного архива…Они делали живые селфи, где оба были искренними, со светящимися глазами. Егор целовал её в висок, пока она записывала видео, а Маша в это время шептала ему что-то смешное на ухо. — Поверить не могу, что мы здесь, — выдохнула Маша, когда они остановились, чтобы пересмотреть получившиеся кадры. На экране телефона под музыку Navai всё выглядело как фрагмент из профессионального кино. — Этот трек теперь всегда будет ассоциироваться у меня с этим вечером. Егор забрал у неё телефон, убрал его в карман и притянул её к себе, игнорируя проходящих мимо людей. — Знаешь, — он посмотрел на башню, которая начала мерцать, — я был здесь много раз. Прилетал просто потусоваться с пацанами, ходил на показы... Но я никогда не видел этот город таким. Он замолчал на секунду, перехватывая её ладонь и прижимая к своей груди, чтобы она чувствовала, как быстро бьется его сердце под слоями дорогой ткани. — Я понял одну вещь, малыш, — его голос стал тише и серьезнее. — Я никогда не был здесь тогда, когда был по-настоящему влюблен. Или когда любил. Париж без чувств — это просто красивые декорации и старые камни. А сейчас... сейчас в этом городе для меня наконец-то появился смысл.  Маша затаила дыхание. Эти слова от человека, который привык скрывать свои истинные эмоции за маской успешного артиста, стоили дороже всех парижских бриллиантов. Она видела, как в его глазах отражаются огни Эйфелевой башни, но знала, что для него сейчас существует только её отражение. Егор лишь крепче обнял её, уткнувшись носом в макушку, и они замерли так на фоне ночного Парижа.

***

Солнце Дубая палило нещадно, но здесь, на вилле это ощущалось как идеальное дополнение к их ленивому отдыху. Оставшиеся две недели отпуска они решили провести в этом городе из стекла и золота, поселившись у близкого друга Егора. Жизнь на вилле текла размеренно: днем город замирал в мареве жары, и всё движение перемещалось к прохладной бирюзовой воде бассейна. Егор уже вовсю плавал, наслаждаясь контрастом между раскаленным воздухом и освежающей водой. Маша же не спешила нырять. Она устроилась на самом бортике, предусмотрительно подстелив под себя мягкое белоснежное полотенце. На ней был стильный купальник, а на переносице — неизменные солнцезащитные очки, в которых отражались блики воды и он…её мужчина. Егор подплыл к ней вплотную и, широко улыбаясь, обхватил её ноги, аккуратно опустив их в бассейн. Маша охнула от неожиданной прохлады, но не убрала стопы, позволяя его рукам скользить по своим лодыжкам под водой. Не прошло и пяти минут, как спокойное созерцание закончилось. Егор, хитро прищурившись, резко хлопнул ладонью по воде, окатив Машу каскадом брызг. — Егор! Я только нанесла масло! — со смехом возмутилась она, пытаясь закрыться руками. В ответ она зачерпнула воду ладонями и прицельно отправила её прямо ему в лицо. Завязалась шуточная водная битва, которая закончилась тем, что Егор, сильным рывком потянул её за щиколотки, заставив соскользнуть с бортика прямо в его объятия. Когда брызги улеглись, они оказались совсем рядом. Егор держал её за талию, помогая держаться на воде, а Маша обхватила его за шею, всё еще смеясь и пытаясь восстановить дыхание. Их лица были в капельках воды, которые блестели на солнце как стразы. Они начали целоваться — сначала коротко, дразня друг друга, а затем всё более глубоко и тягуче, забыв о том, что они на территории не одни,и что вокруг куча обслуживающего персонала. Спустя время они снова оказались у бортика, где стояли высокие запотевшие стаканы. Они сидели в воде, потягивая ледяные напитки через трубочки и закусывая сочными экзотическими фруктами с большой тарелки. — Ты понимаешь, что у нас впереди еще целых две недели в этом раю? — Егор приобнял её за плечи, глядя на то, как солнце играет на воде.  Маша положила голову ему на плечо, чувствуя кожей его тепло. Париж был прекрасен своей историей, ЛА — своей дикостью, но Дубай обещал стать местом их абсолютного, ленивого счастья под палящим солнцем пустыни. Маша улыбнулась, блеснув своими идеально белыми зубками, которые так ярко контрастировали с её золотистым загаром. Она сделала еще один глоток ледяного фреша, чувствуя, как сладость манго приятно освежает, и, чуть наклонившись к самому уху Егора, прошептала так тихо, что этот звук почти утонул в шуме воды: — Кот, я тебя люблю. Очень. Егор замер. Несмотря на то, что они были вместе почти уже год, эти слова, произнесенные вот так — просто, искренне, в моменте абсолютного покоя — каждый раз били его в самое сердце. Он отставил свой стакан на край бассейна и, не говоря ни слова, притянул её к себе еще крепче, зарываясь лицом в её влажные волосы. — Я тебя больше, — хрипло отозвался он, оставляя мягкий поцелуй у неё на виске.  Они продолжали качаться на воде, затерянные где-то между небом и лазурью бассейна. Вокруг была тишина виллы, нарушаемая лишь редким пением птиц и отдаленным гулом мегаполиса, но для них в эту секунду Дубай сжался до размеров этой чаши с водой. Если Париж был для них утонченной романтикой, а Лос-Анджелес — безудержной страстью и сексом, то Дубай стал воплощением огня: обжигающим днем и не менее жарким ночью. Город-мираж в пустыне задал им такой ритм, что границы между сутками окончательно стерлись. Каждую ночь они врывались в новую локацию. Дубайские клубы с их панорамными видами, тяжелым люксом и лучшим звуком в мире стали их второй спальней. Грохочущие басы, неоновые лучи, прорезающие темноту, и запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом ночного города. В каждом заведении для них всегда был забронирован лучший столик. Они заказывали кальяны, густой дым которых медленно таял в воздухе, смешиваясь с их дыханием. Маша предпочитала яркие авторские миксы, а Егор любил заказывать сеты шотов, которые они выпивали залпом, весело чокаясь и смеясь в унисон музыке. Алкоголь приятно дурманил голову, заставляя забыть о статусе, планах и завтрашнем дне. На танцполе они теряли контроль. Егор прижимал её к себе со спины, его руки по-хозяйски лежали на её талии, а Маша, закрыв глаза, двигалась в такт ритму, чувствуя каждый его вдох. В этих клубах, среди сотен людей, они были будто под куполом — только двое, объединенные музыкой и общим хмельным драйвом. Это был их личный марафон: танцевать до боли в ногах, целоваться в темных коридорах VIP-зон и пить ледяные коктейли, глядя, как внизу переливается Дубай-Марина. Каждый раз они уезжали из клуба, когда на горизонте начинала брезжить тонкая полоска света. Они возвращались на виллу к Султану в то время, когда город только начинал просыпаться. Они заходили на виллу именно тогда, когда небо окрашивалось в нежно-розовый и золотой. Это было странное, но магическое ощущение — встречать рассвет, когда другие только пьют первый кофе. Они вваливались в спальню, уставшие, пропитанные дымом кальяна и ночным драйвом, но абсолютно счастливые. Бросив одежду прямо на пол, они падали в прохладу огромной кровати, чтобы проспать до самого обеда и вечером снова повторить этот жаркий цикл. Дубай не давал им остыть, превращая каждый день в бесконечный праздник, где не было места скуке — только они и этот вечный город-праздник. Дубай продолжал плавить их своим ритмом. Ночной воздух, густой и горячий, казался пропитанным адреналином и дорогим табаком. Они жили на высоких скоростях: блеск небоскребов, бесконечные огни Бурдж-Халифы и это странное чувство вседозволенности, которое дарит только этот город. Но к концу отдыха , когда до отлета оставалось всего пару дней, атмосфера на вилле начала меняться. Воздух стал наэлектризованным, как перед сильной грозой в пустыне. Месяц вместе в режиме 24/7 начал давать о себе знать. Они не расставались ни на минуту: вместе просыпались, вместе завтракали, вместе ехали в клубы и вместе засыпали. Личное пространство стерлось в ноль, и любая мелочь — не так поставленный стакан, слишком долгий ответ на вопрос или просто усталый взгляд — внезапно превращалась в искру. Они могли начать спорить из-за ерунды…Голоса становились громче, в словах проскальзывала колкость, а в воздухе повисало тяжелое молчание. В какой-то момент казалось, что они просто надоели друг другу. Усталость от вечного праздника и постоянного присутствия другого человека рядом начала давить. Маша могла демонстративно уйти на другой край бассейна, а Егор — часами сидеть в телефоне, не проронив ни слова. Но это напряжение никогда не длилось долго. Стоило им столкнуться в узком коридоре виллы или пересечься взглядами в зеркале, как лед начинал таять. — Прости, я сорвался, — тихо говорил Егор, подходя сзади и обнимая её за талию, утыкаясь носом в затылок. — И ты меня прости. Я просто очень устала, — шептала в ответ Маша, накрывая его руки своими. Пара поцелуев, короткое, искреннее «извини», и всё напускное раздражение испарялось. Они снова становились теми самыми Машей и Егором, которые год назад нашли друг друга в ЛА. Все те же слова «люблю» звучали еще более отчаянно, а объятия становились еще крепче, будто они боялись, что эти мелкие ссоры могут что-то разрушить. Их близость в эти последние дни была особенно интенсивной. Это был всё тот же страстный, напитанный любовью секс, но теперь в нем было что-то новое — желание доказать друг другу, что никакая усталость и никакие бытовые стычки не сильнее того, что между ними есть. Каждое движение, каждый стон в предрассветной тишине дубайской спальни подтверждали: они могут бесить друг друга до чертиков, но жить друг без друга уже не могут. Они засыпали переплетенными, тяжело дыша, а за окном уже начинался очередной жаркий дубайский день. Они понимали — этот месяц подходит к концу, и впереди их ждет привычная суета, но этот электрический финал только еще раз показал им, насколько они стали единым целым. Они стояли на террасе виллы Султана, когда за ними уже приехал черный тонированный автомобиль, чтобы отвезти в аэропорт. Дубай только просыпался, залитый розовым золотом, но жара уже начинала потихоньку вступать в свои права. Маша, в удобном спортивном костюме и в тех самых очках, которые стали её верными спутниками в этом месяце, молча смотрела на горизонт. В руках она сжимала чашечку с остывшим кофе. — Ну что, — Егор подошел сзади, набрасывая ей на плечи свою спортивку, хотя на улице было уже жарко. Это был его жест заботы, его способ сказать «я рядом». — Месяц пролетел. Ты готова вернуться туда, где нас снова будут ловить на каждом углу? Маша обернулась и посмотрела на него. Его лицо было немного осунувшимся от бесконечных ночных тусовок, но взгляд оставался таким же глубоким. — С тобой — готова, — честно ответила она. — Хотя мне будет не хватать всего этого что мы пережили за этот месяц. Когда борт набрал высоту, и Дубай превратился в россыпь крошечных огней под крылом,между ними воцарилась уютная тишина. Все ссоры последних дней остались там, в песках. Маша лежала на плече у Егора, перебирая фотографии в телефоне. Те самые видео из Парижа, их селфи в калифорнийских стремных переулках, мокрые и счастливые лица у бассейна в Дубае. — Маш, — позвал он её, когда они уже подлетали к Москве. — Знаешь, что самое крутое в этом месяце? — Что? — она подняла на него глаза. — То, что мы выжили, — он усмехнулся своей фирменной улыбкой. — Целый месяц 24/7. Мы ругались, бесили друг друга, мирились в душе и клубах... и я всё еще хочу проснуться с тобой завтра в Москве. Даже если там будет дождь и куча дел. Маша улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Этот отпуск не просто развлек их — он их закалил. Когда колеса шасси коснулись асфальта Внуково-3, сказка официально закончилась. На выходе их уже ждала охрана, водители и тот самый привычный шум большого города. Егор натянул кепку пониже, взял Машу за руку и уверенно шагнул к выходу. Жизнь снова набирала обороты, но теперь они оба знали: за закрытой дверью их квартиры в Москве будет ровно так же хорошо, как было в ЛА, Париже или Дубае. Потому что дом — это не геолокация. Дом — это человек, который держит тебя за руку в самолете.

***

Москва встретила их неласково — низким серым небом и плотным трафиком, который сразу же съел то ощущение беззаботности, что они привезли из Дубая. Спустя полторы недели отпускной загар еще держался на коже, но внутри у Маши уже вовсю сквозил холодный летний  ветер. Она вернулась в театр. Первый рабочий день после долгого перерыва всегда был особенным: запах пыльных кулис, скрип старых половиц и это непередаваемое волнение перед выходом на сцену даже на репетиции. Маша горела. Она так соскучилась по своей роли, по партнерам, по этой живой энергии, что к вечеру буквально летела домой. Ей не терпилось выплеснуть всё это на Егора, рассказать, как режиссер похвалил её новую подачу монолога, как коллеги расспрашивали об отдыхе. Она открыла дверь квартиры около десяти вечера. В прихожей горел тусклый свет. Обувь Егора стояла на месте — значит, он уже был дома, что случалось не так часто в последнее время. — Егор! Ты не представляешь, какой сегодня был день! — с порога крикнула она, сбрасывая туфли. — Палыч сказал, что я за этот месяц как будто повзрослела внутренне, представляешь? Сцена в третьем акте теперь звучит совсем иначе... Она зашла в гостиную. Егор сидел на диване с ноутбуком на коленях, в наушниках. Он даже не сразу поднял голову. Когда Маша подошла ближе и коснулась его плеча, он вздрогнул и снял один наушник. — А, ты пришла? — его голос был ровным, почти бесцветным. — Здорово. Рад за тебя. — И это всё? — Маша замерла, её энтузиазм начал медленно гаснуть. — Я тут распинаюсь, а ты даже не спросишь, как прошла репетиция? — Маш, я весь день на связи с лейблом, у нас срываются сроки по релизу, — он снова уткнулся в монитор. — Голова квадратная. Давай завтра обсудим, ладно? Она проглотила обиду. «Ладно, он просто устал», — подумала она, направляясь на кухню, чтобы сделать им чай. Но это было только начало. Настоящий холод пробрался в спальню ближе к полуночи. Маша уже лежала в кровати, глядя в потолок и ожидая, когда Егор закончит свои дела. Наконец, свет в коридоре погас, и он вошел в комнату. Обычно он нырял под одеяло и сразу притягивал её к себе, утыкаясь носом в шею, даже если они были в ссоре. Это было их негласное правило — засыпать в объятиях. Но сегодня... Егор лег на самый край своей половины кровати. Повернулся спиной. — Спокойной ночи, — коротко бросил он в темноту. Маша замерла. Между ними на огромном матрасе образовалось пустое пространство — холодное, непреодолимое, словно граница между государствами. Она осторожно протянула руку, коснувшись его лопатки через тонкую ткань футболки. — Кот? Ты злишься на что-то? — Нет, Маш. Просто жарко. И устал. Спи, — ответил он, даже не пошевелившись. Она убрала руку. В груди что-то болезненно сжалось. В Дубае им не была помехой никакая жара, они сплетались так тесно, что невозможно было разобрать, где чье дыхание. А здесь, в их московской спальне, ей вдруг стало невыносимо зябко. Следующее утро не принесло облегчения. Егор собирался молча. — Во сколько будешь? — спросила она, надеясь на совместный ужин. — Не знаю. Много дел. Не жди, — бросил он, не глядя на неё, застегивая часы. В его интонации не было злости. Хуже — в ней была отстраненность. Как будто она была не любимой женщиной, а просто случайной соседкой по квартире, чье присутствие стало немного обременительным. Маша проводила его взглядом, чувствуя, как внутри зарождается липкий, холодный страх. Она знала Егора слишком хорошо. Этот взгляд в никуда, эта внезапная потребность в личном пространстве и сухие ответы — это не была просто усталость. Это был первый симптом чего-то гораздо более серьезного. Она посмотрела на их совместное фото из Парижа, стоящее на комоде. Там он смотрел на неё так, будто она — центр его вселенной. Сегодня в его глазах она увидела только отражение собственного беспокойства. Кризис не пришел с грохотом. Он вошел в их дом на цыпочках, вместе с московским смогом, и начал медленно отравлять всё то, что они так бережно строили уже больше года.