You have a very beautiful smile

Тишина в комнате стала совсем глубокой, когда Амелия, наконец насытившись, сладко засопела на руках у Егора. Они вместе, почти не дыша, переложили её в кроватку. Егор еще несколько секунд поправлял край одеяльца, словно это было самое ответственное задание в его жизни. Они синхронно отошли к большому панорамному окну, подальше от колыбели, чтобы не разбудить малышку шепотом. Маша прислонилась плечом к раме, глядя на ночной город. Огни Лос-Анджелеса расплывались перед глазами — слезы снова и снова накатывались, застилая зрение. Она отчаянно пыталась их проморгать, часто хлопая ресницами и кусая губы, лишь бы не разрыдаться в голос от этой щемящей смеси нежности и горечи. Егор оказался слишком близко. Маша чувствовала исходящее от него тепло, слышала его прерывистое дыхание. Он смотрел не в окно, а на неё — на её тонкий профиль, на темные волосы, которые теперь пахли не только привычным парфюмом, но и домом, ребенком, новой жизнью. Ему до безумия хотелось сократить эти последние сантиметры. Его тянуло к ней с силой, которую невозможно было контролировать. Он хотел почувствовать её запах, уткнуться лбом в её плечо и просто знать, что она здесь, что она не исчезнет, как сон. Когда он медленно, боясь напугать её, протянул руки, чтобы обнять её со спины, Маша инстинктивно напряглась. — Пожалуйста... — прошептал он ей в самое ухо, и его голос сорвался от подступившего к горлу комка. — Пожалуйста, не отталкивай меня. Хотя бы сейчас. Он осторожно сомкнул руки у неё на талии, нежно, но крепко, будто она была его единственным якорем в этом внезапно перевернувшемся мире. Маша замерла. Она чувствовала, как его ладони ложатся на ткань её худи, как он прячет лицо в её волосах. Это было так знакомо и одновременно так по-другому. Девять месяцев назад она бы отдала всё за эти объятия. Сейчас же внутри неё боролись два человека: та маленькая Маша, которая всё еще любила и скучала, и та сильная женщина, которая научилась жить в одиночку. — Егор... — выдохнула она, и первая слеза всё-таки скатилась по щеке, упав на его руку. Она не оттолкнула его, но и не прижалась в ответ, позволяя ему просто быть рядом, чувствуя, как через это объятие он пытается передать ей всю ту боль, раскаяние и запоздалую любовь, которые он не мог выразить словами. В этой тишине, нарушаемой только сопением Амелии в кроватке, они стояли у окна, пытаясь осознать, есть ли у них шанс склеить то, что было разбито вдребезги. Егор стоял, уткнувшись лбом в её плечо, и Маша чувствовала, как его горячее дыхание пробивается сквозь ткань её зипки. — Я за всё это время... — начал он, и его голос звучал глухо, надломленно, — я пытался забыться. Честно, Маш. Пытался стереть тебя из памяти, выжечь всё, что было между нами. Пил до беспамятства, сутками пропадал на студии, писал песни, в которых кричал от пустоты. И девушки... они были. Вокруг, везде, на каждой вечеринке. Егор сильнее сжал руки на её талии, будто боясь, что она сейчас вырвется. — Но я ни одной не дал прикоснуться к себе. И сам ни к кому не прикоснулся. Каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко, я видел твои глаза. Я чувствовал твой запах. Я понимал, что если я это сделаю, то окончательно потеряю ту нить, которая меня еще связывала с жизнью. Я оставался один в полных залах, потому что мне нужна была только ты. Маша вздрогнула. Эти слова, сказанные с такой болезненной искренностью, полоснули её по сердцу. Она на мгновение зажмурилась, вспоминая свои ночи, когда она корчилась от боли в одиночестве, и его слова о верности в разлуке показались ей чем-то инородным, почти лишним. Она медленно, с усилием освободилась от его объятий и повернулась к нему. В лунном свете её лицо казалось бледным, а глаза — бездонными от выплаканных слез. — Зачем ты мне это говоришь, Егор? — сухо спросила она. В её голосе не было ни сочувствия, ни радости. — К чему эти признания в верности на расстоянии? Она обхватила себя руками за плечи, создавая между ними невидимую стену. — Ты думаешь, это должно меня утешить? Пока ты не подпускал к себе других, я здесь боролась за жизнь нашей дочери. Я подпускала к себе только врачей с иглами и холодными аппаратами УЗИ. Твоя чистота не отменяет того факта, что тебя не было рядом, когда я умирала от страха и боли. Егор посмотрел на неё, и в его глазах отразилась такая глубокая вина, что Маше на секунду захотелось забрать свои слова назад. Но она продолжала стоять на своем, глядя на него прямо и жестко. — Эти детали твоей личной жизни... они больше не имеют значения для меня, — отрезала она. — Сейчас имеет значение только то, что в той кроватке спит ребенок, который не знает, кто ты. И твои пьяные ночи в Москве никак не помогут нам решить, что делать завтра. Маша резко, почти грубо схватила его за руку и потянула за собой. Она не хотела, чтобы их тяжелое прошлое оскверняло покой спящей Амелии. Они вышли на кухню, и Маша, захлопнув дверь, развернулась к нему. В её глазах горел огонь, который она тушила в себе бесконечные девять месяцев. — К чему всё это, Егор? — выкрикнула она, срываясь на хриплый шепот. — К чему эти рассказы про страдания и алкоголь, если ты сам, своими руками, разрушил всё между нами? Ты вел себя со мной как с чужой. Холодно, неискренне. Целых, мать его, четыре месяца! Она сделала шаг к нему, тыча пальцем в его грудь, туда, где под дорогой тканью билось его сердце. — Когда мы занимались сексом... Ты ведь даже не смотрел на меня. Ты просто меня трахал, Егор! Удовлетворял свои потребности, выплескивая на меня свою агрессию, свою усталость от славы, своё раздражение. И ты, видимо, настолько забылся в этом своем эгоизме, что вот итог — спит в кроватке. Ты всегда следил за этим, всегда был осторожен, но именно в тот момент, когда я стала тебе не нужна... когда ты перегорел и остыл... я узнаю, что я беременна. Маша задохнулась от рыданий, но не остановилась. Это была её исповедь, её приговор ему. — Ты хоть представляешь, каково мне было? Ты швырнул мне это остыл и закрыл дверь, а я осталась с твоей кровью внутри. Я похоронила свою мечту, Егор! Я взяла академ в ГИТИСе, я бросила всё, к чему шла годами. И я знаю, что не вернусь туда. Я теперь — только мама. Хочешь спросить, почему я не сделала аборт? Егор стоял белый как полотно, не смея даже поднять руки, чтобы вытереть слезы, катящиеся по его лицу. — Я не смогла! — закричала Маша, и слезы уже градом катились по её щекам. — Я не убийца. Но Боже, как же мне было страшно... Я понимала, что она будет твоей копией. Я понимала, что каждый день, каждую минуту буду видеть в ней тебя. Твои глаза, твои губы, твои жесты. Я знала, что это будет убивать меня медленно, пока я не забуду тебя. Но как?! Как мне забыть тебя, Егор, если она — это ты в миниатюре?! Она закрыла лицо руками, и её тело содрогнулось от рыданий. Она выплеснула всё: и потерянную карьеру, и предательство, и ту невыносимую иронию судьбы, которая связала её с ним через ребенка навсегда. Егор стоял перед ней, раздавленный правдой. Он видел перед собой не просто женщину, которую он обидел, а человека, чью жизнь он переехал катком своего эгоизма. И самое страшное для него было то, что она была права в каждом слове. Каждый её шрам, каждая потерянная мечта была на его совести. — Маша... — прошептал он, делая шаг к ней, но тут же остановился, понимая, что сейчас он не имеет права даже на то, чтобы коснуться её края одежды. — Маша, я... я чудовище. Он опустил голову, и его слезы падали на кафельный пол кухни — в той самой тишине, где только что прозвучала самая честная и страшная исповедь в его жизни. Егор стоял, закрыв лицо руками, и его плечи содрогались так, будто он пытался удержать внутри себя лавину. Когда он наконец поднял голову, его глаза были красными, а голос — сиплым, чужим. — Ты права, Маша. В каждом слове права, — начал он, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. — Про то, как я относился... про то, что вел себя как скотина. Но я должен, я обязан тебе сказать одну вещь. Он сделал шаг вперед, но, заметив, как она вздрогнула, замер на месте. — Когда я сказал тебе тогда, что «перелюбил»... это была самая трусливая ложь в моей жизни. Я не перелюбил. Я любил тебя так сильно, что это начало меня пугать. В моем мире всё должно быть под контролем: графики, концерты, имидж. А с тобой я терял контроль. Я злился на себя за эту зависимость, за то, что ты стала моим воздухом. И я начал выплескивать эту злость на тебя. Тот холод, та агрессия... я пытался искусственно убить в себе это чувство, чтобы не быть таким уязвимым. Егор горько усмехнулся, глядя в пустоту. — Я думал, если я буду вести себя как последний подонок, мне станет легче тебя отпустить. Но стало только хуже. Я надеялся, что когда я закрою ту дверь, наступит тишина. Но наступил ад. — Ты говоришь, я забыл тебя? Маш, я каждое утро, каждую чертову ночь первые месяцы искал твою машину на парковке. Я специально задерживался у лифта, надеясь, что двери откроются и там будешь ты. Я придумывал сотни сценариев, как мы случайно столкнемся, и я смогу что-то исправить, не теряя своего гребаного лица. Он ударил кулаком по ладони, и этот звук эхом отозвался в тихой кухне. — Я даже представить не мог, что ты улетела. Что ты на другом краю света. Я думал, ты в Москве, просто прячешься от меня, ненавидишь... А ты в это время проходила через всё это одна. Пока я искал твой силуэт в толпе на Патриках, ты лежала под капельницами из-за меня. Егор посмотрел на Машу, и в его взгляде была такая неприкрытая мольба о понимании, которую он никогда не позволял себе раньше. — Я не понимал, почему я «перегорел». Это был не пожар, это было замыкание в моей голове. Я испугался той глубины, на которую ты меня затащила. И я бросил тебя в самый ответственный момент, даже не зная, что этот момент наступил. Он замолчал, тяжело дыша. — Ты сказала, что Амелия — моя копия, и это будет тебя убивать. А я сейчас смотрю на тебя и понимаю, что это я должен был умереть от стыда еще тогда, у двери. Я не прошу меня прощать, Маш. Это невозможно. Но я хочу, чтобы ты знала: ни на секунду, ни в одну из тех пьяных ночей, о которых я говорил, я не переставал принадлежать тебе. И то, что я сделал с нами... это мой личный крест, который я буду нести до забытого гвоздя в крышке гроба. Маша слушала его, и её слезы, до этого горячие и злые, стали тихими. Она видела перед собой не звезду и не бывшего, а человека, который заблудился в собственном эгоизме и теперь стоял на пепелище своей жизни, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Егор сделал шаг к ней, и на этот раз Маша не отстранилась. Он не пытался её обнять, он просто стоял рядом, склонив голову, словно ожидая приговора. Его голос, обычно уверенный и сильный, теперь дрожал, срываясь на шепот. — Я не прошу тебя возвращаться ко мне, Маш. Я не прошу забыть всё то зло, что я причинил, — он на мгновение зажмурился, подбирая слова. — Но я прошу об одном: дай мне возможность быть в вашей жизни. Не призраком, не воспоминанием, а реальностью. Он посмотрел в сторону коридора, где за дверью спала Амелия, и горькая, болезненная улыбка коснулась его губ. — Ты сказала, что она — моя копия, и это будет напоминать тебе о боли. Я знаю... — Егор посмотрел Маше прямо в глаза, и в этом взгляде было столько неприкрытого отчаяния, что ей стало трудно дышать. Маша молчала, и эта тишина на кухне была тяжелее любых слов. Егор видел, как она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и как её взгляд мечется по комнате, будто она ищет выход из этой ловушки судьбы. — Я понимаю, о чем ты говоришь, — снова заговорил он, и его голос звучал как признание на исповеди. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь попытаться вычеркнуть меня из своей памяти, стереть всё, что между нами было, будто меня никогда не существовало на этой земле. Но ты сама сказала... у неё мои глаза. Он горько усмехнулся, сглатывая подступивший к горлу ком. — Ты права, Маш. Ты будешь видеть меня в ней каждое утро. В её взгляде, в её улыбке, в том, как она хмурится. Я никуда не исчезну, потому что я теперь — часть её. И раз уж я навсегда останусь в твоей жизни через неё, дай мне шанс хотя бы исправить то, что еще можно. Я стал твоим наказанием, Маш, но позволь мне стать её защитой. Он заговорил быстрее, боясь, что она перебьет его и выставит вон. —Я возьму на себя всё. Ты больше ни в чем не будешь нуждаться — ни ты, ни Амелия. Я решу любые проблемы, от бытовых до финансовых, здесь, в Штатах, или где захочешь. Я буду за вашей спиной, как стена, даже если ты не захочешь на эту стену опираться…Я не требую ничего взамен. Ни твоего прощения, ни твоего тела, ни шанса начать сначала как пара. Я просто хочу быть отцом. Хочу прилетать по первому зову, хочу видеть, как она растет, как она делает первые шаги. Я хочу дать ей всё то, чего лишил тебя все эти месяцы — опору и уверенность. Он глубоко вздохнул, и в его глазах блеснула решимость, которую Маша видела в нем лишь тогда, когда он шел к своей цели напролом. Но сейчас целью была не слава. — Просто дай мне возможность быть лучшим отцом для своей дочери. Таким, какого она заслуживает, а не тем подонком, которым я был для её матери. Это всё, о чем я молю. Можешь ненавидеть меня, можешь презирать, но не лишай её отца, который только что осознал, что в этой маленькой кроватке — весь смысл его никчемной жизни. Маша молчала, глядя на него сквозь пелену слез. Она видела, как он изменился за этот вечер. Человек, который всегда привык брать, сейчас стоял перед ней и просил лишь о праве отдавать. Она понимала, что их жизнь больше никогда не будет прежней, и те строчки, что он произнес, теперь станут их общим проклятием и благословением одновременно. Он замолчал, ожидая её реакции. Егор понимал, что сейчас Маша решает не только его судьбу, но и то, каким будет детство Амелии. Он готов был на любые условия, на любые унижения, лишь бы не оставаться для этой маленькой девочки просто прочерком в свидетельстве о рождении и призраком из маминых горьких воспоминаний. Маша подняла на него глаза, в которых всё еще блестели слезы, но гнев в них постепенно сменялся усталостью и чем-то похожим на обреченное согласие. Она понимала: как бы она ни старалась стереть его, глаза Амелии всегда будут возвращать его обратно. Маша слушала его, и в голове набатом били его слова о том, что он никуда не исчезнет, пока она смотрит в глаза их дочери. Гнев, который подпитывал её все эти месяцы, вдруг начал стремительно испаряться, оставляя после себя лишь звенящую, опустошающую усталость. Она видела перед собой не врага и не звезду с обложек, а просто мужчину, который был раздавлен собственной правдой. Сама того не осознавая, поддавшись какому-то древнему, стертому из памяти инстинкту, Маша медленно протянула руку. Её пальцы коснулись его ладони — холодной и слегка дрожащей. Она накрыла его руку своей, и в ту же секунду Егор вздрогнул, будто через него пропустили электрический разряд. Он немедленно переплел свои пальцы с её, сжимая её ладонь с такой силой и нежностью одновременно, словно это была его единственная надежда на спасение. На кухне воцарилась тишина, но теперь она не была враждебной. Это была тишина двух людей, которые только что вместе стояли на краю пропасти и решили сделать шаг назад, к свету. Маша чувствовала тепло его кожи, чувствовала, как его пульс бьется в унисон с её собственным. Это прикосновение сказало больше, чем все их крики и исповеди. В этот момент она поняла, что как бы сильно она ни старалась быть сталью, она всё еще та самая девушка, которая когда-то доверяла ему всё. И сейчас, держа его за руку, она впервые за девять месяцев почувствовала, что ей больше не нужно нести весь этот неподъемный груз одной. Егор не отрывал взгляда от их соединенных рук. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это внезапное проявление милосердия. Он понимал, что эта рука в его руке — еще не прощение. Это только начало долгого, мучительного пути. Но это был шанс. — Ты... — Маша запнулась, пытаясь вернуть голосу твердость, но вышло лишь тихое, надломленное признание. — Ты действительно этого хочешь, Егор? Ты понимаешь, что это не на один день? Что это навсегда? — Навсегда, Маш, — ответил он, поднимая на неё глаза, в которых светилась абсолютная, непоколебимая решимость. — Столько, сколько потребуется, чтобы ты снова смогла мне верить. Или хотя бы просто не бояться поворачиваться ко мне спиной. Она не отняла руки. Они стояли на этой залитой мягким светом кухне в Лос-Анджелесе, два разбитых сердца, связанных глазами спящей в соседней комнате девочки, и тишина ночи за окном теперь казалась им не такой уж безнадежной. Егор сжал её ладонь чуть крепче, чувствуя, как этот тонкий контакт возвращает его к жизни. Он смотрел на неё с надеждой, которая граничила с отчаянием. Сейчас решалось, будет ли он присутствовать в жизни Амелии как настоящий отец или останется лишь «воскресным папой» по видеосвязи. — Маш, — тихо позвал он, заглядывая ей в глаза. — Ты же... ты ведь разрешишь мне приезжать к вам? Каждый день. Ты не станешь меня прогонять? Маша посмотрела на их переплетенные пальцы, затем на дверь спальни, где спало их общее будущее. Она видела его искренность, видела ту ломку, которую он проходил прямо сейчас. Лишать Амелию такого любящего взгляда отца было бы несправедливо. — Нет, Егор, — ответила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала мягкость. — Не стану. Я не хочу лишать её отца, если этот отец действительно хочет быть рядом. Егор выдохнул, и это был звук человека, с плеч которого сняли неподъемную скалу. Он заметно расслабился, хотя всё еще не отпускал её руку. — На сколько ты прилетел в Лос-Анджелес? — спросила Маша, возвращаясь к реальности. Она знала его график: туры, съемки, бесконечные перелеты. — У тебя же наверняка всё расписано на месяцы вперед. Егор горько усмехнулся. Еще вчера его график казался ему важным. Сегодня он казался ему пылью. — Вообще, я планировал остаться на пару недель, — признался он, не сводя с неё глаз. — Дела, встречи... Но сейчас это всё не имеет значения. Если ты позволишь... если ты не против моего присутствия поблизости... я останусь на дольше. Настолько, насколько нужно. Я отменю всё, что можно отменить. Сдвину сроки, перенесу записи. Он замолчал, ожидая её реакции. — Я хочу быть здесь, Маш. Не гостем, а частью её жизни. Если ты дашь мне этот шанс, я сниму дом неподалеку или поселюсь в отеле, но я буду приходить к вам каждый день. Егор медленно поднялся со стула, но не направился к выходу. Он замер у дверного проема кухни, бросив короткий взгляд в сторону спальни. — Можно... я еще немного посижу возле неё? — почти шепотом спросил он. — Просто посмотрю. Обещаю, я не разбужу. Маша молча кивнула. Они вернулись в комнату, где воздух, казалось, был пропитан ароматом дочери и ночного спокойствия. Егор осторожно опустился на кровать прямо у колыбели. Он сидел, чуть ссутулив свои широкие плечи, и не отрывал глаз от Амелии. Его рука неподвижно лежала на краю кроватки — он не касался её, просто был рядом, словно создавая вокруг дочери невидимый защитный купол. Маша не легла. Она села на средину кровати, прямо за его спиной. Между ними было всего пара сантиметров, но этот час тишины ощущался как целая вечность.Он смотрел на крошечный носик Амелии и пытался осознать масштаб случившегося. Он думал о том, как много он пропустил. О том, что его песни, гонорары и слава не стоят и одного движения этого маленького пальчика. Он клялся самому себе, что теперь всё будет иначе. Он выстраивал в голове план:как организовать жизнь так, чтобы быть рядом. Он чувствовал за спиной присутствие Маши, и это присутствие жгло его сильнее любого софита на сцене. Она смотрела на его широкую спину, на знакомый разворот плеч, на то, как он бережно замирает при каждом вздохе ребенка. Она вспоминала, как эта самая спина уходила от неё девять месяцев назад, закрывая за собой дверь. Внутри неё боролись два чувства: привычное желание подойти и прижаться к этой спине, почувствовав себя в безопасности, и холодная осторожность женщины, которую уже однажды предали. Маша не сводила глаз с его затылка, с того, как напряжены были мышцы его шеи. Она помнила каждое тату на его теле, каждый изгиб этих плеч, которые когда-то казались ей самой надежной крепостью в мире. В какой-то момент ей до боли, до физической ломоты в груди захотелось просто встать, сделать эти три шага и уткнуться лбом между его лопаток. Спрятаться. Закрыть глаза и представить, что не было этих девяти месяцев ада, не было одиноких ночей в чужой стране и того страшного холода в его голосе. Она помнила то забытое чувство из прошлой жизни— когда он рядом, ей казалось, что за её спиной вырастают огромные, сильные крылья. С ним она летала. С ним мир казался огромной игровой площадкой, где им всё по плечу. Она думала о том, как легко тогда было дышать, как просто было верить в «навсегда».Тогда она чувствовала себя маленькой девочкой за спиной великана, защищенной от всех штормов.Но сейчас…Она сама стала этим великаном для Амелии, но её собственные крылья были обрезаны под самый корень тем самым человеком, который сейчас сидел перед ней. Она смотрела на него и мучительно соображала: можно ли отрастить их заново? Или те крылья были даны ей лишь раз, а теперь остались только шрамы? Маша сжала край одеяла так сильно, что побелели костяшки. Ей хотелось крикнуть ему в спину: «Верни мне меня прежнюю! Верни ту легкость, которую ты забрал!» Но она молчала. Она видела, что Егор тоже боится. Боится пошевелиться, боится обернуться и увидеть в её глазах ту бездну, которую он сам там вырыл. Он сидел как щит перед колыбелью, и Маша поймала себя на мысли, что, несмотря на всю свою осторожность, ей всё равно спокойнее, когда эта широкая спина находится между ними и остальным миром. Это было её личное поражение и её самая большая надежда одновременно.