You have a very beautiful smile

Егор уехал, когда небо над Лос-Анджелесом стало нежно-сиреневым, предвещая скорый рассвет. Они еще долго стояли на крыльце дома, в прохладном утреннем воздухе, и говорили — уже без криков и надрыва, а тихо, словно боясь расплескать ту хрупкую определенность, к которой пришли за эту ночь. Он несколько раз оборачивался, прежде чем сесть в машину, будто проверяя, не исчезнет ли этот дом вместе с Машей и дочерью, как мираж. Маша провалилась в тяжелый, глубокий сон всего на пару часов. Когда она открыла глаза, часы на тумбочке показывали начало десятого. Комната была залита ярким, золотистым калифорнийским солнцем. Тишину дома нарушило знакомое кряхтение, доносившееся из колыбели. Маша потянулась, чувствуя во всем теле странную легкость, которой не было очень давно — будто та исповедь на кухне смыла с неё пудовую тяжесть. Она подошла к кроватке. Амелия уже не спала. — Доброе утро, крошка, — шепнула Маша, наклоняясь над дочерью. Амелия замерла на секунду, услышав голос матери, а затем широко, беззубо улыбнулась, жмурясь от света. И в этой улыбке Маша снова, как и вчера, увидела Егора. Те же ямочки, тот же прищур. Но на этот раз ей не стало больно. Впервые за долгое время это сходство не вызвало желания убежать. Маша взяла малышку на руки, вдыхая её родной запах, и подошла к окну. На подъездной дорожке было пусто, но Маша поймала себя на том, что её взгляд непроизвольно ищет ту самую черную машину. Она вспомнила его слова: «Я буду приходить каждый день». Внутри всё еще жила опаска: а вдруг он передумал? Вдруг, доехав до отеля, он снова включил режим холодного артиста и решил, что всё это — слишком сложная ответственность? Она начала привычный ритуал: переодевание, гигиена, подготовка смеси. Всё как обычно, но сегодня в каждом её движении было какое-то новое ожидание. Она прислушивалась к каждому звуку с улицы, к любому шуму мотора. Маша посмотрела на себя в зеркало: заспанная, с растрепанными волосами, без грамма косметики — именно такой он видел её ночью. И ей впервые было всё равно. Она просто ждала. Раздался короткий сигнал телефона. Маша замерла, прижимая Амелию к себе. Это было сообщение от него: «Я внизу. Привез завтрак. Можно зайти?» Маша выдохнула, чувствуя, как по телу разливается тепло. Маша  сосредоточенно возилась с липучками подгузника, когда дверь в комнату тихо скрипнула. Егор вошел бесшумно, стараясь не нарушить утреннюю идиллию. Он не стал подходить сбоку, а встал чуть позади Маши, осторожно выглядывая из-за её плеча. Маша почувствовала его присутствие по знакомому аромату парфюма и тому мягкому теплу, которое сразу заполнило пространство за её спиной. — Тетя Аля уже начала сервировать стол на кухне, — негромко сказал он, стараясь не напугать малышку. Его голос звучал по-утреннему низко и тепло. — Я руки помыл. Всё чисто. Он завороженно наблюдал за тем, как ловко Маша справляется с ребенком. Для него этот процесс выглядел как сложнейшая хирургическая операция, а она делала это легко, почти не глядя. Егор чуть подался вперед, заглядывая в лицо Амелии, которая, завидев знакомую фигуру из вчерашнего вечера, замерла и уставилась на него своими огромными глазами. — Она тебя узнала, — тихо улыбнулась Маша, не оборачиваясь, но кожей чувствуя его близость. Егор не удержался и слегка коснулся пальцем колена дочери. — Надеюсь на это, — ответил он. Он выпрямился, но не отошел, продолжая стоять за спиной Маши, создавая то самое ощущение купола, о котором она мечтала ночью. — Маш, — начал он, — мне нужно будет отъехать через полтора часа. Буквально на часик.Но я сразу обратно. Хорошо? Маша застегнула последнюю липучку и, наконец, обернулась. Егор стоял совсем близко — взъерошенный, в простой футболке, без капли того пафоса, который обычно сопровождал его. — Хорошо, Егор, — кивнула она. — Мы никуда не денемся. Он облегченно выдохнул, словно боялся, что за этот час отлучки всё снова может измениться. Маша аккуратно подняла Амелию на руки. Малышка, оставшись в одном подгузнике, смешно барахтала ножками, ощущая прохладу воздуха своей нежной кожей. — Нам нужно немного полежать на животике перед тем, как покушать, — тихо сказала Маша, придерживая головку дочки и прижимая её к себе. — Это полезно для пищеварения. Егор внимательно следил за каждым её движением, ловя каждое слово, будто это была инструкция к самой важной миссии в его жизни. — А что для этого нужно сделать? — спросил он, подаваясь чуть вперед. — Куда её положить? — Да просто лечь и положить её сверху, на себя, — ответила Маша, глядя на него. — Чтобы она чувствовала тепло и слышала ритм сердца. Так ей спокойнее. Егор замер на секунду, а потом в его глазах вспыхнул такой искренний, почти детский энтузиазм: — Можно... можно я попробую? Маша на мгновение задумалась. Это было слишком интимно, слишком близко. Но, глядя на его умоляющий взгляд, она не смогла отказать. — Ладно. Только тебе нужно снять футболку, Егор. Вдруг она срыгнет или просто... испачкает. Да и контакт кожа к коже лучше. Она не успела договорить, как Егор одним резким, привычным движением стянул футболку через голову и отбросил её на кресло. Маша замерла. В горле внезапно пересохло. Перед ней было то самое тело, которое она когда-то знала наизусть. Каждое тату, каждый изгиб мышц, каждый сантиметр кожи, который она обцеловывала сотни раз. Она не чувствовала его так мучительно долго, что сейчас эта близость ударила по ней наотмашь. Несмотря на всё то, что произошло, её тело предательски помнило его. Он всегда был для неё самым желанным мужчиной, а она знала, как горели его глаза, когда он смотрел на неё. От этих внезапных воспоминаний внизу живота сладко потянуло, и по телу разлилась знакомая, дурманящая волна. Маша резко отвела взгляд, пытаясь проморгать наваждение. —Прекрати, Маша. Соберись,— приказала она себе. Она знала, что сейчас это лишь химия и память тела. К тому же, суровая реальность быстро привела её в чувство: после кесарева сечения прошло слишком мало времени, и врачи были категоричны — никакой близости и нагрузок минимум два месяца. Егор, не замечая её внутреннего смятения, уже устроился на кровати, привалившись спиной к подушкам. — Я готов, — сказал он, протягивая руки. Маша, стараясь не касаться его лишний раз, бережно переложила Амелию ему на грудь. Малышка тут же уткнулась носиком в его кожу, прямо над татуировкой на сердце, и затихла, прислушиваясь к его мощному, ускоренному ритму. Егор затаил дыхание. Его большие ладони накрыли крошечную спинку дочери, и он прикрыл глаза, растворяясь в этом моменте. А Маша стояла рядом, глядя на них, и боролась с желанием протянуть руку и просто коснуться его, понимая, что впереди у них еще очень долгий путь к любому другому виду близости. Егор полулежал на кровати, прижимая к себе крошечную Амелию, но в какой-то момент его внимание переключилось. Он медленно поднял взгляд на Машу, и его глаза, голубые и внимательные, начали медленно сканировать её, задерживаясь на каждом изгибе. Маша стояла перед ним в домашней пижаме — коротком топе и свободных шортах. Из-за недавней операции резинка шорт сидела очень низко, почти на бедрах, открывая вид на багровую полоску внизу живота. Егор замер. Его взгляд буквально зацепился за этот свежий, еще багровый шрам — след, который оставила на её теле их дочь и его отсутствие. В комнате стало так тихо, что слышно было только сопение малышки. Маша, перехватив его взгляд, инстинктивно вздрогнула. Она почувствовала себя уязвимой, почти обнаженной в своей боли. — Прости... — выдохнула она, быстро приложив ладонь к животу, пытаясь закрыть рубец. Она уже потянулась пальцами к краю шорт, чтобы натянуть их повыше и спрятать это напоминание о пережитом ужасе, но Егор среагировал мгновенно. Он медленно протянул свободную руку к ней, не касаясь, но останавливая её жест. Его ладонь зависла в воздухе, открытая и теплая, давая ей понять: «Не надо. Не прячь». — Не закрывай, Маш, — хрипло прошептал он. В его глазах не было жалости — только бесконечное благоговение и тихая ярость на самого себя. —Тебе абсолютно нечего стыдиться. Маша медленно опустила руку, чувствуя, как щеки обжигает румянец. — Врач сказал, что шрам пока плохо заживает, — тихо призналась она, глядя куда-то в сторону. — Поэтому порекомендовали, чтобы... ну, чтобы больше воздуха поступало. Чтобы кожа дышала. Так быстрее затянется. Егор смотрел на этот тонкий шов, и Маша видела, как желваки заходили на его скулах. Для него этот шрам стал наглядным доказательством того, через что ей пришлось пройти, пока он занимался своей жизнью. Каждая точка на этом шве была его виной. — Он заживет, — уверенно сказал он, снова переводя взгляд на её лицо.—Но даже если он останется... для меня ты никогда не была прекраснее, чем сейчас. С этим следом. Амелия на его груди недовольно заерзала, напоминая о себе, и Егор снова переключил внимание на дочь, но Маша видела, как дрогнули его пальцы, когда он погладил спинку малышки. Она стояла рядом, и это неловкое признание о шраме вдруг разрушило еще одну стену между ними. Теперь он знал о её боли не только со слов — он видел её на её теле. И он не отвернулся. Маша кивнула, принимая его слова, но поспешила отвернуться, чтобы скрыть вспыхнувшее волнение. Она подошла к небольшому столику, где в строгом порядке были расставлены бутылочки, мерные ложки и подогреватель. — Пора кормить, — негромко произнесла она, стараясь придать голосу будничный тон. — Она уже начинает проявлять характер, сейчас потребует своё. Егор продолжал лежать на кровати, не шевелясь, чтобы не потревожить Амелию, и завороженно наблюдал за Машей. Ему казалось невероятным, с какой точностью и спокойствием она отмеряет смесь. В этом движении не было суеты — только отточенная материнская нежность. — Знаешь, я никогда не думал, что обычная подготовка бутылочки может выглядеть как... как что-то сакральное, — признался он, не сводя с неё глаз. Маша слегка улыбнулась, взбалтывая смесь. — Когда делаешь это по десять раз в сутки, это превращается в медитацию. Вода в подогревателе тихо щелкнула, сигнализируя о готовности. Маша капнула немного молока себе на запястье, проверяя температуру, и, убедившись, что всё идеально, подошла к Егору. — Она уже проголодалась, — сказала Маша, видя, как Амелия на груди отца начала нетерпеливо вертеть головой и искать губками еду. Егор приподнялся на локтях, устраивая малышку поудобнее в изгибе своей сильной руки. Его обнаженная грудь всё еще соприкасалась с кожей дочери, и этот контраст — мощного мужского тела и крошечного младенца — заставил сердце Маши пропустить удар. — Давай я, — предложил Егор, протягивая руку за бутылочкой. — Ты ведь сказала, что я могу. Маша передала ему теплое стекло, и их пальцы снова встретились. На этот раз она не отдернула руку сразу, позволяя этому мимолетному току пройти сквозь неё. Егор с невероятной осторожностью поднес бутылочку к губам Амелии. Малышка тут же жадно схватилась за соску, и в комнате воцарилась уютная, мерная тишина, нарушаемая лишь звуками жадного глотания. — Смотри-ка, она вообще не против твоего общества, — тихо заметила Маша, присаживаясь на край кровати рядом с ними. — Она чувствует, что я её не отпущу, — ответил Егор, не отрывая взгляда от дочки. — Никогда больше. Он кормил её, сосредоточенно и серьезно, словно это было самое важное выступление в его жизни.  Маша присела на самый край матраса, наблюдая за этой невероятной картиной. Она видела, как Егор боится даже моргнуть лишний раз, чтобы не спугнуть момент. Внутри неё поднялась волна нежности, которую она так долго пыталась подавить, и, поддавшись импульсу, она пододвинулась чуть ближе. Она подогнула ноги под себя, устраиваясь поудобнее, и в этот момент её оголенное плечо случайно коснулось его горячей кожи. Контакт был мимолетным, но ощутился как удар током. Кожа к коже — без преград, без ткани, без защиты. Маша тут же отпрянула, резко отстранившись и едва не потеряв равновесие. Сердце в груди пустилось вскачь, а место соприкосновения обожгло, словно она коснулась раскаленного металла. — Ой, прости... — выдохнула она, лихорадочно поправляя бретельку топа, которая и так была на месте. Егор не шевельнулся, продолжая крепко держать бутылочку, но Маша увидела, как напряглись мышцы на его челюсти. Он медленно перевел взгляд на неё — в его глазах читалось то же самое смятение, смешанное с острой, почти болезненной жаждой. — Всё нормально, Маш, — хрипло ответил он, и его голос вибрировал от напряжения. — Тебе не нужно извиняться. Она сидела в десяти сантиметрах от него, чувствуя, как воздух между ними буквально наэлектризовался. Её тело помнило этот жар слишком хорошо. Оно не понимало обид, не знало о предательстве и не слышало холодных слов — оно просто тянулось к нему, узнавая своего единственного владельца. Маша опустила взгляд на свои колени, пытаясь выровнять дыхание. Она понимала, что эта физическая близость сейчас — опасная территория. Между ними всё ещё стояли месяцы тишины и её шрам, который ныл не только снаружи, но и внутри. Но это короткое касание плечом напомнило ей о том, что она не просто мать Амелии. Она всё ещё женщина. Та самая, которая до безумия любила этого человека. Амелия продолжала жадно сосать из бутылочки, не подозревая, какая буря бушует прямо сейчас над её головой между двумя самыми близкими ей людьми. Маша долго смотрела на то, как Амелия засыпает прямо в процессе кормления, окончательно расслабившись на руках у Егора. Напряжение от случайного прикосновения плечами всё еще вибрировало в воздухе, но его вытеснил другой, более важный вопрос, который крутился у неё в голове с самой ночи. — Егор, — тихо позвала она, нарушая тишину. — А ты говорил родителям? Ну, о том, что ты здесь... и о ней? Егор медленно отвел бутылочку от губ спящей дочери и осторожно поставил её на тумбочку. Он не сразу поднял глаза на Машу. — Еще нет, — признался он, и в его голосе послышалась неуверенность, совершенно ему не свойственная. — Я не знал, как ты на это отреагируешь. Хотел сначала обсудить с тобой... имею ли я право вообще открывать эту дверь для них. Я не хотел делать ничего за твоей спиной после всего, что было. Маша слегка удивилась его тактичности. Тот Егор, которого она знала раньше, вряд ли бы стал спрашивать разрешения в таких вопросах. — Егор, конечно, — мягко ответила она, глядя на его серьезное лицо. — Ты можешь располагать этой информацией как хочешь. И говорить кому хочешь. Они её дедушка и бабушка, я никогда не собиралась лишать их внучки. Просто... я не знала, как ты к этому отнесешься. Егор заметно расслабился, услышав её слова. На его лице промелькнула тень облегчения, смешанная с нетерпением. Было видно, что ему очень хочется поделиться этой новостью с близкими. — Спасибо, Маш. Для меня это важно, — он на мгновение замолчал, обдумывая следующую фразу. — Тогда... может, когда я приеду обратно, через пару часов, я позвоню им по видео?Мы расскажем вместе. Он посмотрел на неё с надеждой. — Хочу показать им её. Хочу, чтобы мама увидела её глаза... — он запнулся, и на его губах появилась слабая улыбка. — Она ведь с ума сойдет от счастья. Ты же знаешь, как она ждала внуков от меня.У Полинки малышка уже такая взрослая… Маша кивнула, вспоминая его маму и то, как тепло та всегда к ней относилась. Внутри кольнуло чувство вины за то, что ей пришлось скрывать это столько времени, но теперь, кажется, пришло время собирать осколки их общей жизни в нечто новое. — Звони, конечно, — подтвердила она. — Думаю, это будет лучший звонок в их жизни. Егор кивнул, и в его взгляде Маша прочитала решимость. Он собирался не просто показать ребенка, он собирался официально признать свою новую реальность перед всем миром, начиная с семьи.

***

Егор крепче сжал руль своей арендованной машины, вглядываясь в залитые солнцем улицы Лос-Анджелеса.Его безумно клонило в сон…Сон? О каком сне могла идти речь. Когда он рано утром вернулся в отель после той первой, разрывающей душу встречи, он даже не прикоснулся к подушке. Адреналин, смешанный с диким чувством вины, выжигал всё изнутри. Он провел эти часы, лихорадочно выбирая то, что могло бы стать хотя бы крошечным символом его раскаяния. Он заказал огромную, едва подъемную корзину нежных роз — таких же хрупких, как Маша сейчас. Но цветы завянут. Ему нужно было что-то вечное. Егор остановился на классике, которая не требовала лишних слов: серьги, колье и браслет от Cartier. Лаконичное золото, которое будет сиять на её коже, напоминая о том, что она — его главная драгоценность. И, конечно, он не забыл про Амелию — для неё он выбрал крошечную подвеску, которую она наденет, когда станет старше, и мягкие, лучшие в мире вещи, которые только смог найти. Он организовывал доставку, звонил менеджерам бутиков, требовал лучшего сервиса, и всё это время в его голове крутился один и тот же вопрос: «Как я мог быть таким ублюдком?»Вместо того чтобы провалиться в сон, он проваливался в воспоминания, которые теперь казались ему фильмом ужасов. Он ведь везде, в каждом интервью, кричал, что хочет семью. А когда она пришла — настоящая, глубокая, пугающая своей силой любовь к Маше — его мозг просто выдал ошибку. Он испугался. Испугался того, что эта женщина имеет над ним власть большую, чем вся его слава. Он вспомнил тот день, когда решил, что им не по пути. Те глупые ссоры в Дубае... Он тогда убедил себя, что это знак. Знак того, что они разные, что будет сложно. —Какой же я ублюдок, — прошептал он в пустоту салона, ударив ладонью по рулю. Он просто сотворил полную херню. Испугался ответственности, испугался собственных чувств, которые накрыли его с головой, и решил выжечь всё напалмом, лишь бы снова почувствовать себя в безопасности и под контролем. Он думал, что делает лучше для себя, а на самом деле разрушал единственное место, где был по-настоящему счастлив. Сейчас, подъезжая к бутику, чтобы забрать эти заветные красные коробочки, он чувствовал, как внутри всё сжимается. Эти подарки не сотрут её шрам. Они не вернут те девять месяцев, когда она была одна. Но это был его первый шаг из той ямы, которую он сам себе вырыл. Он посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида — уставшие глаза, жесткая складка у рта. — Больше никакой лжи, — пообещал он самому себе. — Ни ей, ни себе. Егор вышел из машины, поправив кепку. Ему нужно было забрать подарки и вернуться к своим девочкам. Туда, где теперь было его единственное настоящее место силы. Туда, где его ждали глаза Амелии и всё ещё холодный, но такой необходимый взгляд Маши. Егор припарковался у дома Маши ровно через час. В багажнике стояла огромная корзина роз, аромат которых заполнил весь салон, и пакет с заветными красными коробочками. Он чувствовал себя мальчишкой перед первым свиданием — ладони потели, а сердце колотилось так, будто он выходит на стадион. Но этот концерт был самым важным в его жизни. Когда он вошел в дом, там было тихо. Маша сидела в гостиной, Амелия спала в шезлонге рядом. Увидев Егора с этой необъятной корзиной цветов, она невольно вскрикнула от неожиданности. — Егор... зачем столько? — она поднялась, глядя, как он с трудом ставит цветы на стол. — Это малая часть того, что я должен был принести еще девять месяцев назад, — хрипло ответил он. Он подошел к ней и протянул пакет из Cartier. Маша замерла, не решаясь взять его. — Маш, прими это. Не как откуп, а как символ того, что я признаю... всё, что ты сделала. За то, что подарила ей жизнь. Пожалуйста. Маша медленно взяла пакет, но открывать не стала — сейчас её больше волновало другое. Егор достал телефон и посмотрел на неё, безмолвно спрашивая разрешения. Она кивнула. Он набрал маму по FaceTime. Прошло всего два гудка, и на экране появилось родное, немного заспанное лицо,так как в России время близилось ко сну. — Сынок! — улыбнулась она, но тут же прищурилась, всматриваясь в экран. — Ты чего так поздно?Что-то случилось? Егор не стал отвечать сразу. Он подошел к Маше и чуть приобнял её за плечи, разворачивая камеру так, чтобы они оба оказались в кадре. — Привет, мам. Привет, пап, — Егор кивнул отцу, который тут же показался в кадре за спиной матери. Мама Егора на мгновение лишилась дара речи. Ее брови взлетели вверх, а на лице отразился целый вихрь эмоций: шок, неверие и следом за ними — огромная, искренняя радость. — Машенька? — прошептала она, прижимая ладонь к щеке. — Здравствуйте, Марина Петровна, здравствуйте, Николай Борисович, — тихо поздоровалась Маша, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Ей было до боли приятно видеть их теплые, сияющие глаза — они всегда любили её как родную. Егор почувствовал, что Маша напряглась, и слегка сжал её плечо, давая опору. — Мам, пап... — голос Егора стал серьезным, почти торжественным. — Я вам сейчас кое-что покажу. Пожалуйста... я вас очень прошу, не задавайте сейчас никаких лишних вопросов. Я сам только вчера об этом узнал. Всё остальное — потом. Он медленно начал переводить камеру телефона вниз. Маша видела в маленьком окошке экрана, как родители замерли, боясь даже вздохнуть. Камера сфокусировалась на шезлонге, где, сладко посапывая, лежала Амелия. Она как раз забавно причмокнула во сне и раскинула крошечные ручки. — Вот, — выдохнул Егор, и в этом коротком слове было всё: и его раскаяние, и его новая гордость. — Это Амелия. Ваша внучка. На том конце провода воцарилась оглушительная тишина. Было слышно только, как тяжело задышал отец Егора. Мама просто закрыла рот обеими руками, и из её глаз градом покатились слезы. Она смотрела на экран, на этот крошечный носик и знакомый изгиб бровей, и не могла вымолвить ни слова. —Вы же раз… — наконец выдавил из себя Николай Борисович, его голос дрожал.  — Пап, я просил, — мягко перебил его Егор, хотя его собственные глаза подозрительно блестели. — Никаких вопросов. Просто посмотрите на неё. Она самая красивая девочка в мире. И она — наше продолжение. Маша видела, как мама Егора начала что-то быстро говорить, захлебываясь от счастья, пытаясь разглядеть в маленьком личике черты сына, а папа просто стоял рядом, обнимая жену за плечи и не отрывая взгляда от экрана. В этот момент тысячи километров между Пензой и Лос-Анджелесом стерлись, оставив только одну большую, хоть и израненную семью, которая наконец-то воссоединилась вокруг маленького спящего чуда. Разговор с родителями затянулся почти на час. Марина Петровна то плакала, то смеялась, пытаясь рассмотреть в камеру каждый пальчик Амелии, а Николай Борисович уже по-деловому уточнял, какие документы нужны для срочного вылета. Маша, видя это искреннее счастье, почувствовала, как остатки льда в её сердце начинают таять. Эти люди не были виноваты в ошибках своего сына, и они имели право быть частью жизни Амелии. — Марина Петровна, Николай Борисович, — мягко прервала их Маша, — не нужно ничего искать и бронировать. Прилетайте как можно скорее. Дом большой, места хватит всем. Я буду очень рада, если вы остановитесь у нас. На том конце экрана родители Егора замерли, тронутые этим жестом. Егор посмотрел на Машу с такой благодарностью, будто она только что подарила ему весь мир. Он понимал, насколько это важный шаг для неё — впустить его семью в свое убежище. — Машенька, спасибо тебе, родная, — прошептала Марина Петровна, вытирая слезы. Когда звонок завершился, в гостиной воцарилась уютная, почти осязаемая тишина. Амелия начала ворочаться, подавая признаки того, что глубокий сон подходит к концу и ей хочется больше тепла. — Давай перенесем её в спальню, — тихо предложил Егор. — Там ей будет спокойнее. Маша кивнула. Она взяла мягкий уютный кокон, и они вместе прошли в комнату. Егор бережно подхватил дочку — теперь он делал это гораздо увереннее — и аккуратно опустил её в кокон прямо посередине большой кровати. Малышка почувствовала опору, сладко потянулась и снова засопела, уткнувшись щечкой в мягкий бортик. Егор не отошел. Он опустился на край кровати, сложив руки на коленях, и просто замер, глядя на неё. Солнечный свет падал на его татуированные руки и на светлую головку ребенка, создавая удивительный контраст. Маша присела с другой стороны. — Ты выглядишь так, будто боишься, что она исчезнет, если ты моргнешь, — тихо заметила она. — Примерно так я себя и чувствую, — признался Егор, не сводя глаз с Амелии. — Я пропустил столько дней... Кажется, теперь я должен насмотреться на неё на всю жизнь вперед. Он протянул руку и самым кончиком указательного пальца едва коснулся крошечной ладошки. Амелия инстинктивно обхватила его палец своими пальчиками, даже не просыпаясь. Егор замер, боясь пошевелиться, а на его лице отразилась такая смесь боли и абсолютного счастья, что Маша почувствовала: тот мужчина ,которого она полюбила,действительно вернулся. Егор продолжал сидеть на кровати, прикованный к маленькой ручке Амелии, которая всё еще держала его за палец. Он вспомнил про пакет, который Маша так и не открыла. — Маш... — он кивнул в сторону пакета Cartier, оставленного на тумбочке. — Пожалуйста. Открой. Мне важно, чтобы ты их надела. Не завтра, не когда-нибудь, а сейчас. Маша вздохнула, понимая, что он не отстанет. Она медленно потянулась к пакету. Внутри оказались три красные коробочки. Когда она открыла первую, в свете калифорнийского солнца вспыхнуло золото и бриллианты — колье Love, серьги и браслет. Классика, символ любви и верности, который теперь выглядел как горькая ирония и надежда одновременно. — Егор, это слишком дорого... — начала она, но он перебил её. — Дорого — это то, что ты прошла через всё это без меня. А это просто металл, который должен был быть на тебе еще в роддоме. Дай я помогу. Он аккуратно высвободил палец из захвата дочери и придвинулся к Маше. Она замерла. Егор взял колье и, когда Маша убрала волосы в сторону, он завел руки ей за шею. Маша почувствовала его горячее дыхание на своей шее. Его пальцы действовали невероятно нежно, когда застегивали крошечный замок. Она чувствовала жар его тела совсем рядом, и по коже побежали мурашки — не от холода, а от той самой химии, которую невозможно убить. Когда он закончил, он не отстранился сразу. Его ладони на долю секунды задержались на её плечах. — Прости меня за то, что ты носила этот груз одна, — прошептал он ей прямо в затылок. Затем он достал небольшую коробочку, которую приготовил для Амелии. Это была крошечная подвеска с буквой «A». — Я хочу, чтобы у неё это было. Чтобы она знала, что папа был рядом с самого начала... — он запнулся. — Ну, с того момента, как перестал быть идиотом. Егор посмотрел на Машу. Она сидела в этих украшениях, в своей простой домашней пижаме, со шрамом на животе и слезами на глазах, и в этот момент она казалась ему самой прекрасной женщиной во вселенной. Егор остался лежать на большой кровати, подперев голову рукой и не сводя глаз с Амелии. Но Маша видела — его ресурсы на исходе. За все месяцы, проведенные вместе, она научилась читать его состояние по малейшим признакам: по тому, как тяжелели его веки, как залегла глубокая тень между бровей и как медленно он начал моргать. Она была уверена: вернувшись утром в отель, он не сомкнул глаз ни на секунду. Все эти звонки, выбор бриллиантов, корзины цветов и мысли, которые заживо съедали его изнутри — он просто не позволил себе отдыха. Пока Маша убирала пустые коробочки от украшений, дыхание Егора стало ровным и глубоким. Его рука, всё еще лежащая рядом с коконом Амелии, расслабилась. Он уснул мгновенно, прямо в одежде, окончательно сраженный усталостью и тем внезапным чувством безопасности, которое накрыло его здесь, рядом с ними. Маша подошла к кровати на цыпочках. Она смотрела на них — на своего большого, сильного мужчину, который сейчас выглядел почти таким же беззащитным, как и их дочь. Амелия надежно лежала в своем коконе, защищенная бортиками, так что даже если Егор перевернется во сне, он никак не мог ей навредить. Она взяла мягкий плед и аккуратно, едва касаясь, накрыла его ноги и плечи. Егор лишь слегка повел плечом во сне, но не проснулся. Тихо прикрыв за собой дверь спальни, Маша вышла в коридор. Из кухни уже доносились умопомрачительные запахи домашнего обеда и приглушенный звон посуды. Тетя Аля вовсю хлопотала у плиты. — Уснули? — шепотом спросила тетя Аля, заметив Машу в дверях. — Оба, — Маша слабо улыбнулась и присела на высокий стул. — Егор совсем без сил. Кажется, он вообще не спал с тех пор, как прилетел. — Пусть спит, — понимающе кивнула женщина, помешивая что-то в кастрюле. — Сон — лучшее лекарство, когда душа не на месте. А ты, Машенька, посмотри на себя. Сама бледная, как полотно. Садись-ка, я тебе сейчас бульона налью. Тебе силы нужны больше, чем ему, — ты вон какую кроху на себе держишь. Маша обхватила ладонями кружку с горячим чаем, которую ей тут же подставила тетя Аля. В доме наконец-то пахло не просто покоем, а настоящим, живым теплом. Она слушала, как на плите шкварчит обед, и впервые за долгое время поймала себя на мысли, что ей не хочется никуда бежать или прятаться. Там, за стеной, спал её мир, и пусть он был изломан и собран по кусочкам, сейчас он был в безопасности. Тетя Аля выключила плиту, накрыла кастрюлю крышкой и, вытерев руки о фартук, присела напротив Маши. Она внимательно посмотрела на девушку, и в этом взгляде было столько житейской мудрости и доброты, что Маше не нужно было ничего объяснять. — Надолго он к нам, Машенька? — тихо спросила тетя Аля, кивнув в сторону спальни. — В Америке-то задержится? Маша задумчиво помешивала чай, глядя на пар, поднимающийся от чашки. — Говорил, что прилетел на пару недель, — ответила она. — Но потом... потом сказал, что хочет всё отменить. Все планы в Москве, все съемки. Хочет остаться на подольше. Насколько — сам, кажется, еще не знает. Тетя Аля помолчала, переводя взгляд на закрытую дверь комнаты, где спал Егор. — Родная, это не моё дело, конечно... — начала она осторожно, накрыв ладонь Маши своей теплой рукой. — Но может, ты предложишь ему остаться здесь? Ну, в плане — в одной из гостевых комнат на втором этаже? Маша замерла, подняв глаза на женщину. — Чтобы он не мотался туда-сюда в этот отель или дом съемный, — продолжала тетя Аля. — По нему же видно: он отсюда теперь и на шаг не отойдет. Будет тут торчать с утра до ночи. Он места себе не находит, раскаивается — это ж за версту видать. Ему хочется каждую минутку и с дочкой провести, и с тобой. А так... и ему спокойнее, и тебе помощь под рукой, если вдруг что. Маша закусила губу. Предложение было логичным, но пугающим. Впустить его в свой дом — значит окончательно снести все барьеры, которые она так долго выстраивала. — Я не знаю, теть Аль... — прошептала она. — Это всё так быстро. — А жизнь вообще штука быстрая, Машенька, — мягко ответила женщина. — Ты посмотри на него: он не просто гость, он отец. И раз уж он решил всё бросить ради вас, значит, в голове у него что-то по-настоящему перевернулось. В гостевой комнате он мешать не будет, а дух в доме сразу другой станет. Мужской. Надежный. Маша посмотрела в окно на залитый солнцем двор. Она вспомнила, как Егор только что спал рядом с Амелией, и как бережно он накрывал её крошечную ладонь своей. Мысль о том, что вечером ему придется уйти в холодный пустой дом или номер отеля, внезапно отозвалась в её сердце странной тоской. — Я подумаю, — наконец произнесла Маша. — Подожду, пока он проснется, и мы поговорим. Вы правы, теть Аль... он всё равно будет здесь целыми днями. Наверное, так действительно будет лучше для всех.