You have a very beautiful smile

Прошло часа полтора. Маша зашла в спальню, чтобы проверить Амелию, и замерла в дверях. Егор уже не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и в полной тишине наблюдал за тем, как дочка смешно морщит носик во сне. Плед, которым Маша его укрыла, наполовину сполз на пол, но он, кажется, этого даже не заметил. Услышав шаги, Егор обернулся. Его взгляд был затуманенным после сна, но в нем не было привычной резкости — только какая-то тихая, светлая грусть. — Долго я спал? — шепотом спросил он, присаживаясь на кровати. — Около двух часов, — Маша подошла ближе и подняла плед с пола. — Тебе нужно было. Ты выглядел так, будто не спал вечность. Егор провел ладонями по лицу, окончательно приходя в себя, и посмотрел на Машу. Она видела, что он собирается с духом, чтобы снова уехать в свой отель,боясь,что может надоесть или напрягать Машу. — Егор... — Маша присела на край кресла напротив кровати. Егор замер, внимательно слушая её, боясь спугнуть то, что она собиралась сказать. — На втором этаже есть свободная гостевая комната, — продолжила Маша, стараясь говорить ровно, хотя сердце забилось чаще. — Там есть всё необходимое. Если ты действительно решил остаться в Лос-Анджелесе дольше чем планировал... ты можешь жить здесь. В комнате стало очень тихо. Егор смотрел на Машу так, будто она предложила ему не комнату, а ключи от рая. Он ожидал чего угодно — холода, условий, графиков посещений, но не такого доверия. — Маш... ты серьезно? — его голос прозвучал глухо. — Я не хочу стеснять тебя. Не хочу, чтобы ты чувствовала, что я давлю или вторгаюсь в твое пространство. — Ты отец Амелии, — отрезала она, хотя в глазах промелькнула теплота. — Ей нужно, чтобы ты был рядом. И... мне будет спокойнее, если ты не будешь засыпать за рулем по дороге в отель.  Егор медленно поднялся с кровати, подошел к ней и остановился в шаге, уважая её личное пространство. — Спасибо, — искренне сказал он. Он не удержался и коротко, почти официально, коснулся её руки. — Я сейчас съезжу, заберу вещи из отеля и закрою те вопросы, о которых говорил. И сразу назад.Чтобы к вечеру уже быть дома. Слово «дома» сорвалось с его губ так естественно, что Маша на секунду затаила дыхание. Она видела, как в его глазах зажегся огонек — теперь у него была цель. Не просто «быть рядом», а стать частью их повседневной жизни. Вечерний Лос-Анджелес окрасился в густо-розовые тона, когда к дому подъехала машина Егора. На этот раз он вернулся не просто как гость — в багажнике были чемоданы. Маша в это время суетилась в ванной, проверяя температуру воды локтем. Амелия, почувствовав приближение водных процедур, радостно сучила ножками на пеленальном столике. — Я вернулся, — голос Егора раздался из коридора, а через мгновение он уже стоял в дверях ванной, на ходу закатывая рукава нового лонга. — Ты как раз вовремя, — улыбнулась Маша, хотя внутри всё еще немного подрагивало от осознания, что теперь он будет за стеной каждую ночь. — Поможешь? Я одна вечно боюсь, что она выскользнет. Егор подошел вплотную. В тесном пространстве ванной его присутствие ощущалось особенно остро. Он осторожно, как величайшую ценность, взял Амелию под спинку и затылок, как показывала Маша. Когда они вместе опустили малышку в теплую воду, Егор завороженно наблюдал, как дочь начала расслабляться в воде. — Смотри, ей нравится, — прошептал он, и его лицо осветилось такой искренней улыбкой, какую Маша не видела у него годами. Они работали слаженно: Маша намыливала крошечные плечики, а Егор надежно придерживал, чувствуя кожей каждое движение ребенка. В этой влажной, теплой тишине, нарушаемой только плеском воды, было что-то глубоко правильное. Когда Амелия, завернутая в пушистое полотенце с капюшоном-ушками, наконец уснула в своей кроватке, в доме воцарился покой. Тетя Аля, по просьбе Маши, уже вовсю хлопотала на террасе: на столике возле бассейна появились легкие закуски, сырная тарелка и бутылка хорошего белого вина, которое томилось в ведерке со льдом. — Идите, отдохните, — шепнула тетя Аля, выходя из кухни. — Я присмотрю за радионяней. Если что — я рядом. Маша вышла на террасу. Воздух был теплым... Егор уже ждал её там, глядя на мерцающую синюю гладь бассейна. Он сменил одежду на более домашнюю, и в свете садовых фонарей его силуэт казался мягче. Она медленно подошла к нему со спины. Поколебавшись лишь мгновение, Маша протянула руку и мягко положила ладонь на его лопатку. Егор ощутимо вздрогнул от этого прикосновения, словно его ударило током, и резко выдохнул, но не обернулся, давая ей возможность самой продолжить этот жест. — Спасибо тебе, — тихо произнесла Маша, глядя на его широкую спину. Егор замер, и его плечи чуть опустились. — За что, Маш? — его голос прозвучал глухо и надломленно. — За то, что меня не было рядом? За то, сколько боли я тебе причинил? Маша качнула головой, хотя он этого и не видел. Она подошла на полшага ближе, так что между ними почти не осталось воздуха. — За всё, Егор, — выдохнула она, и в этом признании была вся её правда. — За всё, что было между нами. За ту сумасшедшую любовь, от которой кружилась голова, и за горькие слезы, которые сделали меня сильнее. За все обиды, которые научили меня прощать. Она сделала паузу, и её голос дрогнул от нежности. — И главное... спасибо за дочку. Она — лучшее, что мы создали в этом мире. Глядя на неё, я понимаю, что прошла бы через всё это снова, лишь бы она была. Егор наконец медленно обернулся к ней. В свете садовых фонарей его глаза блестели от подступивших слез. Он смотрел на неё с такой невыносимой нежностью и раскаянием, что у Маши перехватило дыхание. — Маш... — он осторожно взял её лицо в свои ладони, касаясь кожи так трепетно, будто она была из тончайшего фарфора. — Я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не благодарила меня за слезы и обиды. Только за счастье. Обещаю тебе. Егор медленно склонил голову, соприкасаясь своим лбом с её. В этот момент мир вокруг них окончательно перестал существовать — исчез шум бассейна, далекие звуки города и свет фонарей. Остались только они двое. Маша затаила дыхание. Она почувствовала его дыхание на своих губах — прерывистое, горячее, такое же неровное, как и её собственное. И в этот миг её накрыло осознанием того, как сильно она скучала именно по этому ощущению. Его запах... Она почувствовала его кожей, каждой клеточкой своего тела. И речь была вовсе не о дорогом парфюме. Это был его личный, неповторимый и такой до боли родной запах кожи. Тот самый аромат, который она когда-то вдыхала, засыпая у него на плече, и который искала на своих вещах в первые месяцы одиночества. Говорят, что человек выбирает другого по запаху, и сейчас Маша понимала это как никогда остро. Этот родной аромат ударил в голову сильнее любого вина, пробуждая в памяти тысячи моментов их близости. Он пах для неё безопасностью, страстью и тем самым прошлым, которое, как оказалось, никуда не ушло. Егор чуть заметно повел носом по её щеке, вдыхая её аромат в ответ, словно тоже пытался насытиться ею после долгой разлуки. — Ты пахнешь домом, Маш... — едва слышно прошептал он, и его губы почти коснулись её уголка рта. От этого шепота по спине пробежала волна жара. Маша закрыла глаза, позволяя себе на мгновение забыть обо всех запретах врачей, о шрамах и о тех двух месяцах ожидания. Сейчас важно было только то, что этот запах снова был рядом, и он принадлежал ей. Она невольно подалась вперед, инстинктивно ища ту точку опоры, которой ей не хватало всё это время, и чувствуя, как его ладони на её лице стали чуть тверже, удерживая её в этом хрупком, томительном моменте. Егор медленно провел кончиком носа по её виску, спускаясь к шее. Его руки скользнули с её лица на лопатки, притягивая Машу еще ближе, так что она почувствовала твердость его груди и бешеный ритм сердца. В этот момент она была готова сдаться. Она хотела этого поцелуя, этой власти его тела над её разумом. Но когда его губы почти коснулись её шеи, Маша почувствовала легкую тянущую боль внизу живота — там, где под шортами скрывался свежий шрам. Это было как внезапное возвращение в реальность. — Егор... — выдохнула она, мягко упираясь ладонями в его обнаженную грудь. Он тут же замер. Его дыхание было тяжелым, а в глазах, когда он отстранился на пару сантиметров, горел огонь, который Маша знала слишком хорошо. — Прости, — хрипло сказал он, не выпуская её из объятий, но больше не пытаясь поцеловать. — Я просто... я схожу с ума от того, как близко ты сейчас. Маша подняла на него взгляд. Она видела его желание, смешанное с нежностью, но она также помнила наставления своего врача. — Нам нельзя, Егор, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Еще как минимум два месяца. После кесарева... организму нужно время. И мне тоже. Егор прикрыл глаза, делая глубокий вдох, и прижал её голову к своему плечу. Он просто стоял так, обнимая её и вдыхая запах её волос, успокаивая бурю внутри себя. — Я подожду, Маш, — прошептал он ей в макушку. — Я подожду сколько угодно. Два месяца, год... это ничто по сравнению с тем, сколько времени я потерял. Мне просто нужно знать, что я могу быть рядом. Что я могу вот так тебя обнимать. Они наконец отстранились друг от друга и сели на диванчик, чувствуя, как между ними установилось новое, более спокойное, но не менее глубокое напряжение. Маша взяла свой бокал и сделала глоток, глядя на то, как Егор смотрит на неё — открыто и честно. Егор откинулся на спинку, крутя в пальцах ножку бокала, но его взгляд был прикован к Маше. Внешне он казался спокойным, но внутри него полыхал пожар. Он смотрел на её губы, на изгиб шеи, на то, как она поправляет кардиган, и чувствовал, как по венам разливается знакомый жар. Его тело обладало пугающей памятью. Оно до мельчайших подробностей помнило каждое её прикосновение, каждый тихий стон и то, как она выгибалась в его руках. За все эти месяцы разлуки ничего не изменилось — его реакция на неё осталась такой же острой, почти первобытной. Он не лгал ей, когда говорил, что был один. За всё это время он не позволил ни одной женщине даже коснуться себя. Он хранил эту странную, почти мучительную верность, будто на подсознательном уровне знал: его история с Машей не закончена. Он не мог представить на своей коже чьи-то чужие руки, потому что его тело признавало только её. Для него сейчас просто сидеть напротив неё, в нескольких метрах, видеть её в этой домашней одежде и понимать, что она не прогоняет его — это была высшая степень возбуждения. Не та грубая похоть, к которой привыкли многие, а глубокое, тягучее желание, замешанное на огромной любви и трепете. Одна мысль о том, что она снова подпускает его к себе, позволяя дышать одним воздухом, сводила его с ума. —Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, просто поправляя волосы, — пронеслось у него в голове. Егор понимал: то, что произошло у бассейна, — это лишь хрупкое перемирие. Он видел в её глазах не только желание, но и остатки страха, глубокую рану, которую он сам и нанес. Егор осознавал, сколько времени ему потребуется, чтобы она подпустила его к себе полностью, без оглядки, не боясь, что он снова исчезнет. Он любил её. Любил так сильно, что это пугало его самого. И эта любовь теперь была его главным двигателем. Он был готов ждать столько, сколько нужно — два месяца, два года, — лишь бы снова заслужить право называть её своей. — О чем ты думаешь? — тихо спросила Маша, заметив его пристальный взгляд. Егор слабо улыбнулся, скрывая бурю внутри. — О том, что я самый счастливый и одновременно самый наказанный человек в мире, Маш.Счастливый, потому что я здесь. А наказанный — потому что не могу прямо сейчас зацеловать тебя так, чтобы ты забыла обо всём плохом. Маша отставила бокал на низкий столик и посильнее закуталась в кардиган, хотя вечер был теплым. Она развернулась к Егору в пол-оборота, поджав одну ногу под себя. Расстояние вытянутой руки между ними сейчас казалось и спасительным буфером, и мучительной пропастью. — Знаешь, Егор... — начала она, глядя не на него, а на блики света в бассейне. — Есть кое-что, о чем я тебе не говорила. И, наверное, не собиралась. Егор напрягся, его пальцы замерли на бокале. Он чувствовал, что сейчас она откроет ту дверь, в которую он боялся даже заглядывать. Маша сильнее сжала бокал, и её голос стал совсем тихим, почти бесцветным, но каждое слово падало в тишине террасы с тяжестью камня. — Знаешь, когда я узнала? Утром тридцать первого декабря. Все готовились к празднику, суетились, а я смотрела на эти две полоски и не чувствовала ничего, кроме ледяного ужаса. В новогоднюю ночь, когда все кричали ура под куранты, я заперлась в своей комнате. Родители думали, что я просто тоскую по тебе, а я сидела на полу и не знала, что мне делать с этой жизнью внутри. Егор не шевелился, он даже перестал дышать, боясь пропустить хоть звук. — Я всерьез думала об аборте, Егор, — Маша подняла на него глаза, в которых блеснули слезы. — Я была настолько раздавлена твоим уходом, что не верила, что смогу дать этому ребенку хоть что-то, кроме своей боли. На следующий день я поехала в больницу. Думала, там всё и закончится. А врач посмотрела на меня и сказала: «Семь недель. Сердцебиение четкое». Она горько усмехнулась, вспоминая свое состояние. — Семь недель... А я ведь даже не догадывалась. Думала, что задержка — это просто сбой из-за стресса, из-за того, что я выплакала все глаза и почти не ела. Я думала, мой организм просто умирает вместе с нашими отношениями, а он, оказывается, берег в себе новую жизнь. Маша замолчала на мгновение, и Егор увидел, как она непроизвольно коснулась своего живота, словно защищая его до сих пор. — А через две недели случилось  кровотечение. Сильнейшее. Угроза выкидыша. И вот тогда, лежа на каталке в коридоре больницы, я до смерти испугалась. Я вдруг четко осознала: это мне наказание. Наказание за те мысли, за то, что я сомневалась в ней. Я тогда молила только об одном: «Пожалуйста, только живи, я всё исправлю». Она перевела дух, стараясь успокоить дрожь в руках. — Я долго пыталась принять её в себе. Не потому, что не хотела, а потому, что каждый раз, когда я думала о ней, я видела твои глаза. Это было мучительно — любить её и одновременно понимать,что она будет копией человека, который меня уничтожил. Егор резко поставил бокал на стол и в два шага преодолел расстояние между ними. Он опустился перед ней на колени, не смея коснуться её, но глядя на неё снизу вверх с такой нечеловеческой болью в глазах, будто его самого только что вскрыли без наркоза. — Маша... — прохрипел он, и его голос сорвался. — Прости меня. Если сможешь — просто за то, что я дышу после всего, что ты сейчас рассказала. Я... я не знал, что я такой монстр. Я не знал, через какой ад ты прошла из-за моей трусости. Он склонил голову, упираясь лбом в её колени.Его широкие плечи мелко дрожали. Этот разговор, тихий и мучительный, наконец-то сорвал все замки, обнажая ту правду, которую им обоим предстояло нести на себе до конца жизни. Маша смотрела на его согнутую спину, на то, как вздрагивают его плечи, и чувствовала, что её собственная броня, которую она выстраивала долгие девять месяцев, окончательно рассыпалась в пыль. Её саму трясло от пережитого заново кошмара, но видеть Егора — всегда такого уверенного, дерзкого, недосягаемого — сломленным и стоящим перед ней на коленях, было почти физически больно. Она медленно протянула дрожащую руку и коснулась его головы. Пальцы непроизвольно зарылись в его густые, жесткие волосы. Егор замер, почти перестав дышать от этого неожиданного жеста. Маша начала мягко, едва ощутимо массировать его голову, запуская пальчики глубже, как она делала это когда-то давно, когда они были счастливы. Она знала, что этот простой жест всегда успокаивал его лучше любых слов. — Перестань, Егор... — тихо прошептала она, хотя её голос всё еще подрагивал. — Не надо. Мы оба через это прошли. Ты — в своем аду, я — в своем. Егор прижался лбом к её коленям, и она почувствовала, как ткань её домашних брюк становится влажной от его слез. Он не рыдал в голос, это были скупые, тяжелые мужские слезы человека, который наконец-то осознал масштаб катастрофы, которую сам же и сотворил. Его руки нашли её ладонь, которая лежала на диване, и он сжал её с такой силой, будто она была единственным якорем, удерживающим его над пропастью. Маша продолжала массировать его затылок, чувствуя, как постепенно уходит то дикое напряжение, которое сковывало его мышцы. Это был странный, мучительный момент: женщина, которую он предал, сейчас успокаивала его, даря ему то самое прощение, которого он, по собственному убеждению, не заслуживал. — Я здесь, — едва слышно добавила она, и эти два слова подействовали на него сильнее любой клятвы. Егор медленно поднялся с колен. Его движения были тяжелыми, почти заторможенными — так бывает, когда душа выгорает дотла и заново возрождается. Он сел на диван вплотную к Маше, в пол-оборота, так что их колени соприкасались. В воздухе, густом от аромата вина и соли, повисло то самое томительное напряжение, которое невозможно игнорировать. Они оба были одурманены: не только бокалом белого, но и выплаканными слезами, которые смыли последние границы между ними. Егор снова протянул руку к её лицу. Его длинные пальцы легли на её шею, а большой палец медленно, почти невесомо, провел по щеке, стирая влажную дорожку от слезы. Он смотрел на её губы и понимал, что если сейчас этого не сделает, то просто сгорит изнутри. Он решил: он поцелует её. И если она оттолкнет его, если скажет «нет» — он примет это как заслуженный приговор и больше никогда не переступит черту без её воли. Егор начал медленно наклоняться. Это было медленнее и нежнее, чем даже в их самый первый поцелуй много лет назад. Сначала он коснулся кончиком своего носа её носика, едва ощутимо ведя им вверх-вниз, вдыхая её родной запах, смешанный с ароматом вина. Маша не отстранилась. Она замерла, приоткрыв губы, и он почувствовал её встречное дыхание. Первое касание губ было коротким, почти невесомым — как проверка. Вопрос без слов. Маша ответила едва заметным выдохом, подаваясь навстречу. Тогда он коснулся её еще раз, чуть смелее, пробуя на вкус её печаль и её тепло. И еще раз. А потом плотину прорвало. Сдерживаться больше не было сил. Поцелуй перерос в глубокий, взрослый, отчаянный. Это было столкновение двух людей, которые голодали друг по другу девять долгих месяцев. Егор целовал её так, будто в этом поцелуе пытался передать всё то, что не смог выразить словами: своё раскаяние, свою ярость на самого себя и ту дикую, неисчерпаемую любовь, которая никуда не уходила. Их языки встретились, сплетаясь в знакомом, интимном ритме. Маша запустила руки в его волосы, притягивая его ближе, заставляя его стонать прямо ей в губы. С каждым разом поцелуй становился всё глубже, всё требовательнее. Это была не просто страсть. Это было возвращение домой после долгой и страшной войны. Они целовались так жадно, будто боялись, что если остановятся хотя бы на секунду, эта магия исчезнет и они снова окажутся по разные стороны океана. Его рука переместилась на её затылок, крепко фиксируя её, не давая ни шанса на отступление, а Маша чувствовала, как внутри всё плавится от этого долгожданного, почти болезненного единства. Они медленно отстранились друг от друга, когда дыхания перестало хватать, но Егор не выпустил её из своих рук. Он прижался своим пылающим лбом к её лбу, тяжело и часто дыша, будто пробежал марафон. Его ладони, всё еще лежащие на её лице, слегка подрагивали. — Малыш... — прошептал он, и в этом слове было столько надлома, сколько она никогда не слышала в его песнях. — Я так сильно тебя люблю. Я любил тебя каждую секунду этого чертового года. Я не переставал... даже когда убеждал себя в обратном, даже когда пытался тебя забыть. Это было невозможно. Маша смотрела в его расширенные зрачки, и внутри неё всё кричало от ответного чувства. Слова уже были на кончике языка, они рвались наружу, потому что она любила его вопреки логике, вопреки боли, вопреки здравому смыслу. Она никогда не переставала его ждать, даже когда сжигала мосты. Она открыла рот, чтобы выдохнуть это заветное: «Я тоже тебя люблю», но в последний момент... осеклась. Слова застряли в горле комом. Перед глазами на мгновение вспыхнула та пустая ванная, ледяной кафель и тишина в трубке, когда она так нуждалась в его голосе. Страх, острый и холодный, как осколок льда, пронзил её сердце. Она вдруг поняла: признаться ему сейчас — значит полностью открыть спину для нового удара. Сказать люблю— значит отдать ему ту власть над собой, которую она так тяжело забирала обратно. Егор почувствовал эту заминку. Он увидел, как в её глазах нежность мгновенно сменилась тенью испуга, и как она едва заметно отшатнулась. — Мне страшно, Егор... — едва слышно прошептала она, опуская глаза. — Я не могу. — Я понимаю, — он не отодвинулся, лишь мягко погладил её по волосам, стараясь унять её дрожь. — Тебе не нужно говорить это сейчас. Я знаю, что разрушил всё доверие. Я буду доказывать тебе свою любовь каждый день. Своими поступками, своим присутствием... Он взял её руку и прижал к своим губам, глядя на неё снизу вверх. Маша молчала, чувствуя, как внутри борются любовь и инстинкт самосохранения. Ей хотелось верить ему больше всего на свете, но раны были еще слишком глубоки. Она просто прислонилась к его плечу, закрыв глаза, позволяя себе хотя бы этой ночью не быть сильной и просто чувствовать его тепло, которое снова стало её единственным ориентиром в темноте. Ночь окончательно вступила в свои права, и на террасе стало совсем тихо. Маша сидела, прижавшись к плечу Егора, чувствуя, как его пальцы переплетаются с её. Вино и откровенный разговор смыли барьеры, и Егору хотелось знать о ней всё — каждую секунду, которую он пропустил. — Маш... — тихо позвал он, боясь нарушить тишину. — У тебя остались фото? Ну, когда ты... с животиком,как росла Амелия? Покажи мне. Пожалуйста. Маша помедлила секунду, а затем достала телефон. Экран вспыхнул, освещая их лица в темноте. Она открыла папку в галерее и пролистала в самый верх. — Вот, — прошептала она. — Самое первое. На экране было фото того самого теста с двумя полосками. Егор замер. Для него это было не просто фото, а точка невозврата, которую он просмотрел. Дальше пошли видео с экранов УЗИ: серое мерцание, в котором угадывался крошечный боб, и быстрый, ритмичный стук сердца — звук, от которого у Егора перехватило дыхание. Они листали дальше. Фотографии в зеркале каждую неделю. Маша показывала, как менялось её тело: как округлялся живот, как сглаживались черты лица, как она становилась мягче, женственнее. Егор смотрел на видео, где Амелия пиналась изнутри, растягивая кожу Маши, и он непроизвольно протянул руку к экрану, желая коснуться этого момента хотя бы через стекло. — Ты была такой... невероятной, — хрипло произнес он. Они дошли до конца галереи спустя несколько сотен фото и видео. Последние кадры были сделаны всего за пару дней до родов. Это была профессиональная съемка, но глубоко личная, не для постов в интернете. На фото был простой темный фон. Маша была полностью обнажена, и всё её тело — от кончиков пальцев до высокого, тяжелого живота — было усыпано золотыми блестками. В свете студийных ламп она казалась не земной женщиной, а какой-то древней богиней, отлитой из драгоценного металла. Егор завороженно смотрел на эти снимки. На одном из них Маша обнимала свой живот, закрыв глаза, и на её лице была такая смесь усталости, гордости и абсолютной любви, что у него защемило в груди. Он долго не мог перелистнуть последнее фото. В его глазах отражалось это золотое сияние. Ему было больно смотреть на эту красоту, потому что он понимал: в те моменты, когда она была богиней, когда она была на пике своей женской силы, он был где-то далеко, занимаясь вещами, которые теперь казались ему абсолютной пылью. Он осторожно поцеловал её ладонь. Эти фотографии стали для него последним кусочком пазла. Теперь он не просто знал, что у него есть дочь — он увидел весь тот путь, который Маша прошла в одиночку, сияя золотом в темноте своего одиночества. И в эту минуту он поклялся себе, что больше ни одна важная секунда её жизни не пройдет без его восхищенного взгляда. Ночь окутала дом плотным коконом тишины. После эмоционального шторма на террасе они разошлись: Егор — на второй этаж, в гостевую комнату, Маша — к себе, где в уютной люльке посапывала Амелия. Маша вышла из душа в мягкой пижаме, чувствуя, как кожа еще хранит тепло его прикосновений. Посмотрев на часы, она поняла: время кормления. Она наполнила бутылочку теплой смесью и подошла к дочке. Амелия даже не проснулась до конца — просто инстинктивно приоткрыла ротик и начала мерно сосать, смешно шевеля крошечными пальчиками. Маша смотрела на неё, и внутри всё сжималось. В каждом движении дочки, в разрезе глаз, в линии лба она теперь отчетливо видела Егора. Когда бутылочка опустела, и малышка, сладко причмокнув, окончательно провалилась в глубокий сон, Маша выдохнула. Она забралась под легкий плед, выключила ночник и уставилась в потолок. Её сознание металось, как пойманная птица. —Неужели это происходит наяву?— билось в голове. Она столько месяцев строила вокруг себя ледяную крепость, училась дышать без него, убеждала себя, что он — это просто ошибка молодости. А сегодня... сегодня она позволила ему не просто войти в дом, но и коснуться своей души. Она до сих пор чувствовала на губах вкус его поцелуя и вина. Ей было страшно, что эта надежда — всего лишь временное затишье перед новой бурей. Но в то же время, какая-то часть её существа, та самая, что не спала все эти девять месяцев, наконец-то почувствовала покой. Он за стеной. Он здесь. И это осознание было одновременно и лекарством, и ядом. В это же время на втором этаже Егор лежал на широкой кровати, закинув руки за голову. После душа его кожа горела, а мысли были еще более хаотичными. Он смотрел в окно, за которым колыхались тени пальм, и понимал, что эта ночь станет для него настоящим испытанием. Его тело буквально выло от пустоты. После того поцелуя, после того, как он вдыхал её запах и чувствовал её пальцы в своих волосах, находиться в другой комнате казалось физической пыткой. Это была настоящая ломка — как у наркозависимого, которому показали дозу и тут же заперли в пустой клетке. Ему не нужен был секс — ему нужна была она. Просто обнять её со спины, притянуть к себе, почувствовать, как её дыхание становится ровным, и уснуть, уткнувшись носом в её шею. Его руки помнили её изгибы, и эта память заставляла его сжимать простыни до белизны в костяшках. —Она всего лишь через несколько стен от меня...— пульсировало в висках. Он понимал, что не может просто прийти. Не имеет права нарушить её границы сейчас, когда она только-только начала ему доверять. Но эта дистанция в несколько метров казалась ему бесконечной милей колючей проволоки. Егор закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти те золотые снимки, которые она показала. Он заставлял себя думать о будущем, о том, что завтра утром он увидит их обеих за завтраком, и это давало ему силы терпеть эту мучительную, сладкую жажду, которая теперь стала его постоянным спутником. Маша перевернулась на другой бок, прижимая телефон к груди. Экран в темноте казался ослепительно ярким. Она зашла в мессенджер, и её палец сам собой потянулся к чату с Егором. «В сети» — горело под его именем. Сердце пропустило удар. Значит, тоже не спит. Значит, тоже прокручивает в голове этот вечер, их поцелуй и те признания у бассейна. Она видела, как появлялась и исчезала надпись «печатает...». Он что-то писал, но так и не решался отправить. Маша затаила дыхание, глядя на эти прыгающие точки, но через минуту всё затихло. Она поспешно вышла из приложения, боясь, что он заметит её онлайн и поймет, что она следит за ним. Но через пять минут любопытство снова взяло верх. Егор в это время сидел на краю кровати, глядя на экран. Он видел, что Маша заходит в сеть каждые несколько минут. Это сводило его с ума. Он несколько раз набирал: «Маш, я не могу уснуть без тебя», а потом стирал. Писал: «Спасибо за этот вечер» — и снова удалял, считая это слишком формальным. Ему хотелось просто написать: «Можно я приду и просто полежу рядом?». Но он понимал, как это может быть расценено. Он пообещал ей пространство, пообещал не давить. Он видел, как статус её последнего визита обновлялся: 1:15, 1:22, 1:30... — Тоже мучаешься, малыш... — прошептал он в пустоту комнаты, сжимая телефон так сильно, что затрещал чехол. Наконец, когда на часах было уже почти два часа ночи, телефон в руках Маши коротко вибрировал. Она вздрогнула, едва не выронив его. Егор: Спи. Я никуда не исчезну к утру. Обещаю. Спокойной ночи, Маш🤍 Маша прочитала это сообщение раз десять. Простое, короткое, но в нем было именно то, что ей было нужно — подтверждение того, что он здесь не на час, не для одного поцелуя. Она набрала в ответ: —И ты ложись,спокойной ночи  Положив телефон на тумбочку, она наконец-то закрыла глаза. Напряжение в теле начало медленно отпускать. За стеной, услышав ответный сигнал, Егор тоже наконец-то откинулся на подушки. Ломка никуда не делась, но это короткое «спокойной ночи» стало для него своего рода разрешением наконец-то уснуть.