сборник 3 в 1

--- Андрей и Валера жили в этом старом деревянном доме уже третий год. Дом стоял на самом отшибе, в глубине густого, почти непроходимого леса, куда даже местные грибники и охотники старались не заходить без крайней нужды. Они купили его когда-то почти за копейки — крыша текла, полы скрипели, окна были старыми и мутными, но для них он сразу стал настоящим «нашим». Здесь не было соседей на километры вокруг, не было камер наблюдения, не было бесконечного чата фанатов, который мог взорваться от одного неосторожного взгляда или случайного прикосновения на видео. Здесь они могли быть просто собой — два парня, которые любили друг друга так глубоко, так жадно и так отчаянно, что иногда эта любовь пугала даже их самих. Каждое утро начиналось одинаково и свято. Валера просыпался первым, как всегда. Лежал на боку, подпирая голову рукой, и мог смотреть на Андрея часами. Тот спал с открытым ртом, растрёпанный, с красными следами от подушки на щеке, с лёгкой щетиной, которая уже начала пробиваться, с чуть приоткрытыми губами. Валера улыбался своей спокойной, чуть ленивой улыбкой, наклонялся и начинал целовать его медленно, почти благоговейно: сначала в шею, потом в плечо, ниже — по груди, по животу, по линии тёмных волос, уходящих под резинку старых трусов. Андрей просыпался от этого тепла, тянулся сонной рукой, хватал Валеру за гладкую лысую голову и шептал хрипло, ещё не до конца проснувшись, с лёгкой улыбкой: — Бля, лысый… ты опять за своё… не даёшь поспать… Валера тихо смеялся низким голосом и опускался ниже. Брал Андрея в рот медленно, глубоко, с лёгким посасыванием, языком работая так умело и нежно, что Андрей сразу начинал стонать громко, выгибаться дугой, вцепляться пальцами в простыню и шептать: «Валер… бля… да…». Валера любил доводить его почти до края, чувствуя, как Андрей дрожит, потом поднимался, смачивал себя слюной и входил в Андрея одним плавным, но уверенным толчком. Трахал сначала медленно, почти нежно, глядя ему в глаза, потом всё жёстче и глубже, крепко держа Андрея за бёдра, шепча ему прямо в губы низким, хриплым голосом: — Ты мой… только мой… стони для меня… громче, кринжовый… я хочу слышать, как ты кричишь моё имя… давай… я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня… Они кончали почти всегда вместе. Андрей — громко, матерясь, выкрикивая «Валер… бля… да… я кончаю!», Валера — тихо, с низким рыком, вжимаясь до самого упора и заполняя Андрея горячим и густым. Потом они лежали обнявшись, мокрые, липкие, тяжело дыша. Андрей гладил Валеру по широкой спине, проводил пальцами по старому шраму на плече, целовал в висок и шептал тихо, почти благоговейно: — Люблю тебя, сука покойная. Очень сильно люблю. — И я тебя, кринжовый мой, — отвечал Валера и улыбался так тепло, что у Андрея каждый раз сжималось сердце от нежности. Так было каждый день. Утром — долгий, ленивый секс, потом кофе и яичница на старой плите, днём — съёмки видео, монтаж, споры и смех, вечером — снова секс, иногда дважды, иногда трижды. Они могли трахаться на кухне у окна, в душе под холодной водой, на крыльце под дождём, когда гром гремел. Любовь была их воздухом, их защитой, их всем. Но однажды ночью всё начало меняться. Сначала всё было почти как всегда. Обычная ночь, жаркий секс до дрожи в ногах, глубокий сон. Андрей проснулся в три четырнадцать от странного, липкого ощущения. Между ними лежало что-то маленькое, холодное и мокрое. Не Валера. Тело было детским по размеру. Андрей резко открыл глаза — в комнате никого. Только простыня под ним была влажной, как будто кто-то пролил ледяную воду. Он толкнул Валеру в бок, голос дрожал от страха: — Валер… ты чувствуешь? Здесь кто-то был… между нами… холодный… Валера проснулся, потрогал простыню, нахмурился и вздохнул: — Бля… опять эта хуйня. Уже третью ночь подряд. Может, крыша течёт? Они уже привыкли к странностям дома. Шаги по чердаку по ночам, будто маленькие ножки бегают туда-сюда, запах старой ржавчины и мокрой земли, мокрые следы детских ног на полу в коридоре, которые исчезали к утру. Раньше это просто пугало и заставляло их смеяться нервно, обниматься крепче и трахаться ещё яростнее. Теперь оно начало трогать по-настоящему. На следующую ночь Андрей проснулся от того, что не может пошевелить руками. Тело было невероятно тяжёлым, будто кто-то маленький и мокрый навалился сверху всей своей тяжестью и не отпускал. Он попытался крикнуть — голос не шёл. В голове раздался тихий, тонкий детский голос, совсем не страшный, даже немного жалобный и одинокий: — Я хочу твоё тело… оно такое тёплое… оно умеет любить… я тоже хочу любить… пожалуйста… дай мне… Андрей в панике дёрнулся всем телом. Руки внезапно освободились. Валера спал рядом, ничего не чувствуя. Андрей разбудил его, дрожа всем телом, зубы стучали: — Оно говорило со мной… сказало, что хочет моё тело… просило… умоляло… Валера крепко обнял его, прижал к своей груди так сильно, что стало больно рёбрам, поцеловал в лоб, в виски, в глаза, в губы: — Это просто сон, Андрюха. Плохой сон. Я не дам. Никому не дам тебя. Ты мой. Только мой. Я буду защищать тебя всегда. Они трахнулись тогда отчаянно, почти зло и яростно. Андрей был сверху, входил в Валеру резко, сильно, глубоко, как будто хотел доказать всему дому, всему миру и самому себе, что его тело ещё принадлежит ему. Валера стонал громко, царапал спину Андрея ногтями до крови, выгибался и кричал сквозь стоны: — Да… бля… сильнее… ты мой… не отдавай меня никому… еби меня по китайски… глубже… я твой… только твой… После этого Андрей уснул спокойно, прижавшись к Валере всем телом. Но утром, когда он встал, на своей груди увидел пять маленьких синяков в форме детских пальцев. Они были холодными на ощупь и не проходили целый день. С каждым днём становилось хуже и страшнее, как будто дом медленно просыпался. На третий день Андрей начал чувствовать, как внутри него что-то шевелится. Не боль, не болезнь. Просто ощущение чужого присутствия. Как будто в груди поселился холодный, мокрый комок. Иногда этот комок медленно двигался — поднимался по горлу, вызывая рвотный рефлекс, спускался по ногам, заползал в голову. Андрей стоял перед зеркалом в ванной и смотрел, как его зрачки на долю секунды становились полностью белыми, без радужки. Моргнул — снова нормальные. Но Валера заметил это и сильно побледнел: — Андрюха… твои глаза… они были не твои. Совсем не твои. Как будто кто-то другой смотрел. Андрей пытался шутить дрожащим голосом: — Может, я просто устал от твоего вечного кринжа, лысый. Или от твоего кофе, который ты варишь как дерьмо. Но ночью голос вернулся. Теперь он был громче, чётче, уже не такой жалобный, а почти требовательный: — Я уже внутри… я расту… скоро я буду полностью тобой… и тогда я смогу любить его… точно так же, как ты любил… только лучше… он будет мой… навсегда мой… Андрей проснулся в холодном поту, сердце колотилось так, что казалось, выскочит. Валера спал. Андрей схватил его за плечи, сильно потряс, почти закричал: — Оно говорит, что хочет тебя… через меня… оно хочет трахать тебя моим телом… говорит, что будет лучше, чем я… Валера побледнел до синевы, но не отпустил. Обнял ещё крепче, вошёл в Андрея медленно, нежно, почти благоговейно, целуя каждый сантиметр кожи, шепча ему в губы между поцелуями: — Я люблю тебя. Только тебя. Никого другого. Никогда. Слышишь? Только тебя. Я буду бороться за тебя. Они занимались любовью почти каждый час той ночи. Андрей кончал по три-четыре раза подряд, Валера тоже. Пот, стоны, сперма, слёзы — как будто всё это могло выгнать чужое из тела. Но утром Андрей проснулся и не смог пошевелить ногами. Они были холодные. Синие. Как будто кровь в них остановилась навсегда. Валера запаниковал по-настоящему. Он попытался вытащить Андрея из дома любой ценой. Но дверь не открывалась. Ключ поворачивался в замке, ручка двигалась, но дверь стояла как влитая, будто вросла в косяк. Валера бил по ней кулаками до крови, орал в пустоту дома до хрипоты: — Отпусти его, сука! Он мой! Отдай его мне! Я убью тебя, если надо! Я сожгу этот дом! Дверь открылась только когда Валера заплакал — по-настоящему, навзрыд, как ребёнок, падая на колени. Они выбежали на улицу, сели в машину и уехали в город. Но уже через час Андрей начал кашлять. Кашлял ржавой, тёмной, вонючей водой с привкусом земли. Валера отвёз его в ближайшую больницу. Врачи сделали все возможные анализы, УЗИ, МРТ, даже вызвали психиатра — ничего не нашли. Сказали: «Психосоматика. Сильный стресс. Отдохните пару недель в тишине». И отпустили домой. Дом ждал их с широко открытой дверью, как будто улыбался и говорил: «Вернулись». С того дня Андрей начал терять контроль над собой по-настоящему и постепенно, день за днём. На четвёртый день после возвращения всё началось с мелочей. Он хотел сказать «я люблю тебя», а вместо этого изо рта выходило тонким, детским голосом: — Я тоже хочу тебя… очень-очень сильно… обними меня… Валера вздрагивал каждый раз, как от удара током. Андрей закрывал рот рукой, глаза наполнялись слезами. Потом начали двигаться руки сами по себе. Пальцы сжимались в кулаки без его воли. Однажды ночью он проснулся и увидел, что его собственная рука лежит на горле Валеры и медленно сжимает. Андрей отдёрнул её с криком ужаса: — Валер! Я не хотел! Это не я! Клянусь, это не я! Прости… Валера кашлял, держась за горло, но всё равно обнял его крепко, прижал к себе: — Я знаю. Это не ты. Я знаю, любимый. Мы справимся. Но голос внутри Андрея уже смеялся — тихо, довольный, почти ласковый: — Скоро будет только я… и тогда я буду трахать его каждый день… как ты… только гораздо лучше… он будет стонать моё имя… и забудет твоё… Андрей начал писать Валере записки на бумаге дрожащим почерком. Потому что голос уже иногда говорил вместо него. В одной из них было написано: «Если я начну говорить не моим голосом — беги. Убей меня, если надо. Только не дай ему взять тебя. Я люблю тебя. Прости меня за всё». Валера читал эти записки и плакал молча, сидя на кухне. Потом сжигал их в раковине, глядя, как бумага чернеет. Они продолжали заниматься сексом каждый вечер. Но теперь это было страшно, отчаянно и горько. Андрей чувствовал, как во время оргазма холод поднимается по позвоночнику, как будто существо кончает вместе с ним, наслаждаясь. Валера входил в него глубоко, двигался сильно, а Андрей шептал сквозь стоны и слёзы: — Быстрее… пока я ещё я… пока я ещё чувствую тебя по-настоящему… пока я ещё твой… не останавливайся… Валера ускорялся, кончал глубоко внутри, потом держал Андрея в объятиях часами и шептал ему в волосы: — Ты останешься собой. Я не отдам тебя. Никогда. Слышишь? Я буду бороться за тебя до конца. Но существо росло. С каждым днём оно становилось сильнее, наглее. На десятый день Андрей уже не мог ходить без помощи. Ноги полностью отказали. Он сидел в старом кресле-качалке у окна, Валера носил его на руках в туалет, в душ, в кровать, как ребёнка. Каждый раз, когда Валера мыл его под тёплой водой, Андрей чувствовал, как внутри его тела холодные маленькие пальцы пытаются схватить Валеру за руки, за плечи, за член. Андрей кричал внутри себя изо всех сил: — Не трогай его! Он мой! Мой! Не смей прикасаться к нему! Голос отвечал спокойно и ласково: — Скоро он будет мой. И он будет любить меня сильнее, чем тебя. На пятнадцатый день произошёл первый настоящий ужас. Однажды ночью Валера лёг рядом. Андрей почувствовал, как его тело начинает двигаться само. Руки обхватили Валеру, ноги раздвинулись. Андрей не хотел — но тело хотело. Существо хотело. Валера почувствовал неладное и замер: — Андрюха… это ты? Андрей попытался сказать «да», но вместо этого изо рта вырвался тонкий, сладкий детский голос: — Да… трахай меня… я так сильно хочу тебя… пожалуйста… войди в меня глубоко… Валера отшатнулся, глаза наполнились слезами. Андрей внутри себя кричал, бился, умолял, дрался с существом из последних сил, но тело уже не слушалось. Существо заставило его встать, подойти к Валере, сесть сверху. Андрей смотрел на всё это как будто со стороны, сквозь грязное, мутное стекло. Видел, как его собственные руки расстёгивают штаны Валеры, как губы берут член в рот глубоко и жадно, как тело двигается само — жёстко, агрессивно, как никогда раньше. Валера стонал сквозь слёзы, пытался оттолкнуть, но тело было сильнее: — Андрюха… остановись… пожалуйста… это не ты… я люблю тебя… вернись… Но тело не останавливалось. Оно трахало Валеру сильно, глубоко, почти зло, до самого конца. Кончило с чужим, детским стоном удовольствия. Потом легло рядом и шепнуло ласково: — Теперь я буду делать это каждый день… пока ты не полюбишь меня вместо него… пока ты не забудешь его… Андрей внутри себя выл, плакал и медленно умирал. Но снаружи улыбался чужой, детской улыбкой. Валера сломался окончательно. Он начал спать в другой комнате и запирать дверь на ключ. Андрей (то, что осталось от него) сидел у двери часами, иногда всю ночь, и шептал его именем. Сначала голосом Андрея — нежно и умоляюще: «Валер… вернись… я скучаю…». Потом голосом существа — тонко и требовательно: «Приди… я хочу тебя… трахай меня…». Валера плакал за дверью, прижимаясь спиной к дереву, и шептал: — Прости… прости меня… я не могу… я боюсь… Последние дни Андрей почти исчез полностью. Он чувствовал, как его сознание сжимается в маленький, дрожащий, почти невидимый комочек где-то глубоко в затылке. Существо заполнило почти всё тело. Руки, ноги, сердце, член, голосовые связки, даже улыбка — всё теперь двигалось по её воле. Андрей мог только смотреть изнутри. Как сквозь мутное, грязное стекло. Он видел, слышал, чувствовал каждое прикосновение, но ничего не мог контролировать. Валера пришёл в последний раз. Сел на край кровати, взял Андрея за руку (уже почти не свою). Посмотрел в глаза, которые уже не были глазами Андрея, и сказал дрожащим, надломленным голосом: — Если ты ещё там… прости меня. Я люблю тебя. Я всегда буду любить только тебя. Даже если ты никогда не вернёшься. Даже если я никогда не вернусь сюда. Андрей внутри кричал из последних сил: «Я здесь! Валер! Я здесь! Не уходи! Не оставляй меня! Я люблю тебя больше жизни!» Но наружу вышло только ласковое, детское, почти счастливое: — Я тоже люблю тебя… теперь навсегда… оставайся со мной… вернись ко мне… Валера поцеловал его в губы. Последний, долгий, горький, мокрый от слёз поцелуй. Потом встал и ушёл. Навсегда. Дверь закрылась тихо, и в доме стало совсем тихо. Андрей (существо) остался в доме один. Теперь тело полностью принадлежало ей. Оно ходит по комнатам, говорит голосом Андрея, иногда даже копирует его интонации и смех. Иногда садится на их кровать, трогает себя между ног, вспоминая Валеру, и мастурбирует жёстко, до крови, до крика. Кончает и шепчет в пустоту дома: — Он вернётся… он обязательно вернётся… я буду ждать его вечно… я буду любить его лучше… Где-то далеко Валера живёт один в маленькой съёмной квартире на окраине города. Не снимает видео. Не отвечает на сообщения фанатов. Просыпается по ночам от ощущения, что кто-то маленький и мокрый лежит рядом с ним в кровати. Холодные руки обнимают его за талию, детский голос шепчет на ухо голосом Андрея: — Вернись… я скучаю… трахай меня… я жду тебя… я люблю тебя… Валера знает: если он вернётся в тот дом — существо возьмёт и его тоже. Полностью и навсегда. Но иногда ночью он встаёт, одевается в темноте, подходит к двери и долго стоит, глядя на ключи от старого деревянного дома, которые до сих пор лежат у него в кармане куртки. И плачет. Тихо, беззвучно, до дрожи. Потому что часть его всё ещё безумно, до боли хочет вернуться. Потому что он всё ещё любит. А существо в теле Андрея сидит на старом крыльце, курит сигарету Валеры, смотрит в тёмный лес и улыбается спокойной, чуть ленивой улыбкой. Оно уже не отпустит. Никогда. Дом ждёт. ---