Сочельник спустя 5 лет

— Милый, я так рада, что ты всё-таки выбрался! — бабушка Ли едва ли не светилась, не переставая суетиться вокруг внука. Она не видела его вечность. Сразу после школы Минхо укатил в Японию, зацепился там, выгрыз себе место под солнцем и в итоге осел. Пять лет пролетели как один день, превратив задиристого подростка в мужчину, чей взгляд стал холоднее, а руки — привыкшими к ожогам и тяжелым поварским ножам. За это время Минхо успел закончить кулинарный, отпахать линейным поваром в токийских мишленовских ресторанах и, наконец, открыть своё место. В узких кругах его имя произносили с уважением, а критики побаивались его прямолинейности — Минхо не церемонился, если соус был недостаточно плотным, а рыба — несвежей. Кухня стала его убежищем, его личным адом и раем одновременно. Даже став владельцем, он всё равно каждое утро сам вставал на заготовку, если позволял график. Это помогало не думать о лишнем. — Я тоже рад, бабуль, — Минхо мягко улыбнулся, позволяя ей тискать себя за щеки. — Постараюсь заезжать почаще, честно. — Да знаю я, знаю, работаешь как проклятый, — старушка ласково погладила его по лицу, всматриваясь в повзрослевшие черты. — Ой, совсем из головы вылетело! Минхо-я, представляешь, внук Хан Минджи тоже приедет в этом году на Сочельник. Джисон его зовут. Помнишь? Вы же в одну школу ходили, вечно где-то болтались вместе. Внутри у Минхо что-то противно екнуло, будто он случайно заглотнул кусок льда. — Джисон? Да… помню, конечно, — голос прозвучал на удивление ровно. Помнил ли он? Черт возьми, Джисона невозможно было забыть, как ни старайся. Это как застарелый шрам на ладони — вроде не болит, пока не нажмешь. В школе они были не разлей вода, а потом Минхо просто обрубил все концы, решив, что так будет милосерднее. Для них обоих. — Они, кстати, придут к нам в этот раз. Сможете наконец-то нормально пообщаться, столько лет прошло! Бабушка, что-то весело напевая под нос, ушла на кухню проверять закуски, а Минхо так и остался стоять в прихожей, сжимая в кармане ключи. Вот же дерьмо. Он приехал сюда отдохнуть, сменить обстановку, сбежать от бесконечных чеков и криков на кухне, а в итоге на полном ходу влетел в собственное прошлое. Пальцы начали подрагивать — не от холода, а от дурацкого, неуместного волнения. Минхо привык всё контролировать: прожарку стейка, подачу, штат, свою жизнь. Но новость о Джисоне выбила почву из-под ног. Пять лет. Пять лет он убеждал себя, что та «белка» с вечно растрепанными волосами и горящими глазами осталась где-то в другой реальности. А теперь этот шумный, яркий хаос должен был переступить порог этого дома всего через пару часов. Минхо прошел в гостиную и сел на край дивана, уставившись в окно. В горле пересохло. Ему вдруг отчаянно захотелось выйти на балкон и затянуться, хотя он пытался бросать. План «просто провести праздники с семьей» официально накрылся медным тазом. Ожидание хуже всего. Минхо ненавидел ждать. Он уже час сидел в гостиной, делая вид, что смотрит какой-то рождественский фильм по телевизору. На самом деле он не воспринимал ни звука. Бабушка мельтешила туда-сюда, накрывая на стол, и её радостное щебетание только подливало масла в огонь его внутреннего напряжения. Минхо сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он пытался представить, как пройдёт эта встреча. Что он скажет? Привет? Как дела? Смешно. После пяти лет молчания это прозвучит как издевательство. Вдруг раздался звонок в дверь. Громкий, настойчивый, он разрезал тишину квартиры, как нож. — Идут! — воскликнула бабушка, вытирая руки о фартук и спеша в прихожую. Минхо не шелохнулся. Он застыл на диване, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он слышал, как открылась дверь, как зазвучали приветственные возгласы, смех. Голос Хан Минджи, громкий и бодрый, и… ещё один голос. Тише, глубже, но такой знакомый, что у Минхо перехватило дыхание. — Проходите, проходите! — звала бабушка. — Минхо, иди сюда, гости пришли! Он заставил себя встать. Ноги казались ватными, непослушными. Он медленно пошёл в прихожую, чувствуя, как с каждым шагом напряжение нарастает. Они стояли там, в проёме двери. Бабушка Хан, сияющая от счастья, и рядом с ней… Джисон. Он изменился. Повзрослел, стал выше, плечи шире. Волосы были аккуратно уложены, а не торчали в разные стороны, как раньше. На нём было стильное пальто, шарф. Но глаза… Глаза остались прежними. Карие, тёплые, с тем же озорным огоньком, который Минхо помнил так хорошо. Джисон поднял взгляд и встретился с глазами Минхо. Время будто остановилось. Весь мир вокруг перестал существовать. Был только этот взгляд, полный немого вопроса, боли и… надежды? — Привет, Минхо, — тихо сказал Джисон. Голос у него был чуть хриплый, с лёгким английским акцентом. Это звучало так странно, так непривычно. Минхо сглотнул ком в горле. Он хотел сказать что-то остроумное, что-то непринуждённое, но слова застряли. — Привет, — выдавил он из себя, чувствуя, как лицо заливает краска. Они стояли и смотрели друг на друга, не зная, что делать дальше. Между ними была пропасть из пяти лет молчания, несказанных слов, разбитых надежд. — Ну, что вы встали в дверях? — прервала тишину бабушка Ли, подталкивая их в гостиную. — Проходите к столу, всё стынет! Джисон неловко улыбнулся и прошёл мимо Минхо. Тот почувствовал запах его парфюма — тонкий, пряный, с нотками цитруса. Минхо поплёлся следом, чувствуя себя полным идиотом. Он столько лет убеждал себя, что всё прошло, что Джисон остался в прошлом. А теперь, просто взглянув в эти глаза, он понял, что ничего не прошло. Всё только начинается. И, чёрт возьми, он совершенно не был к этому готов. Бабушки в четыре руки организовали на столе настоящий гастрономический апокалипсис. Кимчи, маринованное мясо, куча закусок — всё это пахло домашним уютом, который сейчас в Минхо никак не лез. — Садись, Джисон-и, вот сюда, рядом с Минхо! — скомандовала бабушка Ли, хлопая ладонью по стулу. — Столько лет не виделись, небось, есть что обсудить. Джисон неловко приземлился рядом. Минхо чувствовал его тепло плечом и старался сидеть максимально ровно, чтобы не соприкасаться лишний раз. Он сосредоточенно изучал кусок пулькоги в своей тарелке, будто это был важнейший кулинарный проект в его жизни. Но Минхо казалось, что он взорвётся от любого шороха или звука, но лицо продолжал держать. Ужин так и прошёл, в молчании со стороны парней и постоянно щебета их любимых бабушек. И когда они наконец, сочли, что основной этап «откармливания» завершен, и, подхватив пустые тарелки, уплыли на кухню за десертом. В гостиной воцарилась та самая странная тишина, когда вроде и надо что-то сказать, но не знаешь, с какой стороны подступиться к человеку, которого не видел пять лет. — Ну и как там в твоем Туманном Альбионе? — подал голос Минхо. Тон вышел слишком сухим, почти как на допросе. — Овсянка, сэр, вечный дождь и всё такое? Джисон хмыкнул, подняв на него взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание — он явно считывал это «колючее» состояние Минхо. — Дождя хватает, это точно. А вот овсянку я там видел пару раз в супермаркете. В основном — джанк-фуд в студии и литры паршивого кофе, — он прищурился, рассматривая лицо старшего. — А ты, я смотрю, реально стал серьезным дядей. Шеф-повар, свой ресторан... Бабуля сказала, ты там чуть ли не кулинарный тиран. Персонал еще не разбежался? — Не тиран, а перфекционист, — поправил Минхо, едва заметно дернув углом губ. Он потянулся к палочкам, просто чтобы занять чем-то руки, и тут же положил их обратно. — Если ты не можешь нормально нарезать лук, тебе нечего делать на моей кухне. — Жестко. Но ожидаемо, — Джисон чуть подвинулся ближе к столу, и Минхо подсознательно захотелось отодвинуться, но он заставил себя сидеть на месте. — Ты и в школе бесился, если я не так заваривал рамен. — Потому что это бесит, Джисон. До сих пор, — Минхо наконец посмотрел на него прямо. Внутри всё неприятно сжалось. Джисон стал другим. Если раньше он был как ясное солнышко, то сейчас это солнышко стало очень горячим. Они замолчали. Эта пауза была душной. Минхо чувствовал, как у него начинает пульсировать в висках. Ему хотелось встать, выйти, перекурить или просто помыть руки — что угодно, лишь бы перестать чувствовать этот запах чужого парфюма и ловить на себе изучающий взгляд. — Слушай, — Джисон вдруг подался вперед, понизив голос. — Я вообще не думал, что ты приедешь. Зная, как ты «обожаешь» такие посиделки. Думал, отговоришься работой. Минхо пожал плечами, делая вид, что его очень заинтересовал рисунок на скатерти. Ногой под столом он непроизвольно начал отстукивать быстрый ритм. — Бабушка стареет. Надо было заехать, пока она еще помнит, как меня зовут. Да и в Японии иногда полезно сделать перерыв, чтобы не начать кидаться ножами в официантов, — он снова глянул на Джисона, пытаясь вернуть себе привычную иронию, но вышло как-то криво. — А ты выглядишь так, будто тебя в этой Британии только музыкой и кормили. Джисон не обиделся, наоборот — тихо рассмеялся. Этот смех полоснул Минхо по нервам острее любого ножа. — Да иди ты, хён, — беззлобно отозвался младший. — Зато у меня альбом в чартах засветился. Так что музыка кормит вполне неплохо. На лук хватает. — Посмотрим, чем она тебя накормит, когда я сейчас принесу бабушкин пирог. Если не лопнешь, конечно, — Минхо резко встал. Стул жалобно скрипнул по полу. Минхо чувствовал, что если просидит здесь еще пять минут, то либо сорвется на какую-нибудь гадость, либо просто сбежит. Сердце колотилось в каком-то дурацком, рваном темпе. — Пойду помогу им, а то они там до утра будут десерт раскладывать, — бросил он, не глядя на Джисона, и почти строевым шагом направился на кухню. Ему нужно было хотя бы пару минут вне этого поля притяжения. На кухне было жарко, пахло ванилью и крепким чаем. Бабушки, как заправская бригада поваров, заканчивали с десертом, переговариваясь о чем-то своем. — О, помощник пришел! — воскликнула бабушка Хан, ловко нарезая пирог. — Минхо-я, подержи-ка блюдо. Минхо послушно встал рядом. Руки всё еще немного подрагивали, и он надеялся, что за тяжелым фарфором этого не видно. — Ну, Минхо, — бабушка Минджи хитро прищурилась, не отрываясь от дела. — Ты у нас парень видный, успешный. В Японии небось отбоя от невест нет? Когда уже на свадьбе твоей гулять будем? Минхо криво усмехнулся, аккуратно принимая кусок пирога на тарелку. — Я женат на своей работе, госпожа Хан, — ответил он привычной фразой, которую выдавал каждому любопытному критику или родственнику. — Ой, да брось ты! — махнула рукой старушка. — Красивая сказка. И вот Джисон мой — тот же случай. Смотрю на него и сердце болит. — А что с ним? — как бы между прочим спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Да то же самое! Один как перст, — запричитала бабушка Хан. — Сколько лет в этой Англии прожил, а я ни разу не слышала, чтобы он с кем-то гулял. Спрашиваю его: «Джисон-и, неужели нет никого?», а он только отшучивается, мол, музыка — его единственная любовь. Минхо молча кивнул, чувствуя, как внутри разливается какая-то странная, тяжелая горечь. Конечно, Джисон мог просто не вываливать подробности своей личной жизни бабушке. Глупо было бы думать, что такой яркий, талантливый парень пять лет жил монахом в Лондоне. Наверняка были интрижки, случайные связи, кто-то, кто грел его постель в дождливые британские ночи. Но почему-то в голове настойчиво свербила другая мысль. А что, если Джисон тогда, пять лет назад, воспринял всё слишком серьезно? Что, если это дурацкое решение Минхо — уйти по-тихому, не давая надежды — не спасло Джисона, а наоборот, что-то в нем сломало? Мысль о том, что из-за его «благородного» жеста Джисон все эти годы мог быть один, терзала Минхо сильнее, чем любая критика в его адрес. Он вспомнил те пустые связи, через которые проходил сам в Японии, пытаясь заполнить дыру внутри, и на секунду ему стало по-настоящему тошно. — Минхо, ты чего застыл? — бабушка Ли легонько подтолкнула его в плечо. — Неси давай к столу, а то чай остынет. — Да, иду, — выдохнул он, сжимая пальцы на краях блюда. Минхо до боли отчетливо помнил тот вечер после его выпускного: душный корейский июнь, запах дешевого пива и отчаяние в глазах Джисона, когда тот, загнав его в угол за школьной спортплощадкой, выпалил всё на одном выдохе. Джисон тогда буквально дрожал от искренности, признаваясь в чувствах, которые и так годами висели между ними невидимым электричеством. А Минхо... Минхо просто струсил. Билет до Токио уже был куплен и он знал, что уезжает навсегда, чтобы строить карьеру. Он выдавил из себя холодное «нам это не нужно», убеждая себя, что рубит по живому ради блага младшего. Он не хотел, чтобы Джисон задыхался в отношениях на расстоянии, чтобы ждал звонков, которые со временем стали бы реже. Минхо решил за двоих. И сам же погибал из-за своего решения. Остаток вечера прошел как в тумане. Бабушки наперебой заставляли их есть пирог, Джисон вежливо кивал, а Минхо изредка вставлял дежурные фразы о погоде в Токио и ценах на аренду. Между ними словно выросла невидимая стена из оргстекла: всё видно, всё слышно, но коснуться невозможно. Пару раз их взгляды пересекались над чашками с чаем, и Минхо каждый раз первым отводил глаза, чувствуя, как внутри ворочается то самое липкое чувство вины. Когда стрелки часов перевалили за одиннадцать, Минхо поднялся из-за стола. Шея затекла, а в голове гудело от избытка семейного тепла. — Ба, я, наверное, поеду, — он виновато улыбнулся, потирая затылок. — Нужно успеть на последний поезд до Сеула. Бабушка Ли понимающе кивнула, поправляя на нем воротник свитера. —А почему ты тут не останешься? Какой Сеул? — вмешалась бабушка Хан. —Утром у меня встреча с поставщиками оборудования. Не успею приехать вовремя если останусь. Но я вернусь завтра, — ответил Минхо. —Тогда Джисон-и мог бы отвезти тебя на машине, чтобы ты не тащился в поезде так долго. Правда Джисон? —Нет, что вы! Не стоит. Джисон наверное тоже с дороги, устал, а ехать довольно далеко... —Я могу. Мне не сложно,— вдруг говорит Джисон. — Вот и славно! — бабушка Хан довольно хлопнула в ладоши, будто только что совершила лучшую сделку в своей жизни. — И нам спокойнее будет. Джисон-и, прогрей машину. Минхо хотел было возразить, потому что ехать в одной машине с Джисоном минимум час — это чистой воды пытка, но он убежал так быстро, что Минхо не успел и рот открыть. Старший медленно застегивал пальто, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Эта поездка обещала быть чертовски долгой. — Ну, с Богом, — бабушка Ли поцеловала его в щеку и сунула в руки тяжелый пакет, от которого пахло печеным тестом и домом. — Будь осторожен, Минхо-я. Жду тебя завтра. Минхо попрощался и вышел на улицу. Машина Джисона стояла чуть поодаль, окутанная облаком белого пара из выхлопной трубы. В тусклом свете дворового фонаря она выглядела слишком современной и чужой для этой тихой деревни. Минхо подошел, дернул ручку пассажирской двери и сел внутрь. В салоне было тепло и пахло чем-то сладким. — Подвези меня просто к станции, а дальше я сам. — Станция уже закрыта, Минхо. И мне не сложно, правда, — ровно ответил Джисон. Они помахали в окно бабушкам и выехали на главную дорогу, которая вела к шоссе в Сеул. Минхо поджал губы и ничего не ответил. Спорить дальше значило выглядеть истериком, поэтому он лишь отвернулся и стал смотреть в окно. Первые полчаса они ехали в абсолютной, тяжелой тишине. Слышно было только мерный гул мотора и тихий шелест шин по асфальту. Минхо казалось, что пространство в машине сужается с каждой минутой. Ему постоянно что-то мешало: то ремень безопасности давит, то жарко, то холодно. — Тебе сделать потише печку? — негромко спросил Джисон, заметив, как Минхо в очередной раз нервно расстегнул ворот пальто. — Нормально всё, — отрезал Минхо, стараясь, чтобы голос не дрожал. Джисон больше не лез с разговорами, только временами бросал на Минхо обеспокоенные взгляды. Минхо казалось, что его сейчас вырвет. И нет, у него не было проблем с вестибулярным аппаратом, его не укачивало в транспорте. Просто ситуация, в которой он находится, настолько нервная, что это доходило до тошноты. Он несколько лет подряд прокручивал в своей голове сюжеты: что было бы, если бы он не отказался от Джисона. Может, они нашли бы способ? Может, все было бы иначе? Он миллион раз думал о том, что бы ему сказал при встрече, как бы извинился и, возможно... возможно, они могли бы начать общаться снова. Минхо правда хотел извиниться, хотел высказать все, что накопилось за все эти годы: как первый год он смотрел на контакт Джисона и хотел позвонить. И один раз позвонил. Но в трубке услышал только: «Абонент не существует». Хотел рассказать, как несколько раз в постели другого парня называл его именем. Рассказать, как он снился ему еще несколько лет спустя. Ли не переставал его любить. Не забыл. Он просто подавил в себе абсолютно ВСЕ чувства, потому что лишь так можно было выжить в этом аду, который Минхо сам сотворил своими руками. — Как ты? — не выдержал Минхо. Эмоций за последний день скопилось неимоверное количество, и они вот-вот могли вырваться наружу. Он спросил, но и сам не понимал, что хочет услышать, и не знал, что бы мог сказать Джисон. — Все хорошо, Минхо. — Это... это хорошо. — Мы приехали, — Джисон остановил машину возле отеля Минхо. Старший как в трансе продолжал смотреть в окно и при этом не видел ничего. Он сам не понимал, почему он «треснул» именно сейчас. — Не хочешь зайти? — вырвалось у Ли быстрее, чем он успел подумать. Джисон посмотрел на него с абсолютно нечитаемым выражением лица, и Минхо в очередной раз пожалел о том, что вообще взял билеты в эту чертову Корею. — Хочу. Это всё, что ответил младший. Они молча забрали вещи из машины и поднялись на нужный этаж. Состояние Минхо напоминало горячку. Он чувствовал, что сам себя заживо хоронит. И дело было даже не в этом внезапном «Не хочешь зайти?», а в тех словах, брошенных еще пять лет назад: «Нам это не нужно». — Ты не против, если я выпью? — тихо спросил Минхо, переступая порог просторных апартаментов. Номер был довольно уютным. Огромное панорамное окно во всю стену открывало вид на ночной Сеул, мерцающий миллионами холодных огней. Внутри царил строгий минимализм в серых тонах: массивная мебель с острыми углами, пустые глянцевые поверхности и тяжелые шторы, которые полностью отсекали звуки города. — Валяй. Но у тебя вроде завтра встреча? — Джисон сделал несколько шагов по гостиной, изучая обстановку, и тяжело опустился на диван. Минхо проигнорировал вопрос. Он подошёл к мини-бару, достал бутылку виски и, плеснув немного в стакан, выпил залпом. Он никогда не любил алкоголь — тот неприятно обжигал горло и туманил рассудок, но сейчас Минхо отчаянно нуждался именно в этом. — Нальёшь мне тоже? — Ты же за рулем, — бросил Минхо, так и не обернувшись. — Плевать. Рядом живёт друг, могу у него переночевать, если что. Минхо наполнил второй стакан. Стекло тихо звякнуло о горлышко бутылки — руки всё еще подводили. Он чувствовал спиной взгляд Джисона, тяжелый и внимательный. Этот взгляд сканировал его, пробираясь под кожу, сквозь дорогую ткань пальто и напускное безразличие. — Мне может казаться, но ты слишком сильно напряжен, — негромко произнес Джисон. Его голос в тишине номера прозвучал неожиданно близко. — Ты вообще хорошо себя чувствуешь? Может... мне лучше уйти? — Нет! — вырвалось у Минхо слишком резко, почти испуганно. Он сам вздрогнул от собственного тона. Глухое эхо его выкрика на секунду повисло в воздухе, прежде чем окончательно заглохнуть. Минхо стоял у бара, сжимая стаканы слишком сильно. В голове билась одна-единственная мысль: «Назад дороги нет». Он уже в этом дерьме. Он сам позволил Джисону его отвезти, сам пригласил его в номер. Сделав глубокий вдох, Ли заставил свои ноги двигаться. Он подошел к дивану и сел на край, стараясь получить немного пространства. — Держи, — он протянул Джисону бокал, едва коснувшись его пальцев. Янтарная жидкость дрогнула. Джисон принял виски, но пить не спешил. Он поставил бокал на колено и повернулся к Минхо всем корпусом. Его лицо теперь было совсем близко, и в мягком свете торшера Минхо увидел его глаза. Такие родныме одновременно, и такие далёкие. — Слушай... — Джисон заговорил первым, и в его голосе больше не было иронии. — Ты не хочешь обсудить... то, что между нами было? Минхо почувствовал, как сердце сделало болезненный кувырок. — Да... да, похоже, стоит, — Минхо сделал глубокий вдох, но перед смертью не надышишься. — Джисон... — Ты правда ко мне ничего не чувствовал? — выпалил Джисон. Вопрос сбил Минхо с ног. Сработал как профессионально поставленный хук в челюсть — резкий, точный, выбивающий сознание. Следом прилетел второй удар — прямо в солнечное сплетение, заставляя внутренности скрутиться в тугой, горячий узел. — Ничего не чувствовал? — повторил Джисон хрипло. Его голос, до этого спокойный, резко наполнился болью и отчаянием. — Я не поверю в это, Минхо. Не поверю, что все твои прикосновения, твоя забота, твое явное желание быть ближе имели чисто дружеский подтекст. Я мучил себя этим пять лет. И мне нужна правда, Ли Минхо. Джисон ждал. Его взгляд, полный боли и отчаянной надежды, прожигал Минхо насквозь. Голос прозвучал неестественно тихо, почти безжизненно. Он просто сдался. Сложил оружие. Поднял белый флаг перед этим шумным, ярким хаосом по имени Хан Джисон. — Я любил тебя, — выдохнул он, и это слово «любил» прозвучало как приговор самому себе. — Я люблю тебя, Джисон. Минхо сделал паузу, собираясь с силами. Слова давались ему с трудом, словно он выплевывал их вместе с кровью. — Мне пришлось тогда так сделать, отказать тебе, потому что мы бы не вынесли этого расстояния. Да, я решил за двоих. Да, я дурак. И я уже миллион раз пожалел о своих словах и об этом чёртовом решении. Он хрипло, коротко засмеялся. В этот момент Минхо будто почернел изнутри. — Я думал, что со временем это пройдёт. Эти чувства. Но... — Он снова замолчал, глядя в одну точку. В его глазах больше не было льда — только бесконечная, мертвая усталость. — Но и тут я облажался, Джисон. Потому что тебя невозможно забыть. Минхо медленно поднял глаза на Джисона. В этом взгляде была вся его правда — обнаженная, неприглядная, полная вины и этой чертовой, неистребимой любви. Его слова повисли в тишине номера, звенящей от напряжения. Джисон не шевелился, только в его карих глазах отражалась вся та выжженная пустыня, которую только что обнажил старший. Громко, настойчиво забилось сердце Минхо, отсчитывая секунды до неминуемого взрыва. И этот взрыв произошел. Джисон сорвался с места, одним рывком сокращая расстояние до нуля. Его рука, горячая и сильная легла Минхо на затылок. В следующую секунду губы Джисона, со вкусом виски и соленой горечи, жадно, отчаянно впились в губы Минхо. Это был тот самый поцелуй. Тот, который Минхо представлял себе на протяжении больше чем десяти лет. С того самого дня, как, будучи еще подростком, он с замиранием сердца понял, что любит этого шумного, яркого парня с растрепанными волосами. В его мечтах все это было иначе: светлее, нежнее, полным счастья и взаимной радости. Но реальность... реальность была беспощадной. Вместо долгожданного облегчения и эйфории поцелуй принес Минхо невыносимую, острую боль. Эта боль была не физической, но она была сильнее любого пореза или ожога. Она пришла от осознания всего того, что он потерял. От пяти лет пустых, серых дней в Японии, от звонков на несуществующий номер, от снов, в которых он снова и снова предавал Джисона своим отказом. От поцелуя Минхо стало невыносимо больно. Это было больнее, чем если бы Джисон его ударил. Потому что в этом поцелуе была вся та любовь, которую Минхо так старательно подавлял, и вся та вина, которую он так долго носил в себе. И Минхо не выдержал. Его плотина рухнула окончательно. Горячие, соленые слезы брызнули из глаз, обжигая кожу. Он зарыдал — громко, отчаянно, как ребенок, которого только что наказали ни за что. Он плакал от собственного бессилия, от своей трусости, от того, что своими руками разрушил то, что могло быть самым прекрасным в его жизни. Он не отстранился от Джисона. Напротив, он еще сильнее вцепился в его плечи, пряча лицо у него на груди, орошая слезами его стильное пальто. — Минхо… — тихо, с бесконечной нежностью произнес Джисон, —Милый... Его большой палец осторожно, почти невесомо коснулся щеки Минхо, стирая горячую соленую дорожку. Этот жест был полным контрастом тому резкому, отчаянному поцелую, которым он впился в него минуту назад. Джисон не спрашивал «почему ты плачешь?», он всё понимал без слов. Минхо зажмурился, пряча глаза, стыдясь своей слабости. — Не смотри на меня, — прошептал он хрипло, пытаясь отвернуться. — Я смотрел на тебя пять лет, даже когда тебя не было рядом, — Джисон мягко поймал его подбородок, заставляя снова поднять взгляд. В его карих глазах больше не было огня, только теплое, ровное свечение любви. — Ты дурак, Ли Минхо. Чертов дурак. Но я всё равно люблю тебя. И я здесь. Джисон снова прижался своими губами к его, но на этот раз поцелуй был другим. Нежным, медленным, исцеляющим. Он словно затягивал те самые шрамы, которые Минхо сам себе нанес. Минхо перестал рыдать, его дыхание выровнялось, хотя плечи всё еще изредка вздрагивали. Он ответил на поцелуй, впервые за пять лет не подавляя чувства, а позволяя им вести себя. Минхо первым разорвал поцелуй, но не отстранился — прижался лбом к лбу Джисона, тяжело и рвано дыша. Его ладони, все еще подрагивающие, скользнули с плеч младшего вверх, оглаживая шею, зарываясь пальцами в мягкие волосы на затылке. Ему нужно было физически чувствовать этот пульс под кожей, чтобы поверить. — Не уходи, — выдохнул Минхо в самые губы Джисона. Это не было просьбой, скорее — последним признанием своего поражения. Минхо даже не заметил, когда это случилось — когда поцелуи перестали быть просто поцелуями, когда руки перестали просто искать подтверждение «ты здесь, ты реальный». Джисон сидел у него на коленях — или Минхо сам посадил его, уже не разобрать, — и это было правильно. Так правильно, что хотелось смеяться и плакать одновременно. — Я помню тебя, — выдохнул Минхо, отрываясь от его губ, чтобы поцеловать скулу, висок, край брови. — Помню каждую родинку. Вот тут, — губы коснулись точки под челюстью, — и тут, — ниже, у ключицы. — Ты бредишь, — выдохнул Джисон, запрокидывая голову. — Я помню, — упрямо повторил Минхо, спускаясь ниже, целуя ямочку у основания горла. — Помню, как ты пахнешь. Как смеешься, когда по-настоящему. Руки жили своей жизнью — под футболкой Джисона, на его голой спине, на пояснице, притягивая ближе. Джисон обхватил его ногами и притянул к себе, вжимая теснее, и Минхо зашипел сквозь зубы, впиваясь пальцами в его бока. — Я хочу тебя, — выдохнул Джисон ему в губы. Минхо посмотрел на него. На эти карие глаза — сейчас почти черные, на припухшие губы, на пульс, бьющийся на шее. И вместо ответа стянул с него футболку. Джисон помог — послушно поднял руки, а потом сам потянул свитер с Минхо, нетерпеливо, мешая, целуя между делом куда придется — в подбородок, в скулу, в уголок губ. Дальше были только касания. Губы Джисона на его шее, руки Минхо на его бедрах, сбитое дыхание и тихие звуки, которые они ловили ртами, не давая им стать словами. Диван скрипел в такт их движениям, где-то за окном гудел ночной Сеул, а они существовали только здесь и сейчас. Джисон выгибался под ним, вцепившись пальцами в его спину, шепча что-то бессвязное — имя, просьбы, просто звуки. Минхо целовал его мокрые виски, закрытые глаза, дрожащие губы. Когда Джисон сорвался на всхлип, Минхо замер, прижимаясь лбом к его лбу, давая перевести дыхание. Тот сам потянулся за новым поцелуем — нетерпеливо, требовательно, обхватывая ногами его талию, притягивая обратно. И Минхо отдал ему всё.