6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** Три недели. Двадцать один день, и все они одинаковые, как копии, снятые на дешёвую камеру — размытые по краям, с одним и тем же серым фильтром. Юнги просыпается без будильника. Уже не нужно. Тело само поднимает его в пять утра, хотя разум всё ещё лежит на дне, в том вязком слое, откуда не хочется выбираться. Он открывает глаза, видит тот же потолок, те же трещины, идущие от лампы к углу, и несколько секунд просто лежит, слушая, как за стеной капает вода. Сосед сверху вечно забывает закрыть кран. Потом он встаёт. Идёт в крошечный санузел, умывается ледяной водой — Смотрит в зеркало. Быстро. Всегда быстро. Достаточно, чтобы убедиться, что краска на волосах ещё держится — чёрный, плотный, скрывающий то, что под ним. То, что он не должен показывать. Никогда. Он отворачивается, вытирает лицо полотенцем, которое давно пора заменить, и идёт собираться. Рюкзак уже собран с вечера. Ноутбук, наушники, блокнот, в котором он записывает биты — не нотами, а какими-то своими значками, понятными только ему. Бутылка воды. Пачка дешёвого печенья, которое заменяет ему завтрак и обед, если не успевает поесть нормально. Он выходит из комнаты в половине шестого, когда коридоры ещё пусты, и спускается по лестнице, стараясь не шуметь. Город в это время только просыпается. Небо над Сеулом бледно-серое, тяжёлое, как старая простыня. Фонари ещё горят, но свет их уже кажется мёртвым, ненужным. Юнги идёт пешком. Автобус стоит четыреста вон, а четыреста вон — это почти пачка печенья. Он научился считать каждую монету ещё в первый месяц после того, как сбежал из дома. Он идёт быстрым шагом, опустив голову. Капюшон натянут до бровей. По пути встречаются редкие прохожие — уборщики с тележками, тётки, открывающие свои закусочные, пара студентов, которые, как и он, бредут куда-то спозаранку. Никто не смотрит. Никому нет дела до парня в чёрной толстовке. Это хорошо. Дорога до BigHit занимает сорок минут. Ровно. Он проверял. ***** В здании компании уже горит свет. Охранник на входе кивает ему — привык. Юнги кивает в ответ, не поднимая глаз, и проходит внутрь. В студии, которую выделили стажёрам, никого нет. Юнги садится за свой стол — тот, что в углу, спиной к стене. Так никто не может подойти сзади. Так он видит всех, кто входит. Так спокойнее. Он открывает ноутбук, подключает наушники, загружает проект, над которым работал вчера. Бит медленный, тягучий, с глубоким басом, который давит где-то в груди. Он слушает его снова и снова, добавляет слой за слоем, убирает, переделывает. Пальцы двигаются сами, почти без участия сознания. Это единственное время суток, когда он не чувствует пустоты. Не потому, что музыка заполняет её, а потому что она заставляет её отступить. На время. Через час в студию начинают подтягиваться другие стажёры. Кто-то громко здоровается, кто-то обсуждает вчерашнее шоу, кто-то пьёт кофе и смеётся. Юнги не оборачивается. Он углубляется в наушники, делая вид, что не слышит. Но слышит. Всегда всё слышит. — Юнги-хен! Голос разрывает тишину его наушников — он делает музыку негромко, всегда оставляя одно ухо открытым. Так безопаснее. Он поднимает голову. В дверях стоит Ким Намджун. Тот самый парень. Тот, кто сидел рядом в первый день стажировки и смотрел на него так, будто Юнги был просто человеком, а не ошибкой природы. За три недели они пересекались много раз. Намджун всегда здоровается. Всегда улыбается. Иногда задаёт вопросы про биты, про звук, про то, как Юнги делает свои аранжировки. Юнги отвечает коротко, иногда — чуть длиннее, когда речь заходит о технических деталях. Намджун слушает внимательно, кивает, и в его глазах действительно мелькает что-то похожее на уважение. Сегодня Намджун выглядит взбудораженным. Волосы растрёпаны, под глазами круги, но сам он будто натянутая струна — вибрирует, не может стоять на месте. — Ты слышал? — спрашивает он, подходя к столу. — В следующем месяце первый отчётный концерт стажёров. Нужно подготовить номер. Продюсеры говорят, что это определит, кто останется. Юнги смотрит на него. В голове — тишина. Не та, тягучая, которая приходит по ночам, а другая — пустая, как незаполненный документ. — Нам нужно сделать что-то своё, — продолжает Намджун, садясь на стул рядом. Он говорит быстро, будто слова перегоняют друг друга. — Я слушал твои треки. Те, что ты заливал в общую папку. Там есть один... тот, где басовая линия идёт по кругу, а сверху наложен шум, как будто запись с плёнки... Он не закончен, но в нём есть что-то. Я думаю, мы могли бы сделать коллаборацию. Твой бит, мой текст. Что скажешь? Юнги молчит. Внутри что-то шевелится — не то чтобы интерес, скорее слабое движение там, где обычно ничего нет. Он смотрит на Намджуна, на его живые, быстрые глаза, и думает: почему этот паренёк всё время рядом? Почему не уходит, как все остальные? Почему смотрит на него так, будто видит что-то, чего сам Юнги в себе не видит? — Я подумаю, — говорит он наконец. Намджун кивает, будто ожидал этого ответа. Он не давит, не уговаривает. Просто встаёт, хлопает Юнги по плечу — легко, мимолётно — и уходит к своему месту. А Юнги остаётся сидеть, чувствуя на плече тепло от этого прикосновения. Оно держится несколько секунд, а потом исчезает, как всегда. ***** Дни тянутся одинаково. Утром — работа над битами. Днём — репетиции с другими стажёрами. Вечером — снова студия, до тех пор, пока глаза не начинают слезиться от экрана. График забит так плотно, что времени на пустоту почти не остаётся. Юнги замечает это с мрачным удивлением: когда нет времени думать, депрессия отступает. Не уходит — нет, она всегда где-то рядом, на задворках сознания, — но перестаёт быть главным. Она становится фоном, шумом, который можно игнорировать, если достаточно громко играет музыка. Он работает, и это единственное, что у него получается хорошо. Он уходит из компании около одиннадцати, когда охранник уже начинает коситься. И идёт пешком. Сорок минут. По тем же улицам, мимо тех же зданий, тех же вывесок. В кармане — три тысячи вон, которые он отложил на ужин. Сегодня он съест чашку риса и, может быть, если повезёт, немного кимчи. Он уже почти доходит до своего жилья, когда телефон пищит. Сообщение от Намджуна. «Ты каждый день пешком ходишь? Я видел тебя сегодня вечером, когда ехал на автобусе. Это же далеко» Юнги останавливается. Смотрит на экран. Пальцы замирают над кнопками. «Привык», — пишет он через минуту. Намджун не пишет больше. Юнги убирает телефон в карман и идёт дальше. Он поднимается к себе, закрывает дверь, падает на кровать, не раздеваясь. В комнате холодно — обогреватель он включает только когда совсем невмоготу, слишком много электричества уходит. Он лежит, смотрит в потолок и слушает, как за стеной капает вода. Завтра будет новый день. Такой же, как сегодня. И послезавтра — такой же. Он будет вставать в пять, идти пешком сорок минут, работать до ночи, идти пешком обратно, ложиться, не раздеваясь, и снова вставать. Петля. Но сегодня в этой петле появилось что-то новое. Намджун. Его голос, его улыбка, его «мы могли бы сделать коллаборацию». И это что-то — ещё очень маленькое, почти незаметное — не даёт пустоте сомкнуться окончательно. Юнги закрывает глаза. Он не знает, что будет дальше. Но завтра он встанет. Как всегда. ***** На следующее утро он идёт на стажировку, как обычно. Но в этот раз, проходя мимо автобусной остановки, он останавливается на секунду. Смотрит на автобус, который подъезжает к тротуару, открывает двери. Четыреста вон. Четыреста вон — это почти пачка печенья. Но это также сорок минут жизни, которые он мог бы потратить на сон. Или на музыку. Он отворачивается и идёт дальше. Пешком. Но в голове уже крутится новый бит — тот, который он начал вчера. Медленный, тяжёлый, с пульсирующей басовой линией. Он добавляет к нему звук шагов. Своих шагов. Сорок минут до студии. Сорок минут музыки, которая рождается где-то глубоко внутри, там, где пустота встречается с ритмом. В студии его уже ждёт Намджун. Он сидит за столом, что-то пишет в блокноте, покусывая колпачок ручки. Увидев Юнги, поднимает голову и улыбается. — Ты пришёл, — говорит он, будто удивляется. — Я всегда прихожу, — отвечает Юнги, садясь на своё место. — Я знаю. — Намджун откладывает ручку. — Слушай, я вчера думал над тем треком. Тем, с плёночным шумом. У меня есть текст. Хочешь послушать? Юнги смотрит на него. В глазах Намджуна — живой, нетерпеливый свет. Он ждёт. Не давит, не уговаривает. Просто ждёт. — Давай, — говорит Юнги. И впервые за долгое время он чувствует не пустоту, а что-то другое. Что-то, что можно было бы назвать интересом. Или, может быть, надеждой. Он не уверен. Но это что-то — оно есть. Намджун начинает читать. Голос у него низкий, раскатистый, совсем не похожий на тот, каким он говорит обычно. Слова ложатся на ещё не существующий ритм, но Юнги уже слышит, как они встанут в его бит. Как заполнят пустоту между нотами. Он слушает, не перебивая. А потом, когда Намджун заканчивает, медленно кивает. — Давай работать, — говорит он. И это звучит почти как обещание.