6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** График Юнги был сложным. Он просыпался в пять утра, как и раньше. Но теперь вместо того, чтобы идти сразу в студию, он шёл на вокальные тренировки. Для всех стажёров ввели обязательные уроки вокала/рэпа — даже для тех, кто никогда не планировал петь. Даже для него. — Это необходимо для общего развития, — объяснил менеджер на общем собрании. — Вы должны понимать, как работает голос. Как продюсеры, как рэперы, как танцоры. Это база. Юнги тогда ничего не сказал. Сидел в углу, спрятав руки в рукава толстовки, и слушал. Вокальные тренировки. Ещё одна ячейка в расписании, которое и так уже трещало по швам. Три часа на сон. Иногда четыре, если заказов, на работе, было мало. Но обычно — три. Он перестал чувствовать усталость. Тело работало на автомате, как хорошо отлаженный механизм. Он двигался, говорил, делал музыку, разносил еду, но внутри было пусто — не той болезненной пустотой, которая высасывала силы, а другой. Пустотой выключенного телевизора. Экран горит, но никто не смотрит. Вокальные тренировки стали для него самым сложным. Не потому, что он не умел петь — он и не умел, если честно. Он был продюсером, рэпером. Его голос работал в другом режиме: низкий, усталый, с хрипотцой, которая появлялась после ночных смен. Но теперь ему нужно было учиться петь. Для общего развития. Преподаватель по вокалу была женщиной лет сорока с железными нервами и идеальным слухом. Она не делала скидок ни на кого. — Мин Юнги, ваша опора — воздух. Вы поёте носом. Давайте заново. Юнги повторял. Опять и опять. Его голос срывался, он брал не те ноты, дыхания не хватало. Он злился — на себя, на свою беспомощность, на то, что даже здесь, в том, что должно быть его стихией, он чувствовал себя чужим. Но он продолжал. Каждое утро в шесть. Каждое утро он стоял перед зеркалом в тренировочной комнате и повторял гаммы, пока голос не начинал садиться. Преподаватель хмурилась, но иногда, очень редко, кивала. — Лучше, — говорила она. — Ещё раз. И Юнги делал ещё раз. ***** Всё изменилось в тот день, когда в студию вошёл незнакомец. Это случилось утром, после вокальной тренировки. Юнги только успел сесть за свой стол, достать ноутбук, подключить наушники, когда дверь открылась и в помещение вошёл парень, которого он никогда раньше не видел. Парень был красивым. Это было первое, что отметил Юнги, хотя обычно он не обращал внимания на чужую внешность. Но этот… у него были правильные черты лица, широкие плечи, тёмные волосы, уложенные так, чтобы не мешали. Он выглядел старше остальных стажёров. Выглядел так, будто пришёл не из зала ожидания, а с обложки журнала. — Привет, — сказал парень, оглядывая комнату. Голос у него был низким, спокойным. — Я Ким Сокджин. Меня сегодня зачислили. Никто не ответил. Стажёры переглядывались, кто-то шептался. Сокджин не смутился. Он просто прошёл к свободному столу — тому, что стоял у окна, — и начал раскладывать свои вещи. Аккуратно. Не спеша. Без лишнего шума. Юнги смотрел на него несколько секунд, потом опустил глаза в экран. Ещё один. Ещё один новенький. Ещё один человек, к которому нужно будет привыкать. В обед Намджун подсел к Юнги и тихо сказал: — Ты слышал про Сокджина? — Нет, — ответил Юнги, не отрываясь от экрана. — Ему восемнадцать. Он старше нас всех. — Намджун помедлил. — Его взяли… ну, в общем, он вокалист. И у него есть одна особенность. Юнги поднял голову. — Какая? — Его взяли из-за внешности. Я слышал, как менеджеры говорили. У него красивое лицо. Они хотят, чтобы он привлекал внимание. Вокал у него… ну, он только учится. Но лицо — это то, что продаёт. Юнги молчал. Внутри шевельнулось что-то неприятное. Не зависть. Не раздражение. Что-то другое. Он знал, что такое — когда на тебя смотрят и видят только внешность. Но его внешность заставляла людей отворачиваться. А этого — смотреть. Разница была в том, как тебя воспринимают. И всё же что-то в этой ситуации было неправильным. — Ему придётся много работать, — сказал Юнги наконец. — Да, — кивнул Намджун. — Как и всем нам. --- Первые дни с Сокджином были неловкими. Он держался отдельно. Не потому, что был высокомерным — нет, он не казался высокомерным. Скорее, он был осторожным. Он наблюдал, слушал, редко вступал в разговоры. Когда к нему обращались, отвечал вежливо, но коротко. Он не пытался ни с кем сближаться. И никто не пытался сближаться с ним. Стажёры шептались за его спиной. «Красивый мальчик», «Модель, а не певец», «Интересно, сколько его родители заплатили?» Сокджин делал вид, что не слышит. Но Юнги видел, как иногда его челюсть сжималась, когда очередная колкость долетала до его ушей. Юнги знал это чувство. Когда ты слышишь, что о тебе говорят, но не можешь ответить, потому что если ответишь — они поймут, что тебе больно. А если поймут, что тебе больно, они будут делать это ещё чаще. Он знал это слишком хорошо. И ещё одно делало Юнги некомфортным. Сокджин был старше. Юнги привык быть если не главным, то хотя бы на равных. Намджун и Хосок были младше — они обращались к нему «хён», и это было привычно, естественно. А Сокджин был старше. И это создавало странный дисбаланс, к которому Юнги никак не мог привыкнуть. Он не знал, как обращаться к нему. «Сокджин-сси» — слишком формально, особенно для того, кто будет работать с ним в одной группе. «Сокджин-хён» — Юнги никогда никого так не называл. Это слово подразумевало близость, уважение, что-то такое, чего Юнги не чувствовал ни к кому. Или чувствовал, но не умел выразить. Первое время он избегал обращаться к Сокджину напрямую. Если нужно было что-то сказать, он говорил в пустоту, надеясь, что Сокджин поймёт, что это ему. Или просил Намджуна передать. Намджун, конечно, заметил. — Ты чего? — спросил он однажды, когда они остались вдвоём. — Сокджин нормальный парень. Почему ты с ним не разговариваешь? — Я разговариваю. — Ты говоришь в его сторону, — поправил Намджун. — Это не одно и то же. Иногда Юнги раздражало насколько сообразительным был этот шестнадцатилетний парень. Юнги замолчал. Он не мог объяснить. Не мог сказать, что чувствует себя неловко рядом с человеком, который старше, но при этом тоже учится, тоже ошибается, тоже сомневается. Это разрушало какую-то невидимую иерархию в его голове. Однажды Сокджин подошёл к нему сам. Это случилось вечером, когда в студии почти никого не осталось. Юнги работал над сведением, Хосок и Намджун уже ушли. Сокджин сидел у окна, как обычно, и смотрел на улицу. А потом вдруг встал, подошёл к Юнги и сел на стул рядом. — Юнги, — сказал он просто. Без «сси», без лишних церемоний. — Я знаю, что я тут новенький. И знаю, что я старше. Но это не значит, что ты должен ходить вокруг меня на цыпочках. Я просто человек. Как и ты. Юнги поднял голову. Сокджин смотрел на него спокойно, без вызова. В его глазах не было обиды или раздражения — только мягкое, терпеливое понимание. — Я не хожу на цыпочках, — сказал Юнги. — Ходишь, — Сокджин чуть улыбнулся. — Но это нормально. Дай себе время. Он протянул Юнги кружку с кофе, которую держал в руке. — Выпей. Ты выглядишь так, будто не спал три дня. Юнги посмотрел на кружку. Потом на Сокджина. Взял. — Спасибо, — сказал он. И после паузы добавил: — Сокджин-хён. Сокджин моргнул. Потом его лицо расплылось в улыбке — не той, вежливой, которую он показывал другим, а настоящей, тёплой, которая сделала его ещё красивее, если это было возможно. — Видишь? — сказал он. — Не так сложно. Юнги отвернулся, делая вид, что отпивает кофе. Но внутри что-то шевельнулось. То самое маленькое тёплое чувство, которое он уже начинал узнавать. ***** Через две недели он привык и к Сокджину. Это произошло быстрее, чем с Хосоком. Может быть, потому что Сокджин был тише. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, не трогал за плечо, когда говорил. Он просто был рядом, как Намджун, но в другом ключе. Если Намджун был глубиной, а Хосок — светом, то Сокджин оказался… опорой. Тем, кто держит всё, не привлекая внимания. А ещё он готовил. Юнги узнал об этом случайно, когда однажды Сокджин принёс в студию контейнер с едой и поставил перед Юнги. — Ты сегодня ничего не ел, — сказал он. — Я видел. Юнги хотел возразить, сказать, что он не голоден, что он привык, что это не нужно. Но запах еды — горячей, домашней — ударил в нос, и желудок предательски заурчал. — Откуда ты знаешь, что я не ел? — спросил Юнги, беря палочки. — Ты всегда не ешь, — ответил Сокджин, садясь рядом. — Я заметил. Ты приходишь на тренировки, работаешь, потом бежишь на доставку. Когда тебе есть? Юнги промолчал. Он не привык, чтобы кто-то замечал такие вещи. Не привык, чтобы кто-то беспокоился. Не привык, быть не один. — Ешь, — сказал Сокджин мягко. — Не заставляй меня читать нотации. Я старше, я могу. В голосе слышалась шутка, но глаза были серьёзными. Юнги кивнул и начал есть. Рис был тёплым, овощи — свежими, и почему-то на глазах защипало. Он не заплакал — он давно разучился плакать. Но что-то внутри сжалось, потом расслабилось, и стало чуть легче дышать. Сокджин не смотрел на него. Он просто сидел рядом и делал вид, что читает что-то в телефоне. Давая Юнги пространство, в котором можно быть уязвимым, не чувствуя себя выставленным напоказ. Юнги доел, поставил пустой контейнер на стол. — Спасибо, — сказал он. Тише, чем обычно. — Пожалуйста, — ответил Сокджин, не поднимая головы. — Завтра принесу ещё. И принёс. И послезавтра. И через неделю. Юнги перестал отказываться. Он просто брал контейнер, кивал и ел. Иногда они разговаривали — о музыке, о тренировках, о погоде. Иногда молчали. Но Сокджин всегда был рядом. ***** Вокальные тренировки стали для Юнги испытанием, но теперь в них появился кто-то, кто проходил через то же самое. Сокджин учился петь вместе со всеми. И если Юнги чувствовал себя неуверенно из-за того, что его голос не слушался, то Сокджин… Сокджину было, наверное, ещё сложнее. Его взяли из-за лица. Все знали об этом. Все шептались. И теперь ему нужно было доказывать, что он не просто красивая картинка. Он приходил на тренировки раньше всех. Уходил позже. Он повторял гаммы снова и снова, пока голос не начинал садиться. Он не жаловался. Никогда. — Почему ты так стараешься? — спросил его однажды Юнги после тренировки, когда они остались вдвоём в коридоре. Сокджин посмотрел на него. Усталый, с покрасневшими глазами, но спокойный. — Потому что если я не буду стараться, они будут правы, — сказал он. — Те, кто говорит, что меня взяли только из-за лица. Я не хочу, чтобы они были правы. Юнги кивнул. Он понимал. Он тоже всю жизнь доказывал, что он не то, что о нём думают. Что он не ошибка. Не урод. Не тот, кого нужно прятать. — Получится, — сказал Юнги. Не громко, почти шёпотом. — У тебя получится. Сокджин улыбнулся — той самой тёплой, настоящей улыбкой. — Спасибо, Юнги. — Не за что, — ответил Юнги и пошёл к себе в студию. ***** Его график был забит до предела. Вокальные тренировки, работа в студии, репетиции, встречи, доставка. Он перестал считать часы. Перестал замечать, какой сегодня день недели. Единственное, что он не упускал из виду, это его внешний вид. Волосы или брови, черные всегда покрашенны. Линзы обязательно и не важно, что в последнее время они раздражали глаза. Он перестал смотреть в зеркало с ненавистью. Не потому, что полюбил себя — нет, это было слишком громкое слово. А потому, что времени на ненависть не оставалось. Некогда было стоять перед зеркалом и перечислять всё, что в нём неправильно. Некогда было чувствовать себя ошибкой. Депрессия — та самая, которая преследовала его годами — превратилась в едва слышный шёпот на задворках сознания. Она была где-то там, на периферии, но не могла пробиться сквозь плотный слой дел, звуков, голосов. Юнги забыл про неё. Не победил. Не избавился. Просто забыл. Потому что времени на неё не оставалось. Однажды ночью, стоя на очередной доставке под холодным дождём, Юнги вдруг поймал себя на мысли, что не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал пустоту. Ту самую, которая затягивала его в серый туман и не давала дышать. Она исчезла. Или нет — она была, но где-то очень далеко, за горизонтом, куда он сейчас не мог дотянуться. Он поправил капюшон, взял следующий заказ и пошел под дождь, не чувствуя холода. В голове крутился новый бит — тот, который он начал вчера. Медленный, тягучий, с пульсирующей басовой линией. Он добавлял к нему голоса. Свой. Намджуна. Хосока. И теперь — Сокджина. В студии для него, их стало четверо. Юнги за своим столом, Намджун с блокнотом, Хосок, который вечно двигался даже когда сидел, и Сокджин — тихий, спокойный, старший, который иногда напоминал им поесть. Они не были друзьями или были? Ведь Юнги не умел дружить. Он не умел доверять, открываться, говорить о том, что болит. Но он привык к их присутствию. Привык к тому, что утром, когда он приходил в студию, его уже ждал контейнер с едой. Привык к тому, что Намджун иногда зачитывал ему новые строчки, проверяя, как они ложатся на бит. Привык к тому, что Хосок, даже когда раздражал, делал это как-то… по-родному, что ли. Привык к тому, что Сокджин сидел у окна и молчал, но его молчание не было тяжёлым. Однажды, когда они работали над новым треком допоздна, Хосок вдруг сказал: — А давайте все вместе куда-нибудь сходим? Ну, когда будет выходной. Я знаю одно место, там очень вкусное мясо. — У меня нет денег на мясо, — ответил Юнги, не поднимая головы. — Я угощаю, — сказал Сокджин спокойно. — Я старше, мне положено. — Ты всегда говоришь, что ты старше, когда нужно заплатить, — усмехнулся Намджун. — А когда ещё это говорить? — пожал плечами Сокджин. Хосок засмеялся. Намджун закатил глаза, но улыбнулся. А Юнги… Юнги почувствовал, как уголки его губ снова чуть приподнялись. На этот раз он не стал их опускать. — Юнги-хён улыбнулся! — закричал Хосок, подпрыгивая на стуле. — Я видел! Я видел! — Не кричи, — сказал Юнги, возвращая лицу обычное выражение. — Померещилось. — Не померещилось! — Хосок, отстань от человека, — вмешался Сокджин. — Дай ему поработать. — Но он улыбнулся! — Завтра куплю тебе мороженое, если ты заткнёшься, — пообещал Сокджин. Хосок затих, но продолжал сиять, поглядывая на Юнги с победным видом. Юнги вздохнул, надел наушники и уставился в экран. Но в наушниках было тихо — он забыл включить музыку. Он сидел и слушал, как за спиной Хосок что-то радостно рассказывает Намджуну, а Сокджин тихо смеётся. И в этой какофонии звуков — громких, живых, совершенно неидеальных — ему не хотелось включать музыку. Потому что это уже звучало как песня. Странная, нестройная, но своя. И в ней не было места пустоте.