6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** 2011 год. Юнги заметил, что стал улыбаться чаще. Он не отслеживал этот момент осознанно — не вёл дневник наблюдений за собственным лицом. Просто однажды, сидя в студии и слушая, как Хосок пытается переспорить Намджуна о том, чья строчка лучше ложится на бит, он поймал своё отражение в тёмном экране ноутбука. Уголки губ были приподняты. Не сильно, едва заметно, но приподняты. Он смотрел на это отражение несколько секунд, будто видел чужого человека. Потом отвернулся и сделал вид, что ничего не произошло. Но улыбка возвращалась. Снова и снова. Когда Хосок вбегал в студию с криком «Юнги-хён, я придумал крутой куплет!» и начинал читать, перескакивая со строчки на строчку, сбиваясь и тут же поправляясь. Когда Намджун тихо сидел рядом и писал что-то в блокноте, покусывая колпачок ручки. Когда Сокджин приносил контейнер с едой и ставил его на стол без лишних слов, просто потому что знал — Юнги опять забыл поесть. Юнги не понимал, что с ним происходит. Он привык к пустоте. Привык к серому туману, который окутывал всё вокруг. А теперь туман рассеивался — не полностью, он всегда оставался где-то на горизонте, но теперь между Юнги и этим туманом было что-то ещё. Музыка. Работа. Люди, которые постепенно переставали быть просто коллегами. Он не называл их друзьями. Не мог. Слово было слишком тяжёлым, слишком обязательным. Но каждый раз, когда он заходил в студию и видел их лица, внутри становилось чуть теплее. ***** Всё изменилось в марте. Юнги сидел в студии, работал над новым треком. Намджун был рядом, что-то записывал в блокноте. Хосок и Сокджин ушли на обед — Хосок уговаривал Сокджина купить ему мороженое, и Сокджин, как всегда, сдался. Дверь открылась. Вошёл менеджер, а за ним — мальчик. Юнги поднял голову и замер. Мальчику было на вид лет тринадцать. Маленький, худой, с большими тёмными глазами и щеками, которые ещё хранили детскую округлость. Он был в чёрной толстовке, слишком большой для него, и держался скованно, будто боялся сделать лишнее движение. — Знакомьтесь, — сказал менеджер. — Это Чон Чонгук. Ему тринадцать. Он будет стажироваться с вами. Юнги уставился на менеджера. Тринадцать? Тринадцать лет? Этот ребёнок ещё должен в школе учиться, а не на стажировке сидеть до ночи. — Он вокалист? — спросил Намджун, откладывая блокнот. — Да, у него хороший потенциал, — кивнул менеджер. — Присмотрите за ним. Менеджер вышел. Чонгук остался стоять у двери, сжимая лямки рюкзака. Он не смотрел на Юнги — уставился в пол, будто надеялся стать невидимым. Юнги хотел сказать что-то резкое. Спросить, зачем компании ребёнок, который даже голос ещё не сломался. Но промолчал. Вместо него заговорил Намджун. — Привет, Чонгук. Я Ким Намджун. Садись вон туда, — он показал на свободное место. — Не бойся, мы не кусаемся. Чонгук поднял глаза. Посмотрел на Намджуна. И в этом взгляде Юнги прочитал что-то, чего не ожидал увидеть. Восхищение. Чонгук смотрел на Намджуна так, будто видел перед собой не просто стажёра, а кого-то великого. Будто Намджун был тем, на кого хочется равняться. Кем-то, кто уже добился чего-то, хотя они были в одном положении. Чонгук молча прошёл к указанному месту, сел, положил рюкзак на колени. И затих. Юнги смотрел на него, и в голове крутилась одна мысль: ребёнок. Совсем ребёнок. Зачем он здесь? ***** Первые дни Чонгук был почти невидим. Он приходил на тренировки, садился в угол, делал всё, что ему говорили, и молчал. Не задавал вопросов. Не пытался знакомиться. Просто существовал, как тень среди теней. Юнги его почти не замечал. У него был свой график, свои дела, свои треки, которые нужно было сдавать. Чонгук был где-то на периферии, не мешал — и ладно. Но однажды вечером Юнги задержался в студии один. Все разошлись — Намджун ушёл на встречу, Хосок на танцы, Сокджин домой. Юнги сидел за компьютером, сводил трек, который никак не хотел получаться. И вдруг услышал звук. Тихий. Неуверенный. Кто-то пел. Юнги снял наушники, прислушался. Звук доносился из коридора. Он встал, подошёл к двери, выглянул. В конце коридора, прижавшись спиной к стене, сидел Чонгук. В наушниках. И пел. Тихо, будто боялся, что кто-то услышит. Но Юнги услышал. Голос Чонгука был… неожиданным. Чистым. Высоким, но не резким. В нём было что-то такое, от чего Юнги замер на месте. Этот голос не должен был принадлежать тринадцатилетнему мальчику. В нём была глубина, которой Юнги не ожидал. Чонгук пел не до конца — обрывал фразы, брал не те ноты, сбивался. Но даже сквозь это Юнги слышал талант. Сырой, необработанный, но настоящий. Он стоял в дверях и слушал, пока Чонгук не закончил. Потом сделал шаг назад, в студию, и закрыл дверь. Сел за компьютер. Уставился в экран. В голове крутилась та же мысль, но теперь с другим оттенком: ребёнок. Но не просто ребёнок. Ребёнок с голосом. ***** Через несколько дней он сказал Намджуну: — Тот новенький… Чонгук. Он умеет петь. Намджун поднял бровь. — Ну да, его бы по-другому не взяли.. — Нет, я имею ввиду, что..— Юнги помолчал. — У него есть потенциал. Намджун посмотрел на него с лёгким удивлением. Юнги редко кого-то хвалил. Обычно он молчал или критиковал. А тут — «потенциал». — Я присмотрюсь, — сказал Намджун. И присмотрелся. Через неделю он уже занимался с Чонгуком индивидуально — помогал с текстами, с подачей, с дикцией. Чонгук смотрел на него с тем же восхищением, что и в первый день. Слушал каждое слово. Запоминал. Старался. Юнги наблюдал за этим со стороны и не мог понять, что его больше удивляет: то, что Чонгук впитывает знания как губка, или то, что Намджун, который всегда был сосредоточен на себе, вдруг нашёл время на кого-то ещё. — Ты ему как старший брат, — сказал Юнги однажды. Намджун улыбнулся. — Может быть. Но он правда талантливый. Ты был прав. Юнги кивнул и вернулся к работе. Но внутри шевельнулось что-то тёплое. Непонятное. Похожее на гордость, хотя гордиться было нечем. Чонгук не был его учеником. Не был его другом. Но почему-то Юнги хотелось, чтобы у этого мальчика всё получилось. ***** Через две недели появился ещё один. — Это Ким Тэхён, — представил менеджер. — Пятнадцать лет. Вокалист. Тэхён был полной противоположностью Чонгука. Если Чонгук был тихим и застенчивым, то Тэхён вошёл в студию так, будто знал всех сто лет. — Привет! — сказал он громко, осматривая комнату. — А где тут можно сесть? А вы кто? А что вы делаете? А можно я послушаю? Хосок, который сидел за своим столом, засмеялся. — Мне он нравится, — сказал он. Юнги закатил глаза. Ещё один громкий. Ещё один, к кому нужно привыкать. Но Тэхён оказался не просто громким. Он был… странным. В хорошем смысле. Он мог сидеть с отсутствующим видом, а потом вдруг выдать что-то такое, от чего все замолкали. Он не боялся выглядеть глупо. Не боялся ошибаться. Он просто был собой — ярким, нелогичным, иногда слишком эмоциональным. Чонгук и Тэхён подружились быстро. Тэхён подошёл к Чонгуку в первый же день, сел рядом и сказал: ,,Ты тоже новенький? Давай держаться вместе". Чонгук сначала растерялся, потом кивнул. И с тех пор они были почти неразлучны. Чонгук восхищался Намджуном. Тэхён восхищался… всеми. Он подбегал к Юнги, смотрел на экран его ноутбука и говорил: «Ого, как ты это делаешь? А можно я попробую?» Юнги сначала раздражался, потом привык. Тэхён был как щенок — слишком активный, слишком громкий, но при этом такой искренний, что злиться на него было невозможно. Через пару недель они уже были частью компании. Чонгук всё ещё был тихим, но рядом с Тэхёном начал раскрываться. Иногда они сидели в углу и о чём-то шептались, иногда Тэхён заставлял Чонгука петь, и тот пел — тихо, стесняясь, но его голос звучал. Юнги слушал и думал: может, дети — это не так плохо. ***** Потом начались занятия по танцам. — Все стажёры обязаны посещать, — объявил менеджер. — Развитие сцены, хореография, пластика. Это важно для будущих выступлений. Юнги поднял руку. — Я освобождён. Мы обсуждали это с директором. Менеджер посмотрел на него, сверился с бумагами. — Да, вы правы. Мин Юнги освобождён от танцевальных тренировок по индивидуальному условию. Остальные — обязательно. Юнги кивнул и опустил голову. Он чувствовал на себе взгляды — некоторые стажёры смотрели с завистью, некоторые с недоумением. Ему было всё равно. Он не умел танцевать. Не хотел учиться. И не хотел, чтобы на него смотрели во время движений, которые он не мог контролировать. Но остальные пошли. Намджун, который никогда не отличался грацией, мучительно учился попадать в ритм. Хосок, который был танцором от бога, помогал ему, поправлял, иногда откровенно смеялся, но добрее. Сокджин… Сокджину было тяжело. Он был старше остальных, его тело не было таким гибким, как у Хосока или Чонгука. Но он не жаловался. Приходил на тренировки раньше всех, уходил позже, отрабатывал движения снова и снова. Чонгук оказался неожиданно пластичным. Для тринадцатилетнего мальчика он двигался хорошо — может быть, потому что был лёгким, ещё не обременённым взрослой неуклюжестью. Тэхён тоже старался, но иногда отключался где-то на середине движения и начинал танцевать что-то своё, за что получал от Хосока лёгкий подзатыльник. Юнги не ходил на танцы. Он оставался в студии, работал над музыкой, сводил треки, писал биты. Иногда, когда тренировка заканчивалась, он выходил в коридор и видел, как они идут — уставшие, потные, но почему-то улыбающиеся. Хосок что-то рассказывал, жестикулируя, Чонгук шёл рядом с Намджуном, слушая его, Тэхён напевал что-то себе под нос, а Сокджин нёс бутылки с водой для всех. — Юнги! — кричал Хосок, завидев его. — Ты не представляешь, как я устал! Завтра точно не пойду! — Завтра пойдёшь, — говорил Сокджин спокойно. — Пойду, — вздыхал Хосок. Юнги смотрел на них и не понимал, почему они улыбаются после трёх часов изнурительных тренировок. Но внутри, где-то глубоко, он чувствовал, что возможно они отдаляются от него.. ***** К сожалению Юнги не забыл, кто он. К сожалению он не перестал быть альбиносом. Каждое утро, глядя в зеркало, он видел ту же бледную кожу, те же светлые глаза, те же отросшие корни, которые он постоянно окрашивает. Он ненавидел себя. Но эта ненависть стала тише. Она потеряла ту остроту, которая была раньше. Теперь это был просто факт. Как цвет неба или температура воздуха. Он не говорил об этом никому. Ни Намджуну, который стал ему почти другом. Ни Хосоку, который иногда засыпал на его плече после тренировок. Ни Сокджину, который приносил ему еду. Ни Чонгуку, который смотрел на него с каким-то робким уважением. Ни Тэхёну, который однажды спросил: «Юнги-хён, а почему у тебя кожа такая белая?» — и Юнги ответил: «Просто такая», — и Тэхён кивнул, принял это и больше не спрашивал. Тайна осталась с ним. Она была его. Единственное, что он не делил ни с кем. Но она перестала быть центром его жизни. Раньше он просыпался и первым делом думал: я неправильный. Теперь он просыпался и думал: мне нужно закончить трек к пятнице. Или: сегодня у меня вокальная тренировка. Депрессия — та самая, которая преследовала его годами — превратилась в шёпот. Она была где-то на задворках сознания, но не могла пробиться сквозь плотный слой дел, звуков, голосов. Юнги не победил её. Он просто перестал давать ей своё время. А без времени она не могла расти. Он всё ещё ненавидел себя. Но теперь у него были причины не ненавидеть тоже. Маленькие. Едва заметные. Как улыбка, которую он всё чаще ловил на своём лице. ***** Однажды вечером, когда они сидели в студии впятером — Намджун писал текст, Хосок дремал на стуле, Сокджин читал что-то в телефоне, а Чонгук и Тэхён тихо переговаривались в углу, — Юнги вдруг понял одну вещь. Он не хотел быть невидимым. Раньше он хотел исчезнуть. Стать тенью. Чтобы никто не смотрел, не видел, не оценивал. А теперь… теперь он хотел, чтобы они его видели. Намджун, Хосок, Сокджин, Чонгук, Тэхён. Он хотел, чтобы они знали, что он существует. Что он делает музыку. Что он здесь. Не для всех. Только для них. Он не сказал этого вслух. Никогда не скажет. Но когда Чонгук подошёл к нему и робко спросил: «Юнги-хён, а ты можешь показать мне, как ты делаешь биты?» — Юнги кивнул, отодвинулся от компьютера и показал. Чонгук смотрел на экран широко раскрытыми глазами. В его взгляде было то самое восхищение, которое Юнги видел раньше только по отношению к Намджуну. — Ты гений, — выдохнул Чонгук. Юнги усмехнулся. Не улыбнулся — усмехнулся. Но внутри что-то потеплело. — Не гений, — сказал он. — Просто много работаю. — Я тоже хочу так много работать, — сказал Чонгук. — Тогда работай, — ответил Юнги. И Чонгук остался в студии. Сидел рядом и смотрел, как Юнги сводит трек. Не задавал вопросов. Не мешал. Просто был рядом. Как маленькая тень, которая уже не казалась чужой. Юнги работал, чувствуя на себе этот взгляд. И почему-то ему не хотелось, чтобы Чонгук уходил. ***** Он всё ещё смотрел в зеркало по утрам. Всё ещё видел бледную кожу, светлые глаза, отросшие корни. Всё ещё ненавидел себя. Но теперь ненависть не была первой мыслью дня. Первой мыслью было: сегодня нужно закончить трек для Намджуна. Второй: Сокджин обещал принести еды. Третьей: Хосок опять будет просить мороженое. Четвёртой: Чонгук хочет научиться делать биты. Пятой: Тэхён, наверное, опять споёт что-нибудь странное. Альбинизм остался с ним. Но он перестал быть главным. И, может быть, это было победой. Не над болезнью. Не над ненавистью. А над пустотой, которая хотела его поглотить. Он всё ещё был один. Но теперь он был один в компании тех, кто делал его менее одиноким. Юнги надел наушники, включил новый трек и начал работать. В груди было тепло. Не то чтобы счастье — он не помнил, как это. Но что-то очень близкое. И этого было достаточно.