Любовь и другие зависимости

Неебически тяжело оказалось не познакомиться с творческим, вечно задумчивым и необъяснимо притягательным Егором Лисовым, а любить его. Тим привык, что все, кого он любил, были или излишне жестоки к нему, как отец, или отстранены ровно настолько, чтобы ему приходилось бежать за ними и кричать о своих чувствах, отчаянно надеясь быть услышанным. Егор в своем блядском великолепии был сразу и тем, и другим. Ему нужно было доказывать, нужно было демонстрировать силу своих чувств каждую сраную секунду, иначе в его красивой дурной голове рождалась очередная теория, ведущая или к разрыву, или к пьяной гулянке в окружении парней и девушек. Напиваясь, Егор становился неразборчивым, слишком любвеобильным. А если еще был обижен — пиши пропало, парень слетал с катушек и мог разбить сердце сотней способов, жонглируя ими аки голубой клоун. Тиму очень хотелось Егора. Так сильно, что он нарушил сразу три своих правила. Первое: он подошел знакомиться сам, подставляя свой несчастный зад под вероятный пинок и готовясь к тому, что по университету поползут слухи о педике-Тиме-из-пятой-группы-историков. Второе: признался он тоже первый. Выложил как на духу, надравшись дешевым вином и скурив четыре сигареты подряд. Третье: простил и первый, и второй, и третий раз, когда измученный своей ебучей дурной головой Лисов предал его. Сначала, потому что пошел на свидание с другим. Потом, потому что облизывал рот и глотку в клубе другой. И, на сладенькое, когда после переезда к Тиму пропал на несколько дней, а когда вернулся, истерично поскакал сдавать анализы и проверяться. Приправил это невероятное приключение грустным: «бля, Тим, даже не хочу вспоминать, что я делал». Если бы Тимофея Ульянова спросили в самом начале, готов ли он на такие муки ради любви, он бы рассмеялся в лицо и спросил, не ебанутый ли собеседник. Теперь ебанутым был только Тим. Было больно. Невообразимо, дико. Так что тряслись ноги, закрывались глаза, а из груди рвались рыдания. Но после всех дурных похождений Егор возвращался и превращался в котенка. Ласкового, крутящегося в ногах или складывающего лапки на коленях. И, конечно, без умолку мурчащего. Тиму очень хотелось Егора, поэтому он разрешил делать со своим сраным любящим сердцем все, что только пожелает Лисов. Только бы оставался рядом, только бы говорил хоть иногда «я тебя люблю». А он не говорил. Тим вдруг обнаружил себя как-то в ванной рыдающим и понял, что Егор ни разу не сказал в ответ. Или не вякнул просто, меж делом. Да даже когда рассыпался в извинениях, все равно не прозвучало заветных «слащавых слов». Тим вопрос открытым не оставил. Спросил у Егора, прямо намекая на свои чувства и обиды. И даже был готов столкнуться с истерикой или очередной драмой, после которой придется забирать непутевого из клуба. Но наткнулся на усмешку. Он хорошо помнил слова: — Тим, разве это нужно все? Я не любитель говорить, только действовать, — Ульянов готов был рассмеяться, когда услышал эту фразу. Конечно, Егор был человеком действий. А если еще точнее, то человеком-ножом в спине или человеком-предательством. Все его действия так и кричали: Тим, ты пустое место! Ты мусор, Ульянов, я тебя презираю! Тим ничего не ответил. Боялся до ужаса, что спугнет его. Отвернет, и снова придется собирать себя по кускам. Кивнул, отворачиваясь к чайнику и занимая руки привычным: чашка, пакетик, кубик льда и ложка сахара. Спрятал в рукавах толстовки дрожь, потому что показывать слабость перед Егором не хотелось. У них так повелось: он сильный и терпеливый, а Егор — очаровательный творец и ранимая натура. Сложнее всего было любить Егора, когда Тима посреди ночи разбудил очередной звонок Егоровских дружков. — Забери мальчишку, будь другом, — пропели в трубке, прежде чем сбросить. Через пару долгих минут изображение трех скачущих точек в диалоге сменилось адресом, написанным все же с ошибками. Тим накинул худи, первые попавшиеся домашние штаны, взял ключи от автомобиля и вприпрыжку спустился вниз, выскочил из подъезда. Морозная ноябрьская ночь поумерила злость, заструившуюся по венам, заполнившую уж было легкие. Тиму остопиздело такое поведение. Остопиздело, что Егор не говорит «я тебя люблю» в ответ, не слушает, не старается. И сотня таких же «не», так и намекающих Тиму, что пора ретироваться восвояси. Но ему отчаянно хочется Егора даже сейчас. Клуб мерцает синим, желтым и фиолетовым неоном, приглашая выпивох. Тимофею требуется около десяти минут, чтобы найти парковочное место поближе. Он барабанит пальцами по рулю, считая каждую. Одна минута — Егор наверняка пьет очередную стопку, две минуты — Егор закусывает и смеется, запрокинув голову. Три минуты — Егор наверняка уже пальцами меж бедер незнакомки или незнакомца. Бля, Тим даже не знает, кто будет на этот раз. В груди нестерпимо печет. Вечер субботы, многолюдно. Полуголые тела то тут, то там. Они трутся, пахнут спиртом и дорогущими духами, вылитыми в избытке. Все вокруг блестит, светится и мерцает в свете стробоскопов. Тиму почти сразу становится нечем дышать. Легкие сжимаются, голова нестерпимо болит. Она разболелась еще в машине, потому что это была третья ночь подряд, когда Тим и сон были на разных полюсах, а теперь, став жертвой громкой музыки и духоты, ныла еще сильнее. Егор нашелся на черных, усыпанных блестками диванчиках. Тим нередко видел его вызывающие образы, но «футболка» в крупную сетку выбила почву из-под ног. — Боже, бля, — Тиму пришлось потрудиться, чтобы протолкнуться через толпу и ступить наконец на небольшой помост, где располагалась зона отдыха. За пару минут в душном помещении у Тимофея намокла спина. Нестерпимо хотелось выйти на улицу, закурить и просто раствориться в звездах, только бы это все прекратилось. Егор стоил всей этой борьбы. Тим почему-то был уверен, что те вечера, которые удавалось отвоевать у егоровской тревоги, которые они проводили за просмотром любых фильмов Тимофея или за чтением книг в тишине, нарушаемой только короткими репликами-отзывами, или те, что наполнялись запахами еды, пока парни вместе кружили по кухне, стоили того. Стоили боли, позора, ощущения ебучей никчемности из-за того, что Егор в очередной раз испугался и бежит от него. Тряпка — иначе кусок ткани на Егоре назвать было нельзя — подчеркивала подтянутую грудь, и всего на секунду Тим позволил себе дурацкую слабость: засмотрелся. А потом скользнул глазами по дивану дальше. Рядом с Лисовым, прижавшись всем телом, сидела миловидная брюнетка. Тим вспомнил, каким болезненным открытием для него стало то, что Егор би. В два раза больше поводов сойти с ума. — Тим? — Ульянов разглядывал пальцы Егора, скользящие по бедру девушки, едва-едва проникающие под краешек юбки. Нестерпимо тошнило. — Тимофей, — в голосе Егора проступило нечто подобное раздражению, и Тим наконец поднял глаза. — Чего приехал? Как только Егор сказал больше одного слова, Тим понял, почему попросили забрать. Он допустил, что Лисов разлегся на диванчике не только потому что отдыхал, но и потому что пьяное тело не держалось в вертикальном положении больше двух секунд. Глаза обожгло подступающей истерикой, но Тимофей приказал себе не расклеиваться. — Поехали домой, хорошо? — он сделал шаг вперед, протянул руку Егору. Тот нехотя шевельнулся, наконец убрал свои пальцы с женской ноги, вызывав у Тима вздох облегчения. К огромному сожалению парня — это не осталось незамеченным. — Ревнуешь? — если бы Тим стоял чуть дальше, то не смог бы разобрать пьяный пиздеж Егора. Ему все это не нравилось. До слез, до рези в груди не нравилось. Может, стоило бросить придурка здесь, чтобы он наконец понял, каково это? — Егор, вставай, — колкость пропустил мимо ушей, не найдя в себе сил ответить. Егор и так знал: конечно, блять, ревнует. Еще несколько секунд поломавшись, то ли стараясь сделать Тиму как можно больнее, то ли задымленной, пьяной головой пытаясь сообразить, как поступить, Егор наконец протягивает пальцы и касается руки Тима. Ульянов вздыхает, тянет парня на себя, вцепляясь в его бок и прижимая к телу. Проталкиваться обратно оказалось труднее, чем добираться до Лисова, и Тиму захотелось бросить все, сесть на пол и завыть. Детское, капризное желание. Егор превращал его в странную смесь мальчика-подростка и ребенка лет пяти, не способного перенести даже самую маленькую неудачу. — Тим, — Егор что-то шептал, но Ульянов пропускал мимо ушей. Знал, что если прислушается, то захочет убить сначала его, а потом и себя. Ну почему Егор такой? Глупый вопрос повторялся снова и снова, заставляя Тимофея почти блевать от самого себя. — Ну Ти-и-им, — жалобный стон раздался прямо у уха, когда Ульянов прижал тело в сетчатой тряпке посильнее. — Ты злишься? — Нет, я безмерно рад быть здесь, не заметно? — Тим позволил себе огрызнуться, потому что знал, что утром Егор нихуя не вспомнит. Маленькие радости, не способные, тем не менее, исцелить израненное сердце. — Ладно, бука, — тело прижалось еще плотнее, потерлось, и Тим ощутил знакомую волну тепла. Даже в такой тупой ситуации, даже едва не плача, он все равно как проклятый хотел этого придурка. На улице их обдало ледяным ветром. Порыв налетел внезапно, растрепывая и так «испорченную» прическу Егора. Тим заметил, как Лисов поежился и весь напрягся. Внутри все заныло, зарыдало, как было всегда. Ульянов сбросил с плеч худи, оставаясь в одной тонкой футболке и натянул на Егора. Без слов, боясь, что если скажет хоть что-то, то рассыплется прямо здесь, у чертового клуба. Егор отчаянно не хотел садиться в машину. Попытался достать сигареты, закурить, показывая жестом «еще две минутки», но у Тима больше не было сил ждать эти минутки. Щелчком выкинув чужую сигарету, он затолкал Егора в автомобиль. — Ой, — Лисов ударился плечом о выступающее крыло и поежился. Тим мысленно отругал себя, прося быть аккуратнее. Не хотелось причинять Егору боль. Не так. — Прости, — Ульянов усаживается на водительское, сжимает в длинных пальцах руль. На пару мгновений перед глазами все плывет. Егор пользуется моментом. Тянется к Тиму, кладет руку на бедро и скользит пальцами вверх. Тиму едва удается сдержать слезы. Лисов всегда так. Если видит, что он зол, старается перевести все в плоскость ебли и стонов, иначе придется разговаривать. А Тиму доподлинно известно, как Егор не хочет говорить. Потому что ему тяжело сказать даже три блядских слова, способных навечно привязать Тима, потому что слова — не его конек, он «человек действия», а действия у Егора Лисова свинские, уродливые и совершенно непорядочные. Пальцы Егора все ближе к ширинке, а у Тимофея остается все меньше терпения. Не по отношению к красиво страдающему рядом парню, а по отношению к самому себе, к собственной слабости. На ум мгновенно приходит не так давно умершая мама. Тим помнил, как сильно любила она, как прощала и терпела. И сам он стал таким же. — Не злись, Тимка, — пальцы находят пах, скользят по члену через ткань домашних штанов, и Тим шумно втягивает воздух. — Пожалуйста, не надо, давай поедем домой, — он убирает руку Егора нежно, бережно. Будто Лисов — самое хрупкое, что есть в этом мире. Иногда Тиму кажется, что это факт. Извечно раненный и страдающий Егор безумно хрупкий. Или просто привык всех обманывать, оправдывая свое ебанутое поведение. Егор не позволяет Тиму отпустить свою руку. Хватается за нее, как за спасательный круг, и Ульянов всего на миг думает, что ради таких мгновений и живет. Ради того, чтобы быть нужным, важным Егору. От самого себя тошнит. — Не отпускай мою руку, Тим, — в голосе Егора проступает что-то невинное, совершенно чистое и искрящееся, и Ульянов сдается. «Тряпка, тряпка, тряпка», — ругает себя, выруливая с парковочного места и направляя автомобиль в сторону дома. Дорога домой кажется вечностью. Начинает моросить то ли мелкий дождь, то ли снег, и все впереди расплывается с еще большим успехом, чем раньше. Тиму стоило бы остановиться на обочине, переждать приступ истерики и поехать дальше, но он знает, что если сейчас не доедет домой, то сорвется. Егор на сиденье рядом сползает, почти засыпая, но руки парня не отпускает. Перебирает его пальцы, поглаживает, и даже эта невинная глупость посылает в Тимовский живот сигналы, заставляя тепло расползаться внизу, пробираться к паху. Он бросает короткий взгляд на сидящего рядом парня и почти сразу жалеет об этом. На Егора как-то по-особенному падает свет фонарей, и это превращает его в восковую скульптуру. Безумно красивую, недосягаемую скульптуру. В машине сгущается напряжение, когда Тим заруливает на подземный паркинг их жилого комплекса и останавливается. Глушит автомобиль, кладет руку на руль и туда же спустя пару мгновений приземляет свой лоб. Минутка покоя, чтобы совсем не расклеится. — Приехали? — кажется, за время поездки Егор опьянел еще сильнее. Тим знает, что виной тому жарившая всю дорогу печь, но его так трясло от холода и злости, что выключить её он не решился. — Да, вылезай, — Ульянов поздно понимает, что команду давать не стоило. Егор предпринимает две жалкие попытки вылезть, прежде чем обреченно опускает руки и уставляется на Тима своими печальными щенячьими глазами. — Заяц, помоги выйти, а? — от этого прозвища в горле у Тима снова застревает ком, а глаза становятся влажными. Всегда заяц, когда провинился. Заяц, когда нуждается в помощи и теплом плече под рукой. Заяц, когда не говорит о любви и не просит сказать хотя бы пару важных слов. — Пойдем, — Тим берет себя в руки, заставляет тело подчиниться и вывалиться из машины. На парковке холодно, и кожа мгновенно покрывается мурашками. Но у Тима нет сил переживать о себе. Ведь если ему похуй на то, что сердце каждый раз разбивается вдребезги, то почему вечерний мороз должен заботить? Ульянов помогает Егору вылезть из автомобиля и подхватывает его, подставляя плечо. Как и всегда, когда парню нужен кто-то теплый, надежный и ебануто терпеливый. В лифте Егор превращается в свою виновато-покорную версию. Льнет к Тимофею всем телом, утыкается носом в шею и сопит. Опаляет теплым дыханием светлую кожу, оставляет поцелуй, а потом — еще и еще. Неаккуратные, влажные и обещающие привычное поведение: секс — и все забыли. Тим старается отстранить парня, но не выходит. — Тимка, ты такой хороший, — Ульянов хотел бы услышать эти слова в другое время и в другом месте. Хотел бы услышать их не потому, что Егору нужно выторговать подобие прощения у самого себя, даже не у Тима, который и так любое дерьмо сожрет, а потому что Лисов правда так считает. А может, и считает, Ульянов уже в душе не ебет, что в дурной Егоровской голове. Они приезжают на нужный этаж, и Тим, подхватив Егора за талию, сжав пальцы чуть сильнее, чем того требует ситуация, подтаскивает парня к двери и опирает его на ближайшую стенку. Егор почти сползает, что вызывает у Тима очередную волну раздражения, смешанную с невероятной болью. Чувства наслаиваются, накладываются друг на друга, превращаясь в жуткий коктейль. — Заходи, — замок наконец поддается, и они вваливаются в темную квартиру. Пахнет недавно купленным диффузором с ванилью, заваренным чаем. Егор присаживается на небольшую банкетку у двери, тянется снять свою обувь. Справляется сам, за что Тим его мысленно благодарит. Если бы он присел сейчас на колени, расшнуровывая кроссовки Лисова, то наверняка развалился бы на куски. Тим давно не ощущал себя так дерьмово. — Сможешь пойти в душ? Я сделаю тебе поесть, — Ульянов снова становится мамочкой и папочкой в одном лице, «включая» строгий голос и подталкивая уже раздевшегося Егора в сторону ванной. — Не смогу, — в голосе Лисова детские нотки, заставляющие Тимофея жалеть его, сочувствовать и оберегать. Сердце болезненно сжимается. Он ведет Егора в ванную, ненавидя себя с каждой секундой все больше. Сейчас он будет смывать с любимого чужие запахи, прикосновения. А Егор будет подчиняться, молчаливо «терпя» эту пытку. И потом завалится спать, оставив Тима один на один с этим дерьмом в голове. В ванной Лисова тошнит. Он едва успевает упасть на колени перед туалетом, как изнутри выходит все выпитое и съеденное. Тим даже не морщится. Присаживается на колени рядом, поглаживая Егора по спине. — Тише, станет легче, — мысленно он считает секунды этого ебанного дня, отчаянно желая, чтобы он поскорее закончился. Тиму хотелось поскорее уснуть и забыться. С утра всегда было легче мириться с тем, что жизнь стала совсем не такой, какой он её себе воображал. Когда в голове проносится триста шестьдесят три, Егор наконец открывается от белого друга и уставляется на Тима печальными, но наконец более осмысленными глазами. Тим с готовностью подносит ко рту парня стакан воды, принесенный семьдесят пять счетов назад. — Спасибо, Тим, — буквы почти не перепутываются, а тон становится подобным на привычный, тягучий и ленивый. Ульянов кивает, забирая стакан и отставляя на полку. Поднимается сам, протягивает руку Егору, хватаясь за холодные, влажные пальцы. Лисов встает, и они оказываются нос к носу. Тиму хочется встряхнуть Егора, спросить «за что?», но он давит дурацкое желание и отходит на шаг. — Сможешь помыться сам теперь? — Лисов покорно кивает, принимаясь стягивать сначала худи, бережно накинутое Тимом на полуголое тело, а потом и свою глупую тряпку, вызывавшую в Ульяновом в очередной раз волну раздражения и отчаяния. Тимофей убеждается в том, что Егор может стоять на ногах, и выходит из ванной. Прикрывает дверь не до конца — когда Лисов моется пьяный, ему важно, чтобы оставалась небольшая щелочка в двери. Ульянов ловит себя на том, что запоминание таких мелочей в очередной раз демонстрирует его зависимость и слабость. В коридоре он позволяет себе минуту слабости. Шестьдесят секунд, которые Тимофей проводит на полу, скатившись по стене. Впивается ногтями в ладони, проклиная свое чертово сердце и глупую голову, верящую, что Егор не только изменится, но и полюбит. Или он уже любит, ведь разве может человек так врать? Безбожно, отвратительно, разрушая все опоры и сравнивая мир с землей. Боль отрезвляет, и Ульянов поднимается на ноги. Идет на кухню быстрым шагом, нуждаясь в чем-то, что займет ему руки. Заваривает черный чай без сахара и лимона, потому что Егора только что рвало и потому что любые другие чаи и добавки могут спровоцировать очередной приступ тошноты. Делает себе зеленый чай, усаживается за стул и смотрит, как в кружке плавает одинокая чаинка. Единственная, у которой получилось выбраться из пакетика. Услышав, как в ванной выключился наконец кран, Тим резко вскакивает, вспоминая про обещанную еду. Достает из полки сушки — другую еду не хочется совать недавно блевавшему Лисову, и готовится встретить его на пороге кухни. Заставляет сердце угомонится, а руки прекратить дрожать. Безуспешно. Егор несколько минут стоит в ванной, вглядываясь в свое отражение. Под глазами залегли тени, кожа стала в последнее время слишком бледной, а мокрые волосы торчат в разные стороны, превращая его из рокового красавца в посредственность. Лисов устал видеть свое отражение. Последнее время ему кажется, что из зеркала на него смотрит чудовище. Урод, не способный вести себя прилично, порядочно по отношению к тому, кто вокруг выплясывает. Егора одновременно злит и заставляет дрожать от подступающей истерики собачья преданность Тимофея. Неужели так бывает? Неужели кто-то может любить его, придурка ебанного, так сильно, чтобы терпеть? Вспоминается мать, ушедшая из дома в его восемь лет и забравшая с собой сердце малыша Егора. Ему всегда казалось, что этот уход сделал, в конце концов, сильнее. Но Лисов думает о том, что, останься она, отец не стал бы постоянно пить, бить его и уходить из дома на недели, если не месяцы. Останься мама дома, брат не винил бы его, себя и отца, и не пиздил бы каждый день, выговаривая, какой Егор ублюдок. Лисов знает, что это все не оправдания. Знает, что никакие события, произошедшие с ним в детстве, не способны перекрыть то, что происходит сейчас. Но Егору просто отчаянно хочется сбежать, чтобы не было больно. Ударить первым, чтобы не пришлось прикрывать руками голову и просить пощады. Егор появляется в дверях кухни спустя долгие несколько минут после того, как перестает течь вода. Тим ничего не спрашивает — не может. В горле снова сидит ком от одного только взгляда на Лисова. Он шлепает к стулу, усаживается, и Тим во всей красе может рассмотреть россыпь засосов, почему-то сразу не бросившуюся в глаза в ебанной сетчатой тряпке. Ульянов поджимает губы, не комментируя. Нет больше сил смотреть, держаться. Если спросит, почему у Егора вся шея в засосах, то может нарваться на ответ, способный его разломать. Если не спросит, то Егор поймет, что с ним так можно. Тиму прекрасно известно, что Лисов и так уже знает, что с ним можно, как угодно. — Заяц, ты злишься? — Лисов съедает несколько сухариков, закусывает парой сушек и выпивает полкружки чая в один глоток. Тиму в горло не лезет ни кусочка, поэтому он просто наблюдает. — Нет, Егор, не злюсь, — с Ульянова будто сбивают разом всю спесь, и ярость уходит. Егор уже слишком трезвый, чтобы ему грубить. Запомнит, похоронит внутри, а потом в один из дней сбежит, сказав, что Тим был к нему несправедлив и груб. И хуй Егор клал на то, что справедливости в любом упреке Тима больше, чем где бы то ни было. Внутри Тимофея разрастается болезненная чернота. Заползает в легкие, сжимает липкими ледяными пальцами сердце. В желудке что-то ворочается, вертится, причиняя дискомфорт. Егор пьет чай и смотрит на него своими охуенно красивыми синими глазами, и Тиму снова хочется зарыдать. — Иди спать, Егор, — Ульянов видит, как Лисову становится скучно сидеть в тишине напротив. Он с радостью принимает предложение, подскакивает, но замирает в дверях. Короткая заминка, дающая Тиму очередную надежду. Надежду. Что Егору не похуй. — А ты? — в его голосе ни капли язвительности, колючести или злобы. Тим кивает, почти улыбается, но так и не справляется с уголками рта, отчаянно ползущими вниз. — Допью чай и приду, — Егору на пару секунд кажется, что он должен задержаться. Остаться с Тимом, подержать его теплые пальцы, дожидаясь, пока он допьет и они вместе пойдут в кровать. Но Лисов только кивает, уходя из кухни. Тимофей прислушивается к звукам и, когда убеждается, что Егор улегся в кровать и открыл дебильное приложение с видео на телефоне, позволяет себе закрыть лицо руками. Слезы рвутся наружу безмолвной дрожью в плечах, мокрыми каплями на ладонях и приоткрытым ртом, ловящим воздух. Ульянов давно научился рыдать так, чтобы никто, особенно Егор, не слышал. Руки тоже мелко дрожат. Он прижимает ладони к лицу сильнее, надеясь, что это поможет успокоится, но все внутри орет, кричит и рвется наружу. Он все старается собрать себя по кусочкам, но ничего не выходит. Они будто валятся из рук, рассыпаются под ногами и совершенно друг другу не подходят. Тим уже не знает, почему плачет. По ком именно страдает? По самому себе, потерянному в погоне за больной любовью и признанием, по Егору, который был хорошим ровно два месяца, прежде чем начался ад, или по дням, когда рыдания не приходилось заглушать, сидя на кухне в паре метров от любимого? Собрав себя в кучку, Тимофей наконец выливает чай в раковину, выключает неяркий бра и крадется в спальню. Смысла в этом нет — Егор не спит. Он редко засыпает после того, как накуролесит. Ждет Ульянова, чтобы или поругаться, лишая их обоих последних часов сна, или потрахаться, выпуская пар и заставляя Тимофея забыть, почему тот обижался. Тим не успевает лечь в постель, как Егор встает. Выползает из-под одеяла и вытягивается в полный рост перед парнем. — Что такое? — в голосе Тима, кажется, вселенская усталость, но Лисов не обращает внимания. Подкрадывается ближе, подходит вплотную и вынуждает Тимофея сделать шаг назад. Потом еще и еще — пока парень не упирается в стену спиной. — Егор, нет. Ульянов слишком поздно понимает, что сегодняшний сценарий включает совсем не ссору. От обиды сначала на Егора, а потом на предательски отзывающееся даже на мимолетные касания тело сводит скулы. — Почему? — Лисов наклоняет голову, рассматривает Тимофея, но ответить не дает. Прижимается к губам жадно, нетерпеливо. Посасывает, покусывает, руками забираясь сначала под футболку, а потом — и под резинку Тимовских штанов. — Пожалуйста, — Тиму кажется, что он снова заплачет. Возбуждение накатывает волной, отзываясь мурашками в пояснице и теплом в паху, когда рука Егора сжимает несильно, дразняще член. Стон срывается с губ раньше, чем Ульянов успевает сомкнуть челюсти и сжаться. — Разве ты не хочешь? — Егор снимает с Тима футболку, и парень позволяет. Безвольно вытягивает руки вверх, давая себя раздеть. Поцелуи перемещаются с лица и шеи на грудь. Лисов отлично знает, где лизнуть, где прикусить и где сжать, чтобы заставить Ульянова забыться и тихонько постанывать. Пальцы внизу гладят головку, обхватывают и начинают движение. — Я не хочу так… — Тим не договаривает, потому что член снова сжимается в руке. Вздох слетает с губ, и Егор ловит его поцелуем. — Я просто заглажу вину, хорошо? Как ты любишь, — Лисов опускается на колени, стягивая штаны Тимофея. Ульянову кажется, что у него разбилось сердце. Ощущение такое липкое, болезненное и странное. В очередной раз Егор прекращает любые разговоры еблей, только бы Тим не капризничал, не плакал или не злился. Привычная модель вдруг снова отзывается болью. — Егор, нет, ты всегда так, — Лисов берет его в рот, толкая рукой в живот и вынуждая прижаться лопатками к стене. Тиму больше не хочется думать. Не хочется чувствовать боль, леденящий ужас от одной только мысли, во что превратилось все вокруг. Он позволяет телу получать удовольствием. Отключает голову, потому что иначе все происходящее будет восприниматься почти жутко: приваленный к стене Тимофей, заглатывающий его целиком Егор и проигнорированная просьба прекратить. Лисов умеет доставлять удовольствие. Он хорошо понимает, как нужно взять в рот, чтобы Тим наконец замолчал, откинул голову на стену и вцепился пальцами в еще влажные после душа волосы. Тим позволяет, потому что Егор в своих суждениях о нем чертовски прав: Ульянову до одури хочется. Хочется даже тогда, когда Лисов приходит пьяный, зацелованный другими. Хочется, когда Лисов раз за разом причиняет ему боль. И Тим знает, что его любовь больная. Отвратительная, грязная и испорченная. Но ему не хочется прекращать. Со стороны может показаться, что Тим — жертва, которая ноет и не уходит. Но Ульянову не хочется уходить. Он вцепился в Егора так, будто это последняя надежда на жизнь. Ему нужно, чтобы Егор просто стал вести себя лучше, чтобы стал другим. Егор не отводит взгляда. Присасывается к Тиму сильнее, обхватывает член пальцами у основания и смотрит своим самым блядским взглядом снизу вверх. Ловит каждый вдох, вырывая из горла Тима полустоны. Потому что так проще. Потому что так ему становится менее тошно от самого себя. Мнимая безопасность окутывает, укрывает. Ульянов больше ничего не пытается сказать, и внутри Егора одновременно все ликует и воет от ужаса. Моменты, когда Тим перестает даже пытаться поговорить, кажутся ему жуткими, неумолимо ведущими к разрыву. Егору страшно, что Тим его бросит. А еще страшно, что он этого не сделает. Лисову просто блядски страшно от любого исхода, потому что он — трус, посмешище и чудовище. Чтобы не думать, Егор полностью увлекается членом во рту. Обхватывает губами головку, тянет на себя и насаживается по самые гланды, заставляя Тима наконец в голос застонать. Он никогда не признается вслух, но ему нравятся эти звуки. Нравится все, что выходит изо рта черноволосого грустного парня, прижатого к стене его тонкой рукой. Может, так получится все исправить? Замять, чтобы дурная голова наконец заткнулась? Он заставляет Тима кончить за пару минут. Ульянов толкается ему в рот несколько раз, упираясь в горло, и наконец изливается внутрь. Егор дожидается, пока член во рту перестанет пульсировать, и отстраняется. Облизывает губы, убирает большим пальцем капельку в уголке рта и наконец поднимается с колен. — Трахнешь меня, Тим? — его шепот у самого уха заставляет Ульянова задохнуться. Он вообще не хотел всего этого, ему нужно было другое. Но член предательски дергается. — Или прогнешься подо мной сам? Тиму хочется остановить Егора, попросить его помолчать хотя бы минуту, чтобы он смог унять истерику, поднимающуюся внутри волной. — Не сегодня, — в голосе проступают обида и злость, и Тим ругает себя. Не потому, что показал истинные чувства, а потому что это запускает новую злую игру. — Выпусти злость на мне, — Лисов ластится к нему, прижимается всем телом, покрывая шею и грудь поцелуями. Тима предает собственное тело, и он сдается. Егор все равно уже не станет говорить. Ульянову хочется почувствовать хоть что-то хорошее и похожее на любовь, поэтому он позволяет Егору поймать свою ладонь и направить её в его штаны. Тимофей сжимает Егоровский член, заставляя парня всхлипнуть. Делает несколько движений, прежде чем оттолкнуться от стены и подтолкнуть Егора к кровати. Укладывает его аккуратно, почти благоговейно. Рассматривает несколько долгих секунд, ловя каждый взгляд, вдох, каждое проклятое движение грудью, от которого разрывается собственное сердце. Тянется к тумбочке, достает смазку и, не жалея, льет на пальцы. Если Егор, когда брал, почти не думал о подготовке, делая лишь пару отрывистых, коротких движений пальцами, то Тим беспокоился, заботился. Пальцы пробегают быстро, влажно мимо члена, ныряют под мошонку и находят вход. Поглаживают, надавливают, проникая наконец внутрь. Егор дергается в руках, насаживается сам. Тим видит, как Лисов возбужден. Слышит сбитое дыхание и тихое поскуливание. Собственный член наливается кровью снова, предавая, как и все остальное тело. К одному пальцу добавляется второй, тянет, гладит, надавливает на нужную точку внутри, заставляя Лисова дрожать, мазать живот Тима обильно выделяющейся капельками на головке смазкой. В Тиме нет злости. Когда он смазывает снова вставший член, прижимается ко входу и проникает медленным, заполняющим толчком, в нем нет ярости и даже боли. Все чувства собираются в комочек — и концентрируются где-то глубоко внутри, уступая место пустоте. Ульянов двигается размеренно, глубоко, когда Егор тянется пальцами к его спине и прижимает ближе. Прикусывает мочку уха, шепча «быстрее», и Тим сдается. Уступает, вколачиваясь в податливое тело, сжимая его в своих руках. Приподнимает бедра парня так, чтобы изменился угол. Ловит поцелуем громкий стон. — Скажи что-нибудь, — Тим не успевает закрыть рот, и слова падают между ними. Егор даже открывает глаза, уставляясь на парня удивленного. — Прости, что разозлил, — Тим ему верит. Не потому, что он наивный долбаеб, хотя и не без этого, а потому что Егор правда раскаивается искренне. Только эти извинения ни на что не повлияют. — Хорошо, — Тим кусает его за плечо, чтобы отвлечься. Делает слишком сильный, глубокий толчок под шумный хлопок кожи о кожу, и Егор кончает. Перемазывает живот Ульянова липкими каплями. Тиму приходится сделать еще пару толчков в уже обмякшего парня, прежде чем он тоже кончает. Егор сам встает, идет за салфетками и протирает их двоих. Бережно, почти благоговейно, будто Тим — сокровище, которое он посмел заляпать. Но Ульянова так легко не обмануть. Никакое он не сокровище — Лисов это продемонстрировал сотни раз. Бережные прикосновения, тем не менее, заставляют задыхаться от нежности и ебучей надежды, что все у них будет хорошо. Егор укладывается рядом, прижимаясь к Тиму как можно ближе, утыкаясь носом в шею. Ему нравится, как пахнет Ульянов. Спокойствием, домом, тишиной. Всем тем, что он, Егор, систематически уничтожает. Становится тошно от самого себя, и приходится приказать себе спать. Тимофею не спится. Он не может заставить себя закрыть глаза и забыться. В голове крутятся воспоминания. Первая встреча, когда он понял, что пропадет. Первый поцелуй, произошедший, потому что Егор напился и очень хотел ласки, а Тим очень хотел его. Потом — первый секс, заставивший Тима пересмотреть свое отношение к пассивности. Егора всегда хотелось касаться, ластиться к нему котенком, позволять себя брать в любых позах и любом темпе. Тим был зависим. Он это знал хорошо: видел, как такой же была собственная мать, как были друзья. Он никогда не строил надежд на то, что будет каким-то другим, сильным, способным справиться. Ульянов позволил всему этому случаться с ним, потому что Егор — центр мира, а он крутится вокруг него. Сквозь сон Егор почувствовал, как тело рядом задрожало. Сначала едва ощутимо, будто от холода, а потом — сильнее. Послышались едва сдерживаемые всхлипы, и Лисов зажмурился посильнее. Если откроет глаза, то придется столкнуться лицом к лицу с тем фактом, что причина слез он. В этом Егор почему-то не сомневался. До него Тим был веселым, раскрепощенным, постоянно шутил и придумывал разные занятия для всех окружающих. Лисов видел его со стороны еще раньше, чем Тим подошел. Любовался, не смея прикасаться. Потому что он не такой. Ему никто не нужен, а если и нужен, то так, на время. Егор знал, что Тим переступил через себя, подойдя первым. Знал, что Ульянов готов был пожертвовать репутацией и нормальной жизнью, признаваясь в чувствах к парню и ожидая взаимности. Лисов не смог сказать ему ни три заветных слова, ни даже одно «люблю». И сейчас он знал, что это — тоже часть причины, по которой Тимофей лежит в их кровати и душится слезами. Лисову хотелось себя ударить. Отпиздить так, чтобы все это наконец прекратилось. Прекратилась ненависть к себе, захлестывающая с головой каждый раз, как в теплых карих глазах напротив мелькает отчаяние, блестят слезы. Прекратилась боль, сопровождающая каждую попытку признаться в чувствах. Он не такой. Он не признается, не говорит. Егор бежит, потому что иначе его бросят первым. Больше он такого позволить не может. Тим поворачивается, не замечая, что Лисов не спит. Отворачивается спиной, боясь разбудить. Даже сейчас, когда рушится один маленький мир, Ульянов заботится о нем. Егору хочется умереть. Впервые желание не фоновое, не жрущее внутри червем, а всепоглощающее. Тишину разрезает шепот. Егор сначала думает, что показалось. Но разбитый, опустошенный голос Тима повторяет в темноту комнаты: «я тебя так люблю, а ты — нет, и, наверное, это никогда не изменится». Желание подохнуть затапливает Лисова с новой силой. Он делает вид, будто прижимается к Тиму во сне, и это единственное, что Егор может. Единственное, что у него выходит лучше всего: делать вид. Тим прикусывает щеки, чувствуя, как тонкая рука обнимает его сверху, как прижимается сзади спина. Слышал или просто не выносит лежать в одиночестве? Но больше Тимофей не решается говорить в темноту комнаты. А спустя пару мгновений разворачивается к Егору, обнимает его и прижимает к себе, надеясь, что этот миг что-то изменит. Что чудесным образом Егор завтра проснется, и все изменится.