67-47

Глава 2. Колыбель Приглашение пришло на четвёртый день после голосования, когда Аркадий уже начал думать, что Эпштейн забыл о его требовании или решил не утруждать себя. Он сидел в своём кабинете, разбирая утренние сводки, когда капитан Михаил вошёл с конвертом в руках. — Господин генерал, это доставили курьером. Без обратного адреса. Аркадий взял конверт. Бумага была плотной, дорогой, с лёгким водяным знаком, которого он не узнал. Обратной стороны не существовало — только его имя, выведенное чётким каллиграфическим почерком, и ничего больше. Ни печати, ни штампа. Словно письмо возникло из воздуха. Он разорвал конверт, вынул сложенный лист, развернул и стал читать. «Генерал, вы хотели увидеть мои лаборатории. Я готов показать то, что может убедить вас в правоте нашего дела. Прошу вас завтра в 10:00 прибыть на аэродром „Семь-Восточный“. Транспорт будет ждать. С уважением, Д. Эпштейн» Аркадий перечитал письмо три раза, вглядываясь в каждую букву. Всë здесь было идеально, будто письмо писалось по линейке и переписывалось несколько раз. Но это настораживало сильнее всего. — Что в нëм? — осторожно спросил Михаил. — Приглашение. Завтра я лечу смотреть на чудеса господина Эпштейна. — Вы уверены? — в голосе адъютанта прозвучала тревога. — А у меня есть выбор? — Аркадий отложил письмо и посмотрел на карту, всё ещё лежавшую на столе. Линия фронта, три года боли. — Я должен понять, что мы выпускаем на поле боя. Иначе какой из меня командующий? Он помолчал, потом добавил, понизив голос: — Капитан, завтра я буду вне связи. Если я не вернусь через два дня — поднимите тревогу. Не официально, через полковника Илью. Михаил побледнел. Его лицо вытянулось, а глаза расширились. — Господин генерал… что может случиться? Вы же не думаете, что он… — Я ничего не думаю, — перебил Аркадий. — Но осторожность никогда не была лишней. Особенно когда имеешь дело с человеком, о котором никто ничего не знает. Или... Почти никто.... Выполняйте, капитан. — Слушаюсь. Михаил вышел, а Аркадий остался один. Он подошёл к окну — снова к этому проклятому окну, которое открывало вид на запад, туда, где за холмами и рекой лежала страна врага. И где, возможно, уже сейчас люди в белых халатах готовили то, что должно было решить исход войны.

***

Ночь прошла тревожно. Семь-Семь-Восемь почти не спал — ворочался на узкой армейской койке, которую велел поставить в кабинете ещё в первые месяцы войны, когда фронт был ближе и каждая минута могла потребовать его присутствия. Сейчас койка осталась привычкой, памятью о тех днях, когда война казалась понятной. Во сне он видел унитазы. Белые, гладкие, с открытыми, как рты, сливными отверстиями. Они стояли ровными рядами, и из них доносилось монотонное пение. Аркадий шёл между рядами и в каждом блеске керамики видел лица: отца, погибшего сорок лет назад; Зигфрида, которого никогда не видел, но почему-то узнал; даже себя, полного ужаса и изнеможения. Он проснулся в холодном поту. Часы показывали 05:47. До вылета было ещё четыре часа. Генерал с трудом поднялся, побрился и стал гладить форму, задумавшись о чëм-то. Слишком странным казался ему этот мир с недавних пор. Слишком странными казались даже свои собственные убеждения, такие безупречные и такие иллюзорные. В любом случае, перед Эпштейном ему нужно выглядеть идеально. В 08:30 за ним заехал чëрный седан с затонированными окнами. За рулём сидел молчаливый водитель в тёмном костюме, который даже не обернулся, когда Аркадий сел на заднее сиденье. — Аэродром «Семь-Восточный», — сказал генерал, хотя водитель, очевидно, знал маршрут. Машина тронулась. Аркадий смотрел на улицы Семь-Семь-Града, которые знал наизусть: проспект Шестидесяти Семи, площадь Первого Семеричного, мост Трёх Арок. Город жил своей жизнью, будто никакой войны никогда и не было. Аэродром «Семь-Восточный» находился в получасе езды от Башни, за кольцом столичной обороны, в зоне, куда гражданским вход был запрещён. Аркадий бывал здесь раньше — в первые месяцы войны, когда аэродром использовался для переброски войск. Но сейчас здесь было пусынно, и лишь бетонные полосы, пустые ангары и три серебристых авто занимали это пространство. У одной из машин стоял сам Эпштейн. Он был в лётной куртке тёмно-синей кожи — неожиданно практичной, без единого украшения, — и в тёмных очках, которые снял, когда машина Аркадия остановилась. Рядом замерли двое охранников в штатском, с едва заметными выпуклостями под мышками. — Генерал, — Эпштейн протянул руку. — Рад, что вы приняли приглашение. Аркадий пожал ладонь и почувствовал, как Джефф, словно намеренно, сжимает его руку всë крепче. — Я солдат, господин Эпштейн. Я должен знать, каким оружием буду командовать. — Похвальный подход, — кивнул мужчина в ответ. — Многие предпочитают не знать. Им легче. Но вы, я вижу, из тех, кому правда нужна, даже если она горька. — Вы считаете, она будет горькой? Эпштейн улыбнулся, хмыкнул чуть слышно и ответил: — Правда всегда горька, генерал. Иначе бы её не прятали. Он жестом пригласил подняться на борт. Самолёт внутри оказался роскошным — кожаные кресла, столик из тёмного дерева, мини-бар. Всё было выдержано в тёмно-синих тонах, с серебряными акцентами. Аркадий сел у иллюминатора, Эпштейн — напротив. Охранники остались снаружи. — Перелёт займёт около трёх часов, — сказал Эпштейн, когда двигатели загудели. — Наша лаборатория находится в горном массиве, который не принадлежит ни Сикссевену, ни Форсевену. Нейтральная территория. — Я думал, вы покажете мне полигон «Семь-Семь-Ноль», — заметил Аркадий, наблюдая, как земля уходит вниз. — Полигон — это для испытаний. Для демонстрации силы. — Эпштейн взял с мини-бара бутылку воды, налил в стакан. — А я хочу показать вам, где рождается сама идея. Процесс. Технологию. Надеюсь, это снимет ваши… сомнения. Самолёт набрал высоту, и Аркадий увидел под собой Семь-Семь-Град — идеальный квадрат, расчерченный прямыми улицами, с Башней Шестидесяти Семи в центре, как игла, воткнутая в шахматную доску. — Вы знаете, генерал, — сказал Эпштейн, когда они легли на курс, — я восхищаюсь вашей принципиальностью. В Совете почти никто не голосует против. Вы — исключение. — Я голосую так, как велит совесть. — Совесть. — Эпштейн произнёс это слово медленно, пробуя его на вкус, как дегустатор пробует редкое вино. — Интересная категория. Но скажите, генерал: ваша совесть не мучила вас, когда вы отдавали приказы, из-за которых гибли тысячи солдат? Когда вы отправляли на верную смерть восемнадцатилетних мальчишек, даже не зная их имён? Аркадий почувствовал, как желваки сжались. Он знал этот приём — давить на больное, превращать ответственность в вину. Эпштейн был не первым, кто пытался сделать это с ним. — Война — это всегда смерть, — ответил он, стараясь говорить ровно. — Моя задача — сделать так, чтобы наших солдат умирало как можно меньше, а врага — как можно больше. Я несу ответственность за каждую жизнь, которуй отдал приказ. И я готов ответить за них перед кем угодно. — Даже перед собой? — Особенно перед собой. Эпштейн откинулся в кресле, сложив руки на груди. На его лице не было иронии — скорее, лёгкое удивление, будто он встретил нечто, с чем не сталкивался раньше. — Именно это я и предлагаю, — сказал он после паузы. — Скибиди не умирают. Их можно воспроизводить. Их не нужно хоронить. Им не нужно писать письма домой. Они — идеальные солдаты, генерал. И они избавят ваших мальчишек от необходимости умирать за цифры. — У них нет души, — жёстко сказал Аркадий. — Душа, — Эпштейн усмехнулся. — Вы верите в душу, генерал? В то, что отличает живого солдата от мёртвого? Я могу назвать вам триста семьдесят четыре химических процесса, которые прекращаются в момент смерти, и ни одного — который доказывает существование души. — Вы учёный? — Я — человек, который задаёт правильные вопросы. Аркадий отвернулся к иллюминатору. Под ними проплывали горы — серые, острые, покрытые снегом даже в это время года. Он знал эти места – здесь проходила граница: Сикссевен, нейтральная полоса, а дальше — земли, которые не принадлежали никому. — Мы пересекли границу, — сказал Эпштейн, будто читая его мысли. — Добро пожаловать на территорию, где нет ни 67, ни 47. Только мои цифры. — У вас есть свои цифры? — У каждого они есть, генерал. Просто не каждый это осознаёт. Для одних цифры — это порядок. Для других — хаос. Для меня цифры — это инструмент. Их можно складывать, вычитать, умножать. Можно превращать одни в другие. Вы спорите с Форсевеном о том, что правильно. Я же работаю с тем, что удобно и эффективно для меня — О, и что же это? — 69, — спокойно ответил Эпштейн. — Число равновесия. Аркадий замер. Сикснайн – страна, которая называла себя нейтральной, но теперь этот жуткий человек говорит о ней... — Сикснайн? — переспросил он. — Вы слышали о них? — Эпштейн сделал вид, что удивлён. — Конечно, слышали. Маленькая страна, богатая, тихая. Они не воюют, предпочитая торговать. Но знаете, генерал, что делает их по-настоящему богатыми? — Что? — Они продают обеим сторонам. Им не важно, кто победит. Им важно, чтобы война продолжалась как можно дольше. Чем дольше война, тем больше они зарабатывают. — И вы с ними сотрудничаете? — Я сотрудничаю с теми, кто может дать мне ресурсы. Сикснайн даёт мне лаборатории, учёных, материалы. Взамен я даю им технологии. Честная сделка, генерал. Без иллюзий. Аркадий смотрел на Эпштейна, и в его голове складывалась картина, которая пугала его больше, чем любые монстры. Сеть. Сеть, которая опутала весь континент. Эпштейн, Сикснайн, возможно, даже часть Форсевена. И посреди этого — Сикссевен, его страна, которая думала, что воюет за правду, а на самом деле была просто пешкой в чужой игре. Злоба начала подниматься в груди Аркадия. — Лицемерно, не находите? — медленно сказал он. — Я играю на своей стороне, — поправил Эпштейн. — Это всë, что имеет для меня значение. Но, конечно, я всë ещë помогаю вам. Самолёт начал снижаться. Аркадий увидел внизу долину, зажатую между двумя хребтами, и в ней — комплекс зданий, гладких, будто выросших из скал. Никаких укреплений, заборов с колючей проволокой и прочего. — Лабораторный комплекс «Ноль-Ноль», — сказал Эпштейн. — Моя гордость. Здесь работает двести сорок семь учёных из двенадцати стран. Здесь создаётся будущее. — Будущее, в котором люди превращаются в унитазы? — спросил Аркадий, не скрывая горечи. Эпштейн посмотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем сочувствие. — В будущем, генерал, не будет ни людей, ни унитазов, ни цифр. Будет единство... И это освободит нас от страданий. Но вы пока не готовы это понять. Пойдёмте.

***

Они приземлились на крыше одного из зданий. Выходя из самолёта, Аркадий ощутил резкий, холодный ветер, пахнущий снегом и озоном. Высота чувствовалась — голова начала кружиться. Внизу, в долине, лежал туман, делая комплекс ещё более оторванным от реальности. Они подошли ко входу, открыли тяжëлую железную дверь ключ-картой и зашли в лифт. Спустя десять минут лифт остановился и двери открылись. Перед генералом открылся просторный коридор, освещëнный яркими лампами через каждые полтора метра. Везде было чисто, светло, стерильно. Люди в белых халатах — учёные, техники и лаборанты — при их появлении кланялись, но без подобострастия, скорее с деловым уважением. Аркадий заметил, что у многих были акценты, которых он не узнавал. — Здесь работают лучшие умы, — говорил Эпштейн, пока они шли. — Не только из Сикссевена, но и из Форсевена, и из Сикснайн. Наука не знает границ. По крайней мере, моя наука. — Вы говорили, что Сикснайн даёт вам ресурсы, — сказал Аркадий. — Что именно? — Всё. Деньги, оборудование, территории. У них есть лаборатории, о которых вы даже не догадываетесь. И, что самое важное, у них есть стабильность. Пока вы воюете, они строят. Пока вы теряете лучших людей, они привлекают их к себе. Знаете, сколько учёных покинуло Сикссевен за последние три года? Сто семнадцать, — сказал Эпштейн, словно угадав мысли Аркадия. — Физиков, биологов, инженеров. Все они теперь работают здесь или в других моих центрах. — Вы переманиваете наших учёных? — Я даю им возможность работать. Ваша страна отправляет их на фронт или заставляет проектировать танки, которые устаревают ещё до того, как покидают чертёжные доски. Я даю им свободу. — Свободу работать на того, кто платит больше. Эпштейн остановился и повернулся к Аркадию. — Генерал, вы живёте в мире, где всё определяется цифрами. 67 против 47. Порядок против хаоса. Но на самом деле есть только один выбор: эффективность против неэффективности. Всё остальное — риторика. И я выбрал эффективность. Они двинулись дальше. Коридоры становились шире, потолки — выше. Воздух был прохладным, с лёгким запахом озона и стерильности. Аркадий чувствовал себя чужим в этом мире идеальных линий и безупречной чистоты. Он был солдатом, привыкшим к грязи окопов, к запаху пороха и крови. Здесь не было места таким, как он. — Куда мы идём? — спросил он. — В главный демонстрационный зал, — ответил Эпштейн. — Вы хотели увидеть Скибиди в действии? Вы их увидите. Они остановились перед массивной дверью из матового стекла. Эпштейн приложил ладонь к сенсору, потом ввёл код на цифровой панели. Дверь бесшумно открылась, и они вошли. Зал был огромен — не меньше футбольного поля. Белые стены, пол и потолок залиты ровным светом, в центре комнаты, в прозрачных колоннах, стояли ряды Скибиди Туалетов. Они были неподвижны, головы-унитазы смотрели в потолок, конечности сложены в симметричные позы. Казалось, будто они спят. — Демонстрационный стенд, — пояснил Эпштейн. — Здесь мы отрабатываем взаимодействие между единицами. Сейчас они в режиме ожидания. Хотите посмотреть активацию? Аркадий не хотел. Всё его существо восставало против того, чтобы видеть этих существ живыми. Но он кивнул. Он должен был знать. Эпштейн дал знак учёному, который стоял у пульта в углу. Тот нажал несколько кнопок, и в зале зазвучала музыка. Это была не та какофония, которую Аркадий слышал на полигонных записях. Играла настоящая музыка. Она проникала в голову, вызывая неясные образы. Скибиди ожили. Их движения были плавными, почти грациозными. Они поднимались из колонн, поворачивали головы, выстраивались в шеренги. Аркадий заметил, что они не смотрят на людей — их глаза (если это можно было назвать глазами) были направлены в одну точку, словно они видели нечто, скрытое за пределами этого зала. — Они не агрессивны в режиме ожидания, — сказал Эпштейн. — Но если дать команду… Учёный нажал другую кнопку. В дальнем конце зала из пола выдвинулась мишень — бронированная пластина толщиной в несколько дюймов, с укреплениями, которые Аркадий узнал: такие использовались на фронте для защиты артиллерийских позиций. Двое Скибиди отделились от строя. Они двинулись к мишени, и Аркадий впервые увидел их в движении. Это было неправильно. Их тела двигались не так, как двигаются люди. Суставы вращались под неестественными углами, шаги были слишком длинными, слишком плавными. Они не шли — они скользили, оставляя на полу влажные следы. Первый Скибиди подошёл к пластине и взмахнул рукой. Аркадий не увидел удара — только услышал звук, похожий на удар колокола. Пластина разлетелась на куски, но не упала — осколки повисли в воздухе, будто время остановилось. Второй Скибиди издал звук — высокий, режущий, — и осколки рассыпались в пыль. Мелкую, серую, которая осела на пол бесшумно, как снег. — Впечатляет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, но он надеялся, что Эпштейн этого не заметит. — Это лишь малая часть, — ответил тот. — Настоящая мощь — в роевом интеллекте. Тысяча двести единиц, действующих как один организм. Ни одна армия мира не устоит. Ни Сикссевен, ни Форсевен, ни даже Сикснайн, если бы им вздумалось сопротивляться. — Вы говорите так, будто война уже закончена. — Война закончена, генерал. Осталось только подписать документы. — Эпштейн повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло то, что Аркадий не мог описать — не торжество, не гордость, а что-то более холодное. Удовлетворение архитектора, который смотрит на законченное здание. — Но вы, генерал, не для этого прилетели, верно? Вы хотите понять, откуда это берётся. Пойдёмте дальше.

***

Они покинули зал и углубились в коридоры. Аркадий заметил, что они идут не в ту сторону, откуда пришли. Коридоры становились уже, освещение — тусклее. Исчезли учёные в белых халатах, таблички с надписями. Только бетон, металл и редкие лампы под потолком, отбрасывающие длинные, дрожащие тени. — Куда мы идём? — спросил Аркадий, чувствуя, как напряжение нарастает. — Туда, где всё начинается, — ответил Эпштейн. — Не волнуйтесь, генерал. Я не собираюсь вас убивать. Это было бы… неэффективно. К тому же, вы нужны мне живым. Вы — голос разума в Совете. Если с вами что-то случится, они начнут задавать вопросы. А вопросы сейчас никому не нужны. — Даже вам? — Особенно мне. Они остановились перед стальной дверью без окон, с массивным замком и несколькими сенсорами. Эпштейн снова приложил ладонь, ввёл код и поднёс глаз к оптическому сканеру. Дверь открылась с шипением, выпустив струю холодного, стерильного воздуха. — Проект «Колыбель», — сказал Эпштейн. — Добро пожаловать в сердце моего мира. За дверью было темно. Аркадий сделал шаг, и зажëгся тусклый, зеленоватый свет. Он моргнул, привыкая к освещению, и увидел... Это был зал, похожий на тот, что они только что покинули, но меньше. В центре, в прозрачных капсулах, заполненных мутноватой жидкостью, стояли люди. Они были разного возраста и разной внешности. Мужчины и женщины, молодые и старые. Некоторые были в форме Сикссевена — Аркадий узнал полевую униформу, такую же, как у его солдат. Другие — в грязной гражданской одежде. Третьи — в белых больничных рубахах, с браслетами на запястьях, с номерами, вытатуированными на коже. Их глаза были закрыты, тела — неподвижны. К голове каждого тянулись тонкие трубки и провода, уходящие в потолок. — Что это? — спросил он несвоим голосом. — Материал, — просто ответил Эпштейн. — Скибиди не создаются из ничего, генерал Семь-Семь-Восемь. Они создаются из людей. Биомеханическая трансформация — сложный процесс, требующий доноров. Аркадий шагнул к ближайшей капсуле. Внутри, в зеленоватой полутьме, он увидел женщину сорока лет, с седыми прядями в тёмных волосах. На её лице не было боли — только пустота. — Кто она? — Вы хотите знать её имя? — Эпштейн подошёл к пульту и что-то нажал. — Она была учительницей в одном из пограничных городов. Её звали Елена. Она потеряла мужа в первый год войны. После этого она стала добровольцем в госпитале, потом… потом её дом разбомбили. Она осталась одна, без документов, без родных. Таких, как она, много. Их никто не ищет. Никто не вспомнит. — Вы превращаете живых людей в… — Я даю им новую цель, — перебил Эпштейн. — Посмотрите на неё, генерал. Что у неё было? Нищета, одиночество, смерть. Теперь же она - вечность. Она станет частью чего-то большего, чем её собственная жизнь. Она станет оружием, которое спасет тысячи других жизней. Разве это не жертва? Разве это не искупление? — Это убийство, — выдохнул Аркадий. — Вы убиваете их, чтобы сделать своими марионетками. — Я убиваю их, чтобы спасти вас, — спокойно ответил Эпштейн. — Каждый Скибиди — это один солдат, который не погибнет в окопах. Один отец, который вернётся к детям. Одна мать, которая не получит похоронку. Вы считаете это слишком высокой ценой? Или вы предпочли бы, чтобы ваши мальчики продолжали умирать за цифры, которые ничего не значат? Аркадий стоял перед капсулой, глядя на женщину, которая была когда-то Еленой. Он думал о своих солдатах, о тех, кого отправлял в атаку, зная, что многие не вернутся. О тех, чьи имена он помнил — и о тех, чьи имена уже стёрла память. — Сколько их? — спросил он, не оборачиваясь. — В этом зале — тридцать семь, — ответил Эпштейн. — Всего в комплексе — около трёхсот. Но это только начало. Когда проект выйдет на полную мощность, мы сможем производить до тысячи единиц в месяц. — Тысячу в месяц? — Аркадий повернулся к нему. — Откуда вы будете брать… материал? Эпштейн посмотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем удовлетворение. — Война даёт много материала, генерал. Беженцы, которых никто не считает. Пленные, которые числятся пропавшими без вести. Люди, которые просто… исчезают. В суматохе войны это легко. — Вы говорите о моих солдатах. — Я говорю о ресурсах. — Голос Эпштейна стал жёстче. — Вы хотите победить, генерал? Или вы хотите сохранить чистоту рук? Выберите что-то одно. Аркадий смотрел в холодные глаза Эпштейна. Всё его существо восставало против того, что он видел. Но в голове, на фоне кипящего гнева, работала холодная, военная логика. Он понял: это не главная лаборатория. Слишком мало. Слишком показательно. Тридцать семь капсул, три сотни в комплексе — это цифры, которые Эпштейн хотел, чтобы он знал. Это был ответ на его сомнения, призванный шокировать, сломать, заставить замолчать. Но настоящие масштабы скрывались где-то ещё. Возможно, там, где Эпштейн сотрудничал с Сикснайн, в лабораториях, о которых он говорил вскользь, как о чём-то само собой разумеющемся. — Я увидел достаточно, — сказал Аркадий, беря себя в руки. — Благодарю за экскурсию. Эпштейн внимательно посмотрел на него. На мгновение Аркадию показалось, что тот читает его мысли — знает, что генерал не сломлен, что он уже ищет слабые места, уже планирует следующий шаг. Но потом лицо советника снова стало безмятежным. — Я рад, что вы смогли убедиться, генерал. Мы работаем на благо Сикссевена. И, надеюсь, теперь вы будете с нами. — Я всегда буду с Сикссевеном, — ответил Аркадий. — Вопрос в том, с кем вы.

***

Обратный путь прошёл в молчании. Аркадий смотрел в иллюминатор на проплывающие горы, но не видел их. Перед глазами стояли капсулы, люди в них, их пустые, мëртвые лица. Сколько таких? — думал он. — Сколько людей исчезло за три года войны, и мы списали их на боевые потери, на обстрелы, на случайности? Он вспомнил сводки, которые подписывал каждую неделю. «Пропал без вести». Таких было слишком много, и он никогда не задумывался, что это может значить. — Вы молчите, генерал, — нарушил тишину Эпштейн. — Я понимаю. Увиденное требует осмысления. — Вы ждали, что я начну кричать? — спросил Аркадий, не оборачиваясь. — Я ждал, что вы начнёте понимать. — Я понял одно, — Аркадий повернулся к нему. — Вы строите мир, в котором люди — просто расходный материал. Такие же, как патроны или снаряды. — А разве сейчас иначе, господин Семь-Семь-Восемь? — Эпштейн наклонил голову, словно искренне удивляясь. — Разве вы, генерал, не отправляете их на смерть, не зная даже имён? Разве вы не подписываете приказы, под которыми гибнут тысячи, и спите спокойно? Я, по крайней мере, честен в своей жестокости. Вы же обряжаете её в мундир и называете долгом. Аркадий хотел ответить, но слова застряли в горле. Странное, жгучее чувство поднималось в груди, отзываясь на слова советника. — Разница есть, — сказал он наконец. — Я несу ответственность. Я знаю, что мои приказы убивают, и я готов ответить за них. А вы прячетесь за цифрами, за лабораториями, за нейтральными территориями. Вы не воюете. Вы просто… торгуете. — Торговля — это тоже война, — улыбнулся Эпштейн. Самолёт пошёл на посадку. В иллюминаторе показался Семь-Семь-Град — всё такой же квадратный и спокойный. Аркадий смотрел на свой город и чувствовал, как между ним и этим городом вырастает стена. Он знал то, чего не знали другие. Когда они вышли на лётное поле, Аркадий остановился. — Господин Эпштейн, — сказал он. — Вы показали мне лабораторию «Колыбель». Но я же не дурак. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что настоящие масштабы проекта скрыты не здесь. Вы говорили о Сикснайн, о других центрах. Я хочу знать о них. Эпштейн посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы любопытны, генерал. Это хорошо. Но есть вещи, которые даже вам лучше не знать. По крайней мере, пока. — Я командующий фронтом. Я должен знать всё, что касается войны. — Войны, которую вы ведёте, — поправил Эпштейн. — А есть войны, которые ведутся в других местах. Вам не обязательно о них знать. Доверьтесь мне. — Я не доверяю вам, — сказал Аркадий прямо. Эпштейн просто кивнул в ответ. — Это разумно, генерал. Он развернулся и пошёл к самолёту, оставив Аркадия на лётном поле. Мужчина смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть, которую нельзя было сбросить. А машина уже ждала его у выхода. Капитан Михаил сидел на переднем сиденье, и когда Аркадий сел сзади, он с тревогой посмотрел на него. — Господин генерал, вы в порядке? — В порядке, капитан. Ведите в штаб. Машина тронулась. Аркадий откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Но в памяти всë ещë всплывало тридцать семь лиц, застывших в вечном сне. — Капитан, — сказал он, не открывая глаз. — Есть новости от полковника Ильи? — Так точно. Он просил передать, что… — Михаил запнулся. — Что ваш конверт доставлен адресату. И что ответ ожидается в ближайшие дни. Аркадий открыл глаза. Значит, капитан Зигфрид получил его письмо. Теперь на той стороне был теперь человек, который знал то же, что и он, и понимал, что война вышла из под контроля. — Хорошо, — сказал он. — Передайте полковнику, чтобы готовил группу для дальней разведки. Мне нужны данные о лабораториях Сикснайн. — Сикснайн? — Михаил удивился. — Но они же нейтралы. — Никто не нейтрален, капитан. В этой войне нейтральных нет. Есть только те, кто воюет открыто, и те, кто делает это из тени. Машина въехала в город. За окнами проплывали улицы, люди, дома. Мир, который не знал того, что знал он, который считал, что война идёт за порядок, за правду. Аркадий смотрел на этот мир и чувствовал, что скоро он изменится. Скоро Скибиди выйдут из своих лабораторий, и тогда никто уже не будет думать о 67 или 47. — Быстрее, капитан, — сказал он. — У нас мало времени. Машина прибавила ходу, и Семь-Семь-Град остался позади. Впереди был штаб, карты, война. И человек на той стороне реки, который, возможно, был последней надеждой.