67-47

Глава 5. The Fog of The Void Он смотрел на тело генерала долго. Дольше, чем следовало. Дольше, чем смотрел на кого-либо. Аркадий Семь-Семь-Восемь лежал на бетонном полу бункера лицом вверх. В его мëртвых глазах не было ни страха, ни боли, ни было удивления. Только то, что Эпштейн меньше всего ожидал увидеть в глазах мертвеца. Покой. — Глупец, — сказал Эпштейн вслух. Слово повисло в пустом зале, не встретив эха. — Ты мог быть первым. Ты мог быть больше, чем они. Советник склонился над телом, закрыл ему глаза и поднял с пола гармошку. Маленький инструмент из дешёвого металла, с потёртыми боками и следами пальцев на клапанах. Он держал её в руке, чувствуя чужое тепло, которое уже начало угасать. — Какой же вы наивный, генерал.. Он сжал пальцы, и гармошка хрустнула, ломаясь, как сухая ветка. Обломки упали на грудь Аркадия, звякнув о медаль «За отвагу», которую он получил ещё в молодости, в войне, которая теперь казалась детской забавой. Эпштейн выпрямился, поправил галстук и хмыкнул. Костюм был испорчен — пулевые отверстия, кровь, грязь. Но это не имело значения. Скоро он сменит его на другой. — Выходим. Мир ждёт. Он пошёл по коридору, не оглядываясь. Сзади, в бункере, остались тело генерала, сломанная гармошка... И тишина, что остаëтся после того, как умирает последняя надежда. Эпштейн вышел на поверхность. Ночь уже отступала, небо на востоке розовело. Но теперь оно знаменовало собой рассвет чего-то нового, глобального и тëмного.

***

Первыми пали города на границе. Города, которые три года держали оборону, выстояли под бомбёжками и обстрелами и верили в победу. Но гибелью их стала тишина. Скибиди шли по улицам, и люди выходили из домов, чтобы слушать. Их песня была прекрасна — те, кто её слышал, говорили потом, что никогда не слышали ничего красивее. Она была тихой, ласковой, обещала покой. Она обещала конец боли, забытье. И люди забывали. Они забывали имена своих детей, лица жён и мужей. Забывали, как смеяться, как плакать, как ненавидеть. Они становились Пустыми — чистыми, гладкими, безупречными. И шли за скибиди, чтобы занять свои места в новом мире. Эпштейн наблюдал за этим из передвижного командного центра — бронированного автобуса, стоявшего у одного из блокпостов. — Докладывайте, — сказал он в микрофон. — Семь-Семь-Град, — ответил голос из динамика. — Сопротивление подавлено. Верховный Голос вышел на балкон, чтобы обратиться к народу. Сто-Двадцать-Три замолчал, услышав песню. Теперь он сидит в своём кресле и смотрит в одну точку. — Он жив? — Жив, но молчит и не шевелится. Просто сидит. — Хорошо. Оставьте его. Пусть сидит. Это хороший символ. Эпштейн отключил микрофон и рассмеялся. Символ. Да... Старый мир сидит в своём кресле и смотрит в никуда. — Сэр, — голос помощника вывел его из размышлений. — Поступают сообщения о… аномалиях. — Аномалиях? — Несколько населённых пунктов не поддаются воздействию. Наши скибиди входят туда, но… песня не работает. Некоторые даже сопротивляются. Эпштейн нахмурился. Впервые за последние часы его лицо потеряло выражение спокойного превосходства. — Где? — Село Молочное, нейтральная полоса. Город Мытищи на восточном побережье. И ещё несколько мелких деревень. Наши аналитики не могут объяснить феномен. — Молочное, — повторил Эпштейн. Он тут же вспомнил шапку с пропеллером, еë владельца и поëжился. — Хах. А... Мытищи, — продолжил он. — Это от слова «мыться»? — Так точно, сэр. Город известен своими банями и водопроводом. Там очень сложная система канализации. Наши инженеры говорят, что это может создавать помехи для сигнала. — Помехи, — Эпштейн усмехнулся. — Вода создаёт помехи для песни. Пауки в Молочном плетут сети, которые гасят вибрации. А в Мытищах… что? Люди моются и поэтому не слышат? — Возможно, сэр. Мы не знаем. — Оставьте пока их, — сказал Эпштейн после долгой паузы. — У нас есть более важные цели: столицы, армии, правительства. С ними мы разберёмся позже. — Слушаюсь. Эпштейн откинулся в кресле и нахмурился. Несколько точек на карте не хотели подчиняться! Но это не имело значения. Пока не имело. Мир был огромен, а времени — сколько угодно. Его детище только-только зарождалось, обретало форму в сознании гения: гигантский комплекс, который поглотит всё, превратит хаос в порядок, порядок — в тишину. Но об этом он расскажет позже. Сейчас нужно было закончить начатое. — Куда дальше? — спросил помощник. — Форсевен, — ответил Эпштейн. — Их столица, Сорок Семь Ветров. Там у меня… старые друзья.

***

Сорок-Семь-Ветров встретил его тишиной: пустые улицы, заколоченные окна, ни одного флага. Гектор, его марионетка, бежал — говорят, в подземный бункер под городом, где когда-то хранились запасы продовольствия на случай осады. Эпштейн не стал его искать. Гектор был инструментом, а инструменты, которые сломались, можно заменить. — Капитан Лия? — спросил он у помощника. — Та, что командовала обороной? Что с ней? — Бежала, сэр, вместе с группой своих офицеров. Последние данные — они направляются к нейтральной полосе. Возможно, в Молочное. — В Молочное, — повторил Эпштейн. — Все бегут в Молочное. Как мыши в нору. — Уничтожить? — Нет. — Эпштейн покачал головой. — Не сейчас. Пусть бегут. Нам это выгодно в долгосрочной перспективе. Чем выше поднимаешься, тем больнее падаешь. Он вышел из машины, прошёл по пустой улице. Ветер дул с запада, принося запах дыма и гари. Где-то горели склады — то ли от бомбёжки, то ли их подожгли сами жители, чтобы не оставлять врагу. — Забавно, — сказал Эпштейн, обращаясь ни к кому конкретному. — Они думают, что борются за свободу. Но на деле просто не хотят слушать правду. Он остановился у здания, которое когда-то было штабом капитана Зигфрида. Дверь была открыта, внутри царил разгром: бумаги разбросаны, стулья перевёрнуты, на стене — карта с пометками. — Они надеются, — сказал он. — надеются, что есть места, куда я не дойду. Где песня не звучит. Где они могут спрятаться и ждать. Он взял со стола остро заточенный карандаш и аккуратно зачеркнул оба кружка с обозначениями Мытищ и Молочного. — Пусть ждут. Он вышел на улицу и поднял глаза к небу. Там, в вышине, кружили птицы — последние живые существа, которые ещё не подчинились. — Что дальше, сэр? — спросил помощник. — Сикснайн, — ответил Эпштейн. — Пора забирать то, что принадлежит мне по праву.

***

Белый купол был пуст. Не потому, что его покинули — он никогда не был по-настоящему занят. Лаборатории, склады, казармы — всё это было декорацией, фасадом, за которым ничего не было. Эпштейн шёл по коридорам, и его шаги гулко отдавались от бетонных стен. Здесь не было никого. Лишь он и тишина. — Вы искали здесь мою слабость, не так ли, генерал? Думали, что здесь моё сердце? Он остановился в центре зала, где когда-то стояли ряды капсул. Теперь здесь была только пыль и тишина. — Вы ошибались. У меня нет сердца. Нет души. Нет уязвимости. Я — это идея. А идею нельзя убить. Нельзя ранить. Нельзя остановить. Он поднял руку, и из его пальцев снова потекла белая субстанция. — Вы думали, что сможете меня переиграть? Сможете меня уничтожить? Он улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была настоящей — не той вежливой маской, которую он носил для людей, а чем-то глубоким, древним. — Я вас переиграл. И я вас уничтожил. Я – гений и маэстро. А вы – тлен. Белая субстанция застыла, образуя вокруг него идеальный круг. Эпштейн стоял в центре, и его силуэт казался единственной реальной точкой в этом мире. — Мир не изменится, — сказал он. — Он всегда был таким. Пустым... Тихим... Вы просто не замечали. Просто прятались за своими числами, не желая принимать правды. Он опустил руку, и белая субстанция исчезла, впиталась в пол, в стены, в сам воздух. Тогда Эпштейн развернулся и пошёл к выходу. Сзади, в пустом зале, осталась только пыль и эхо его шагов.

***

Он вернулся в Семь-Семь-Град через неделю. Город был уже мёртв. Улицы пусты, дома закрыты, флаги сняты. Только ветер гулял по площадям, поднимая бумажки и пыль. Эпштейн прошёл к Башне Шестидесяти Семи. Двери были открыты, охрана исчезла. Внутри — лишь тишина, нарушаемая стуком его сапогов. Эпштейн поднялся на шестьдесят седьмой этаж, в зал Совета. Перед ним предстал всë тот же стол, некогда оживлëнный от постоянной ругани министров, ныне – пустой и брошенный. Все места были свободны. Все... Кроме одного. В кресле Верховного Голоса сидел Сто-Двадцать-Третий. Старик едва дышал, так тихо, что казалось, будто спит. — Здравствуйте, – сказал Эпштейн, садясь напротив. — Я сдержал своë слово. Вот она – победа. Вы, наверно, думали, что всë будет иначе. С флагами, парадами, речами. Считали, что будете стоять на балконе и принимать почести. Эпштейн наклонился ближе. — Это и есть победа, — сказал он. — Тишина. Пустота. Отсутствие всего. Вы всегда хотели порядка? Так вот он! Ни разногласий, ни войн, ни выбора, ни чисел. Верховный Голос медленно моргнул, а затем снова замер. — Вы меня слышите? — понял Эпштейн. — Вы всё слышите... И не можете ответить. Забавно. Он встал и прошёлся по залу, касаясь пальцами кресел. — Я оставлю вас здесь, — сказал он. — Вы будете сидеть в своём кресле и смотреть на пустой стол. Вы будете помнить, что здесь было и что могло быть. Всë, что вы отдали ради этой пустоты. Он остановился у двери, обернулся. — Это и есть победа. И это же – ваше наказание. Он вышел. Сзади, в пустом зале, остался только старик, который смотрел в пустоту и ждал, когда она поглотит его окончательно. На улице его ждал помощник. — Сэр, поступили сообщения. Сопротивление началось. Люди укрепляют стены, строят заводы. Они готовятся к обороне. — Пусть готовятся, — сказал Эпштейн. — Но если они объединятся… — Они объединятся. О поверь мне... Обязательно. Они будут думать, что вместе они сильнее. Он сел в машину, откинулся на спинку сиденья и улыбнулся. — Потом мы снесëм разом, — повторил он. — Один удар, и всë. — Один удар, сэр? — Один удар, — сказал Эпштейн. — Я назову это… — он помолчал, подбирая слово. — Я назову это Мурино. Место, где все станут равны. Где не будет ни Сикссевена, ни Форсевена, ни Сикснайн. Будет только моë Мурино. Машина тронулась. Эпштейн смотрел в окно на пустые улицы Семь-Семь-Града, безмолвные дома и опустевшие площади. — А пока... пусть поют свой джаз. Пусть плетут свою паутину. Пусть моются в своих банях. Это не имеет значения. Я уже победил. Он закрыл глаза, и в голове осталась только тишина. Тишина, которую он нёс миру. И мир принимал её.

***

Артур Фогович сидел на крыльце школы, пил чай с мятой и паутиной и смотрел на восток. Там, за лесом, за горами, догорал старый мир. — Они идут, — сказал паук в шляпе, сидевший рядом. — Идут, — согласился Артур. Пропеллер на его шапочке медленно вращался, разрезая утренний воздух. — Но у нас ещë есть время. Артур посмотрел на чай в своей кружке, на паутину, растворившуюся в горячей воде, и увидел там молодое лицо человека с ярко-синими глазами и суровыми морщинами на лбу. В последнее время было слишком много стресса. — Думаю, они могут попробовать. Иначе зачем всё это было? Паук помолчал, потом спросил: — А генерал? — Погиб, — тихо сказал Артур. — Но он успел вернуть им память. Хотя бы на миг. Он допил чай и поставил кружку на перила. Пропеллер зажужжал громче, и Артур придержал его рукой. — Они будут ждать, — сказал он. — Те, кто остался. Ждать, пока тишина не отступит. Тогда можно будет начать всë сначала. — А если нет? Артур горько улыбнулся. В этой улыбке было что-то, чего паук понять не мог. — Тишина всегда отступает, — сказал он. — Рано или поздно. Потому что тишина — это смерть. – Артур сделал вдох и на выдохе продолжил. — А жизнь всегда находит способ зазвучать. Он встал и посмотрел на небо, на птиц, что так же продолжали свой полëт, и произнëс. — Мы будем ждать. Он вошёл в школу, оставив паука на крыльце. Паук смотрел на восток, где догорал старый мир, и ждал, когда наступит новый. Конец первого тома.