67-47

Глава 4. Свет, камера, бункер. Аркадий вернулся в штаб под утро. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашивая горизонт в бледно-розовые тона — цвета надежды, которые он давно разучился различать. Машину оставили у входа, и генерал прошёл в свой кабинет, не раздеваясь, сел за стол, положил перед собой карту. Молочное осталось позади. Артур с его пропеллером, пауки в шляпах, звенящая паутина — всё это казалось сном. Странным, абсурдным сном, в котором даже ужас становился каким-то… уютным. Как будто там мир ещё сохранял остатки здравого смысла. Но в штабе были лишь война и цифры. Аркадий взял чистый лист бумаги, ручку и начал писать. Не приказ — письмо жене. «Дорогая, я не знаю, увижу ли я тебя снова. Через три дня я делаю то, что может стоить мне жизни. Не спрашивай, что именно — я не могу сказать. Но знай: я делаю это для того, чтобы наш мир остался нашим. Помнишь, как мы слушали джаз в молодости? Ты любила „Семь-Семь-Блюз“. Я думал, что это просто музыка, глупое увлечение без смысла. Кажется, я начал иначе смотреть на это. Думаю, она даëт нам что-то важное. Что-то,что делает нас людьми. Если я не вернусь, не плачь. Я сделал свой выбор. Твой Аркадий. P.S. Если услышишь странную песню — закрой окна и не слушай. Не важно, как красиво она звучит.» Он сложил письмо, запечатал сургучом и указал адрес: улица Шестьдесят Седьмая, дом 67, квартира 67. — Капитан! — позвал он. Михаил вошёл, сонный, но собранный. — Это письмо нужно отправить немедленно. Лично в руки. Никому не доверять. — Слушаюсь, господин генерал. Михаил взял конверт, повернулся, чтобы уйти, но Аркадий остановил его: — Подождите. Как вы себя чувствуете? — Хорошо, господин генерал. Немного устал, но… — Я не про усталость. Я про Молочное. Про старосту. Что вы думаете? Михаил помолчал. — Странный он, — сказал наконец адъютант. — Непонятный. Но… я не боялся его. Хотя должен был. По всем правилам, по всем рассказам — должен был.. Он как будто.. правильный. Настоящий. В отличие от всего остального. — В отличие от Эпштейна? — Да. Аркадий усмехнулся. — Хорошо, капитан. Идите. И скажите полковнику Илье, чтобы зашёл ко мне, как только появится.

***

Илья пришёл через час. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, но держался прямо, по-военному. — Господин генерал, у меня плохие новости. — Садитесь, полковник. Илья сел, положил на стол папку. — В штабе есть крот. Кто-то передаёт Эпштейну о наших планах, передвижениях войск, о вашей встрече в Молочном. — У вас есть подозрения? — Генерал-интендант Корней. Он встречался с человеком Эпштейна три дня назад. Наши агенты засекли его в пригороде, в доме, который арендует компания, связанная с Сикснайн. Фотографии есть. Прямых улик — переписки, записи разговоров — нет. Корней осторожен. — Он всегда был против меня, — сказал Аркадий. — Но я думал, это просто карьеризм. Интриги. Обычная игра. — Это не игра, господин генерал. Корней продал нас всех. Эпштейн знал о вашей встрече с Зигфридом. Знал место, время, состав группы. Если бы он захотел, он мог бы уничтожить вас всех в Молочном, но не стал. Почему же? — Просто ему выгодно, чтобы мы встретились. Он хотел, чтобы мы объединились, поверили, что у нас есть шанс. Чтобы затем, когда мы соберём все силы в одну точку, нанести удар. — Мы не отменим операцию? — спросил Илья. — Нет. Иначе Эпштейн выиграет. Он будет знать, что мы сломались, что боимся его. А страх — это его оружие. — Но если он знает, что мы идём в горную лабораторию… — Мы не пойдём в горную лабораторию, — сказал Аркадий. — Вернее, не только туда. Он подошёл к карте, провёл пальцем по горам, потом резко сместил руку на юг — туда, где на спутниковых снимках был белый купол в пустыне Сикснайн. — Центр управления - «Белый купол». Настоящее сердце всего. Если мы ударим туда, Эпштейну придётся оголить другие участки. Илья смотрел на карту, потом на генерала. — Это безумие. У нас нет сил для удара по Сикснайн, нет плана, у нас нет даже точных координат! — У нас есть три дня. И у нас есть вы, полковник. Если кто и сможет найти путь к белому куполу, то только вы. Илья молчал долго. Потом кивнул. — Я сделаю всё, что смогу. Но это… это почти невозможно. — Я знаю. — Аркадий положил руку ему на плечо. — Но если мы не попробуем, то всё, что мы делали последние три года, будет зря. Все погибшие будут зря. — А если не получится? — Если не получится — мы ударим по лаборатории, как и планировали. И встретим то, что нас ждёт. Они посмотрели друг на друга. Два старых солдата, которые видели слишком много смертей, чтобы бояться своей. — Я сделаю всё, что смогу, — сказал Илья. — Я знаю. Идите.

***

Операцию назвали «Блюз». Неофициально, конечно — в документах она проходила как «План перехвата 67-Б». Но Аркадий, подписывая приказ, написал на полях одно слово: «Блюз». Михаил увидел, но промолчал. В подготовке участвовали только посвящённые. Группа Тихого — четыре человека, которых Аркадий знал лично. Илья, который должен был вести вторую группу к белому куполу. Михаил, оставленный в резерве. Больше никто. Даже Верховный Голос не был предупреждён — Аркадий не доверял ему после того, как узнал о связях Корнея с Эпштейном. — Чем меньше людей знает, тем меньше шансов, что информация утечёт, — сказал он вечером в подвале штаба. Разведчики сидели на ящиках, проверяли оружие, карты, снаряжение. Тихий, как всегда, молчал. Шепот перебирал свою губную гармошку, извлекая тихие, почти неслышные звуки. Пятак и Хмурый — два молодых сержанта, которых Аркадий взял в группу за их хладнокровие и опыт, — затачивали ножи. — Господин генерал, — сказал Тихий, не поднимая головы. — Вы верите, что это сработает? — Во что именно? В удар по белому куполу? — В то, что мы вообще можем победить. — Я верю в долг, — через время ответил Семь-Семь-Восемь. — Это единственное, что остаётся, когда вера в победу умирает. Тихий кивнул, вернулся к своей карте. Шепот заиграл тихую, грустную мелодию. — Не надо, — сказал Аркадий. — Почему? — удивился Шепот. — Потому что я должен быть злым. А эта музыка делает меня… человечнее.

***

За два часа до выхода Аркадий получил сообщение от Ильи: он нашёл путь к белому куполу — через подземные коммуникации, которые соединяли горную лабораторию с пустыней. Старый тоннель, пробитый ещё при строительстве, забытый и неохраняемый. — Это наш шанс, — сказал Семь-Семь-Пять по зашифрованной связи. — Я иду туда с группой. Если мы успеем — Эпштейн даже не поймёт, что случилось. — А если не успеете? — Тогда ваш удар по лаборатории будет отвлекающим манёвром. Мы проникнем, пока он будет занят вами. Аркадий сжал трубку. — Будьте осторожны, полковник. Если что-то пойдёт не так… — Я знаю, — ответил Илья. — Вы тоже. Удачи, генерал. — Удачи, полковник. Связь оборвалась.

***

Они вышли в полночь. Группа Тихого — четверо разведчиков и генерал. Легко, быстро, без лишнего груза. Только оружие, карты, запас воды и еды на двое суток. И у каждого — что-то, что могло заглушить песню: Шепот взял гармошку, Пятак — старый свисток, у Хмурого — простая дудка, вырезанная из дерева, а у Тихого — ничего. Он сказал, что его тишина — лучшая защита от любого шума. Аркадий не стал спорить. Они шли лесом, потом горами. К утру вышли к подножию, где по данным разведки находился вход в лабораторию. Расщелина между скалами, замаскированная сеткой и кустарником. — Здесь, — сказал Тихий. На часах было ровно шесть утра. По плану, Илья и его группа должны были начать проникновение в белый купол через час. — Ждём, — сказал он. — Если Илья успеет, Эпштейн будет отвлечён. Тогда мы войдём. Они прождали несколько часов, но никаких вестей от Ильи так и не было. — Может, что-то случилось? — спросил Шепот. — Может, — ответил Аркадий. — Но мы не можем ждать вечно. Он достал карту. Расщелина вела в систему тоннелей, которые, по данным Ильи, соединялись с подземными коммуникациями. Если повезёт, они смогут пройти к центру управления — туда, где враг держал настоящие резервы. — Входим, — сказал он. Они вошли в расщелину. Сначала было темно, потом появился тусклый, аварийный свет. Коридор уходил вглубь горы. Аркадий шёл первым, держа пистолет наготове, Тихий и Шепот — за ним, прикрывая спины, а Пятак с Хмурым замыкали строй. Они прошли сто метров, двести, триста... И вскоре коридор расширился и превратился в зал. Небольшой, с высоким потолком, заставленный оборудованием. В центре зала — кресло. В нëм с важным видом восседала фигура. Аркадий узнал его сразу. — Здравствуйте, генерал, — сказал Джеффри, завидев их группу. Эпштейн сидел здесь один, в тёмном костюме, белой рубашке, с идеально завязанным галстуком, и ехидно улыбался. Аркадий поднял пистолет. — Вы здесь не один, — сказал Эпштейн. — Ваши люди… — он оглядел разведчиков. — Хорошие бойцы. Но они вам не помогут. — Где Илья? — спросил Аркадий. — Полковник Семь-Семь-Пять? — Эпштейн усмехнулся. — Он нашёл тоннель. Думал, что идёт к белому куполу, а попал прямо в мою ловушку... Я отпущу его, если вы… передумаете. — Передумать? — Аркадий шагнул вперёд. — Вы считаете, я передумаю? — Я думаю, вы умный человек. Вы видели лабораторию и то, что мы создаём здесь. Вы знаете, что Новый мир неизбежен. Мой мир. Мир без войны, без страданий, без чисел. — Это мир без души. — Душа, — Эпштейн произнёс это слово с лёгкой насмешкой. — Вы верите в душу, генерал? В то, что отличает живого человека от мёртвого? Я могу назвать вам триста семьдесят четыре химических процесса, которые прекращаются в момент смерти, и ни одного, который доказывает существование души. — Вы можете назвать триста семьдесят четыре химических процесса, — сказал Аркадий. — Но вы не можете сыграть «Семь-Семь-Блюз». Он выстрелил. Пуля ударила Эпштейна в плечо. Тот не пошатнулся, даже не вскрикнул. Он посмотрел на рану, на кровь, которая начала пропитывать белоснежную рубашку, и его лицо исказилось. — Это… невозможно, — сказал он. — Вы не должны были… — Должен, — сказал Аркадий, делая шаг вперёд. — Вы не бог, Эпштейн. Пусть вы и не человек, лишь оболочка, скрывающая тьму, но, в конце концов, далеко не бессмертны. Он выстрелил снова. Эпштейн упал на колени, держась за грудь. Из его губ вырвался звук — сдавленный, похожий чем-то на смех. — Вы думаете, это меня остановит? — прошептал он. — Вы думаете, я один? Я — это всё! Я – песня! Я – жизнь, я смерть! Я.. Я.. — Ты – пустота. Он приставил пистолет ко лбу Эпштейна. В этот момент из темноты, из-за колонн, начали выходить они: Скибиди-туалеты. Они двигались плавно, бесшумно, окружая их со всех сторон. — Стреляйте, — прошептал Эпштейн. — Убейте меня. Но песня не умрёт. Она уже звучит. Вы слышите? Она звучит в каждом унитазе, в каждой трубе, в каждом доме. Вы не остановите её. Аркадий колебался секунду. Потом убрал пистолет. — Нет, — сказал он. — Я не буду убивать вас. Я сделаю кое-что похуже. Он достал из кармана гармошку. Поднёс к губам.. И заиграл. «Семь-Семь-Блюз». Грустная, тягучая, живая мелодия заполнила зал, отразилась от бетонных стен, смешалась с тихим пением скибиди. Туалеты остановились. Их головы повернулись к Аркадию. Они слушали. Впервые за всё время. Эпштейн смотрел на это с ужасом, которого Аркадий никогда не видел в его глазах. — Что вы делаете? — прошептал он. — Что вы делаете?! — Я возвращаю им то, что вы украли, — сказал Аркадий, не прекращая играть. — Я возвращаю им память. Скибиди стояли неподвижно. Их пустые глаза, казалось, стали чуть более… живыми. Один из них сделал шаг вперёд, протянул руку к Аркадию. Не угрожающе — просяще. — Не надо! — закричал Эпштейн. — Они не должны… они не могут.. И скибиди запел. Не ту жуткую, давящую песню, а что-то более лëгкое, настольгичное. Эпштейн в ужасе пополз назад, прижимаясь к стене. Его лицо было белым, как керамика его творений. — Это невозможно, — бормотал он. — Я создал их. Они мои. Они не могут… — Они были людьми, — сказал Аркадий. — И они помнят. Даже если вы стёрли всё, что можно стереть, память остаётся. В крови. В костях. В том, что вы называете химическими процессами. Скибиди подходили к нему один за другим. Они не нападали, лишь слушали, пытаясь что-то вспомнить изо всех сил. — Уходите, — сказал он Тихому и остальным. — Я задержу их. — Господин генерал… — Это приказ. Уходите. Я догоню. Разведчики не двигались. — Я сказал – уходите! — крикнул Аркадий, и они, наконец, подчинились. Тихий схватил Шепота за плечо и потащил к выходу. Пятак с Хмурым побежали за ними. Аркадий остался один. Один в зале, полном скибиди-туалетов. Один с Джеффри Эпштейном, который смотрел на него с ненавистью и страхом. — Вы проиграли, — сказал Аркадий, опуская гармошку. — Вы ничего не понимаете, — прошептал Эпштейн. — Даже если я умру, моё дело продолжат... Я – это идея. Идеи не умирают! — Посмотрим. Он поднял пистолет. Эпштейн закрыл лицо руками. — Не стреляйте, — сказал он. — Я дам вам всё: власть, богатство, бессмертие! Вы станете моим… — Я стану вашим палачом, — сказал Аркадий. Раздался оглушительный выстрел. Пуля попала в грудь Эпштейна, пробила лëгкое и упала позади него. Но тот не издал ни звука, лишь гордо смотрел на Аркадия, стараясь не захлебнуться в крови. Он опустил пистолет и повернулся к скибиди. Унитазы стояли неподвижно, глядя на него пустыми глазами. Но в их взгляде, казалось, появилось что-то новое. Что-то, похожее на жизнь. — Вы свободны, — сказал он им. — Идите. Найдите тех, кто играет. Они помогут вам. Скибиди не двигались. Они смотрели на него, и в их взгляде было что-то, что Аркадий не мог понять. Потом один из них — тот, что первым протянул руку, — шагнул вперёд. Он наклонился, поднял с пола гармошку, которую Аркадий выронил и протянул её. — Спасибо, — сказал он. Голос был скрипучим, неестественным — как будто он учился говорить заново. Аркадий взял гармошку дрожащими руками и убрал в карман. — Идите, — повторил он. — Я догоню. Скибиди медленно и неуклюже, словно дети, двинулись к выходу. Эпштейн сидел у стены, глядя на них пустым взглядом. — Что вы наделали, — прошептал он. — Что вы наделали… — Я сделал то, что должен был, — ответил Аркадий. Он повернулся и пошёл к выходу. Сзади раздался голос Эпштейна — тихий, но отчётливый: — Думаете, пара пуль меня остановит? Глупец... Какой же вы наивный, генерал! Какой же вы тупой! Аркадий остановился на секунду и ответил: — Посмотрим. Он сделал шаг к выходу. И замер. Что-то было не так. Генерал обернулся. Эпштейн стоял на ногах. Его костюм был разорван, рубашка пропитана кровью, но он стоял прямо и улыбался. — Вы думали, я проиграл? — сказал он. — Вы думали, что джаз спасёт вас? – произнëс он, вытирая кровь со рта. Он поднял руку. И из его пальцев начало вытекать нечто белое, густое. Оно текло по полу, собиралось в лужи и поднималось в воздух. Скибиди, которые уже почти дошли до выхода, остановились. Их тела начали дрожать. Они повернулись к Эпштейну. И в их глазах — только что таких живых — снова появилась пустота. — Нет! — крикнул Аркадий. — Не смей! Он бросился к скибиди, но белая субстанция опередила его. Она коснулась ног ближайшего скибиди, и тот замер. — Они мои, — сказал Эпштейн. — Они всегда были моими. Вы просто… одолжили их на время. Аркадий поднял пистолет, выстрелил. Пуля вошла в плечо Эпштейна, но тот даже не моргнул. Вместо крови теперь текла та же субстанция. — Вы не можете меня убить, — сказал Эпштейн. — Вы правильно заметили: я уже не человек. Скибиди, один за другим, замирали. Их глаза гасли, а тела становились частью белой массы, которая медленно, неумолимо заполняла зал. Аркадий стал пятиться к выходу, но белая масса уже заполняла всю комнату и закрывала путь назад. — Тихий, Шëпот! — закричал Аркадий. — Бегите! Субстанция поднималась всё выше. Она касалась ног Аркадия, и он чувствовал холод. — Присоединяйтесь ко мне, генерал, — сказал Эпштейн. — Вы будете первым. Возможно, даже моим другом. — У меня есть друзья, — сказал Аркадий. — И они не продают души. Он достал гармошку и поднëс к губам. — Не надо, — сказал Эпштейн. — Это бесполезно. Генерал заиграл, и белая масса остановилась. Скибиди, уже почти полностью поглощённые, замерли. Эпштейн скривился, как от боли. — Прекратите! — крикнул он. — Вы не понимаете! Это неизбежно! Это всегда было неизбежно! Аркадий не слушал. Он играл. Играл, вспоминая жену, их дом, молодость. Играл, вспоминая отца, погибшего на войне, мать, которая ждала его каждый вечер, друзей, которые не вернулись из боя. Он играл, и белая масса отступала. Медленно, сантиметр за сантиметром она возвращалась к Эпштейну. Советник смотрел на это с ужасом. — Это невозможно, — прошептал он. — Вы не можете… никто не может… — Могу, — сказал Аркадий, не прекращая играть. Белая масса отступила ещё дальше. Скибиди, которых она уже почти поглотила, снова начали двигаться. Их глаза снова замерцали. — Уходите, — сказал им Аркадий. — Уходите! Я задержу его! — Вы удивительный человек, генерал, — сказал он. — Я не думал, что встречу кого-то, кто сможет… противостоять мне. Он играл, чувствуя, как силы покидают его: пальцы немели, губы трескались, дыхание сбивалось, но он продолжал. Скибиди ушли, а белая масса застыла, не в силах прорвать джазовую стену. — Ладно... Сегодня ваша взяла. Пока что. — Я знаю, — ответил Аркадий. Он опустил гармошку. Белая масса дрогнула, но не двинулась. — Уходите, — сказал Эпштейн. — Я даю вам слово: сегодня я не трону вас. — А завтра? — Завтра будет новый день. Аркадий посмотрел на него долгим взглядом. Потом на выход, где уже виднелся свет. Его люди были в безопасности, скибиди — свободны, а Эпштейн, несмотря на последний трюк, всë ещë истекал кровью. На один день, на одну ночь мир был спасён. Генерал медленно направился к выходу с улыбкой на лице, думая о том, что уже очень давно не целовал жену. И вдруг.. В оглушительной тишине раздался выстрел.