PurPose

      Он проснулся от того, что язык прилип к нёбу. Это было первое ощущение — сухость, такая абсолютная, будто внутри у него раскалённая пустыня, в которой не было ничего живого. Он попытался сглотнуть — не получилось. Горло саднило, как будто он проглотил наждачную бумагу, и каждое движение, даже такое маленькое, отдавалось тупой, пульсирующей болью где-то в затылке.       Он лежал на спине, и комната медленно вращалась вокруг него. Не быстро, не так, как вчера в клубе, когда свет резал глаза, а музыка била по ушам. Медленно. Тяжело. Как старая карусель, которую кто-то забыл выключить, но уже не подмазывал. Потолок был белым, и Егор буквально пялился на него, пытаясь понять, где он, как сюда попал и почему его тело кажется чужим, неподъёмным, налитым свинцом.       Он лежал в одних боксерах. Это он понял, когда попытался пошевелиться и почувствовал, как простыня холодит голые ноги. Футболка, в которой он был вчера, исчезла. Джинсы исчезли. Носки исчезли. Только боксеры, сбившиеся где-то на бёдрах, и одеяло, которое кто-то натянул до подбородка, заботливо, как в детстве, когда Галина Петровна укрывала его, если он засыпал перед телевизором. Он не помнил, как ложился. Не помнил, как раздевался. Не помнил, как добрался до дома. Последнее, что осталось в памяти, — Тэхён. Его рука, которая держала его за плечо. Его пальто, пахнущее кожей и кофе. Его голос, спокойный, ровный, но пронизанный той яростью, которая пряталась где-то глубоко, как лёд под снегом. А потом — темнота. Провал. Пустота.       Егор попытался повернуть голову, и мир качнулся. Боль, острая, как удар ножом, пронзила затылок, отдалась в висках, в глазах, в кончиках пальцев. Он замер, дал себе время. В комнате было тихо. Слишком тихо. Обычно по утрам он слышал, как Тэхён передвигается по кухне, как Чонгук включает кофемашину, как они переговариваются, и их голоса, приглушённые стеной, были частью этого дома, его ритмом, его жизнью. Сейчас было тихо. Ни шагов. Ни голосов. Ни звона посуды. Только его дыхание, тяжёлое, хриплое, и стук крови в висках.       Он открыл рот, чтобы позвать, но из горла вырвался только хрип. Егор снова попытался сглотнуть, но вместо глотка получился только кашель — глухой, рваный, который сотряс всё тело, заставил живот сжаться, а голову взорваться новой волной боли. Он замер, лежал, смотрел в потолок, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, медленно, очень медленно, возвращается стыд. Не тот, острый, который был вчера, когда он сидел на диване в клубе и Умин лез под его футболку...       Стоп.       Чего, блять?       Егор замер. Слово, которое он только что подумал, повисло в его голове, как гром среди ясного неба. Парень. Он целовался с парнем. Сначала с тем, кого он даже не запомнил, а потом в своих пьяных видениях с Чонгуком и Тэхёном. Он лежал, смотрел в потолок, и его тело, которое ещё минуту назад было тяжёлым, неподъёмным, вдруг стало чужим, незнакомым, как будто кто-то другой жил в нём прошлой ночью. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. Не от похмелья. От чего-то другого. От осознания, что он никогда не думал, что будет целоваться с парнем. А теперь он... Целовался. Не просто целовался — он хотел этого. В том странном, пьяном видении, когда он представлял Чонгука и Тэхёна, он хотел. Он чувствовал это всем телом. И сейчас, лёжа в этой кровати, с похмельем, которое разрывало голову, и стыдом, который жёг изнутри, он не знал, что с этим делать. Он не знал, кто он. Не знал, что это значит. Не знал, что будет, когда он выйдет из этой комнаты и увидит Тэхёна.       А потом пришёл страх. Глубокий, вязкий, всеобъемлющий. Тэхён видел. Всё. Как он целовался с этим парнем. Как тот лез под его футболку. Как он, Егор, не мог оттолкнуть его, потому что силы кончились, потому что алкоголь сделал его тело чужим, а мысли — пустыми. Тэхён видел, и его глаза, которые всегда были спокойными, непроницаемыми, в тот момент горели яростью. Не на него. На того парня. Но всё равно горели. И теперь, когда Егор лежал здесь, в этой тишине, в этой пустой квартире, он думал о том, что, наверное, Тэхён уже не захочет с ним разговаривать. Не захочет смотреть на него. Не захочет быть рядом. Потому что он, Егор, оказался не тем, кем его считали. Не хорошим парнем, который справляется. Не тем, кто умеет держать удар. А тем, кто врёт, кто пьёт, кто целуется с незнакомыми парнями в клубах и не может сказать «нет», когда нужно. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была острой, реальной, и она помогала не сойти с ума окончательно. Тэхён отвернётся. Он уже отвернулся. Поэтому в квартире так тихо. Поэтому ни шагов, ни голосов, ни звона посуды. Потому что Тэхён не хочет его видеть.       Егор замер, чувствуя, как паника, которая только что сжимала его грудь в тиски, начинает медленно, очень медленно, отступать. Не потому, что он поверил в то, что всё будет хорошо. А потому, что понял: если он не возьмёт себя в руки, он просто... Сбрендит. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, потом ещё один. Воздух не слушался, лёгкие горели, но он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не впадать в крайности. Не накручивать. Вспомнить. Егор попытался собрать обрывки, которые остались от прошлой ночи, и они начали всплывать — мутные, рваные, как картинки в старом калейдоскопе.       Тэхён посадил его в машину. Это он помнил. Холодный воздух, который ударил в лицо, когда они вышли из клуба. Свет фонарей, жёлтый, размытый, который плыл перед глазами, как масло по воде. Тэхён открыл дверь, усадил его на переднее сиденье, пристегнул ремень. Его руки были твёрдыми, уверенными, но он не сказал ни слова. Ни одного. Егор помнил это молчание. Оно было тяжелее, чем любой крик. А потом, когда машина тронулась, когда свет фонарей поплыл за окном, он заплакал. Не помнил, что именно говорил, но помнил, как слёзы текли по щекам, горячие, солёные, как он хватал Тэхёна за руку, которая лежала на рычаге переключения передач, и сжимал её, умоляя заплетающимся языком:       — Прости. Прости меня. Я не хотел. Я не хотел врать. Я не хотел, чтобы ты увидел. Не отворачивайся от меня. Пожалуйста. Я не знаю, почему я это сделал. Я не... Я не думал, что... Я не хотел целовать его. Я не хотел. Прости.       Он лез обниматься, прижимался к плечу Тэхёна, чувствуя, как ткань пальто пахнет кожей и кофе, и не мог остановиться. Слова лились рекой, нестройной, пьяной, сбивчивой, и он не контролировал их, не помнил, что говорил, но помнил, как Тэхён не реагировал. Вообще. Как будто его не было рядом. Как будто он, Егор, был один в этой машине, в этом городе, в этом мире. Только один раз, когда он полез обниматься снова, когда его тело качнулось вперёд, а ремень безопасности впился в плечо, Тэхён ответил. Голос его был ледяным — не злым, не раздражённым, а каким-то мёртвым, ровным, как у робота, который выполняет программу, но не чувствует ничего.       — Сиди и не мешай мне вести автомобиль. Иначе оба попадём в аварию.       Егор помнил, как эти слова ударили его. Как он замер, перестал дышать, перестал плакать, перестал думать. Он отвалился на спинку сиденья, как было сказано, и сидел, глядя в окно, где мелькали огни, и чувствовал, как слёзы текут по щекам беззвучно, без всхлипов, без слов. Он плакал так долго, что слёзы кончились, и осталась только пустота. А потом — темнота. Провал. И вот он здесь, в этой кровати, в этой тишине, с похмельем, которое разрывает голову, и стыдом, который жжёт изнутри.       Он подскочил на кровати так резко, что мир качнулся, и боль, острая, как удар ножом, пронзила затылок. Он схватился за волосы, рванул их, чувствуя, как кожа на голове натягивается, как пальцы впиваются в пряди, как боль от этого движения перекрывает ту, другую, которая живёт где-то внутри.       — Твою мать. — прошептал он, и голос его был хриплым, срывающимся, — Твою мать. Твою мать.       Он тянул себя за волосы, раскачиваясь вперёд-назад, и не мог остановиться. Слова лились сами, без контроля, как вода, которая прорывает плотину.       — Какого хрена я сделал? Какого хрена я вообще туда пошёл? Какого хрена я пил? Какого хрена я целовал этого... Какого хрена я...       Он не мог закончить. Потому что знал ответ. Он пошёл, потому что хотел расслабиться. Он пил, потому что хотел забыть. Он целовался, потому что был пьян. И потому что в том странном, пьяном видении он представлял Чонгука и Тэхёна. И это было хуже, чем всё остальное. Потому что это была правда. Он хотел. Он хотел целовать их.       ...Боже.       Егор несколько раз потёр лицо — сначала ладонями, потом пальцами, размазывая по щекам остатки сна, слёз и того липкого, тяжёлого стыда, который, казалось, въелся в кожу. Потом сделал вдох. Глубокий, рваный, который обжёг лёгкие, и выдох — медленный, протяжный, как у человека, который только что вынырнул из-под ледяной воды и понял, что он всё ещё жив. Он открыл глаза, обернулся, и первое, что он увидел, была тумбочка. Рядом с кроватью, на которой он спал, на которой он проснулся, на которой он только что рвал на себе волосы и проклинал всё на свете. На тумбочке стоял стакан. Обычный, прозрачный, с водой, которая в утреннем свете казалась почти золотой. Рядом — таблетка. Маленькая, белая, круглая. Идеально круглая. Аккуратно положенная на край салфетки, чтобы не скатилась.       Егор выдохнул. Не так, как минуту назад — тяжело, рвано, а так, как выдыхают, когда понимают, что не всё потеряно. Что он не один. Что его не бросили. Что Тэхён не отвернулся. Он просто вышел. Куда-то. Может быть, в магазин. Может быть, просто на прогулку, чтобы не смотреть, как он, Егор, мечется во сне, и не слушать, как он бормочет что-то непонятное. Но Тэхён не ушёл. Он поставил воду. Положил таблетку. Накрыл одеялом. Разделил, когда он, наверное, даже не мог держать себя в руках. Егор взял стакан, чувствуя, как пальцы, которые ещё минуту назад сжимали волосы в отчаянии, теперь дрожат от облегчения. Он выпил воду — жадно, большими глотками, чувствуя, как она течёт по горлу, смывая ту пустыню, которая была внутри. Потом взял таблетку, положил на язык, запил остатками воды. Горло обожгло, но это было хорошее жжение — живое, настоящее, которое говорило: ты здесь. Ты дома. Всё будет.       Он отставил стакан, потянулся к телефону. Экран загорелся, и он увидел уведомления. От Джихо и Юны, в их общем чате, который они создали неделю назад, чтобы обмениваться дурацкими мемами и списывать домашнее задание по корейскому. Он открыл чат, и сообщения поплыли перед глазами — сначала мутно, размыто, а потом всё чётче, чётче. Джихо: Девочки, я живой Джихо: Но больше никогда в жизни Джихо: Никогда Джихо: Я пить не буду Джихо: Это была последняя капля Джихо: В прямом смысле Юна: я щас умру Юна: меня до сих пор рвёт Юна: я лежу на полу в ванной Юна: мама думает что я отравилась супом Юна: я сказала что да Юна: потому что если она узнает что я пила Юна: она меня убьет Юна: я не хочу умирать дважды Джихо: я тоже в ванной Джихо: мы теперь братья по несчастью Джихо: буквально Юна: Егор Юна: ты как Юна: ты живой Юна: Егор       Егор смотрел на экран, и уголки его губ, которые ещё минуту назад были сжаты в тонкую, болезненную линию, начали медленно подниматься. От того, что они тоже там, в своих душевых, с головами, которые раскалываются, и желудками, которые бунтуют. От того, что они пишут ему, спрашивают, как он, переживают. От того, что он не один. Он начал печатать ответ. Пальцы дрожали, буквы путались, и он стирал, набирал заново, стирал снова. Наконец, сообщение ушло. Егор: Я живой Егор: Тоже только проснулся Егор: Голова раскалывается Егор: Но я жив       Ответ пришёл через секунду. Юна: слава богу Юна: я думала ты умер Джихо: мы все почти умерли Джихо: но выжили Джихо: это главное Егор: Главное Егор: что завтра в школу Юна: не напоминай Джихо: не напоминай Юна: я не выживу Джихо: мы не выживем Юна: умрём все вместе Джихо: красивая смерть       Егор улыбнулся. Улыбка вышла кривой, неуверенной, но она была.       Егор отложил телефон, сделал глубокий вдох и понял, что лежать больше не может. Не потому, что голова прошла — она всё ещё раскалывалась, и каждый звук, даже собственное дыхание, отдавался тупой, пульсирующей болью. Не потому, что тело слушалось — оно было чужим, тяжёлым, неподъёмным, как будто он не спал, а разгружал вагоны. А потому, что нужно было встать, выйти на кухню, выпить ещё воды, съесть что-то, что успокоит желудок, который, казалось, сжимался в тугой, болезненный узел при каждом движении. И, может быть, потому, что ему нужно было побыть одному. В тишине. Подумать. Понять, что делать дальше. Как смотреть в глаза Тэхёну, когда он вернётся.       Он сел, свесил ноги с кровати, и пол показался ему ледяным. Босиком он прошёл к шкафу, открыл дверцу, достал первую попавшуюся футболку и спортивные штаны, которые Чонгук купил ему на прошлой неделе, сказав: «В таких удобно валяться на диване». Он одевался медленно, чувствуя, как каждое движение отдаётся в висках, как пальцы путаются в ткани, как футболка, которую он надевал тысячу раз, вдруг стала чужой, непослушной. Потом он постоял у двери, прислушиваясь к тишине. В квартире было пусто. Он знал это — по тому, как в квартире тихо, как не было ни шагов, ни голосов, ни звона посуды, ни того привычного ровного гула, который всегда сопровождал присутствие Тэхёна или Чонгука. Никого. Он был один. И это было одновременно и облегчением, и новой, острой болью, которую он не мог объяснить.       Егор вышел в коридор, прошёл на кухню, и первое, что он увидел, был Тэхён. Тот сидел на диване в гостиной, совмещённой с кухней, подогнув под себя одно колено, в чёрной футболке и домашних штанах, и печатал что-то на ноутбуке. Егор опешил и застыл. Сердце, которое ещё минуту назад билось ровно, пусть и тяжело, вдруг пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он не ожидал. Он думал, что дома никого нет. Думал, что Тэхён ушёл. Думал, что он не хочет его видеть. А он был здесь. Всё это время. Сидел на диване, делал свои дела, как будто ничего не случилось. Как будто вчера не было клуба, алкоголя, того парня, который не слышал «нет». Как будто не было той ледяной поездки домой, когда он, Егор, плакал и просил прощения, а Тэхён молчал. Как будто ничего не было. И это было страшнее, чем если бы он ушёл. Потому что Егор не знал, что это значит. Не знал, что Тэхён думает. Не знал, что будет, когда он посмотрит на него.       Он стоял в дверях кухни, сжимая в пальцах край футболки, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, медленно, очень медленно, поднимается тот страх, который он пытался заглушить водой, таблеткой, сообщениями от Джихо и Юны. Страх того, что Тэхён посмотрит на него, и в его глазах будет то же, что было вчера, когда он сказал: «Сиди и не мешай мне вести дорогу». Лёд. Пустота. Или ещё хуже — разочарование. Тэхён не поднимал головы. Он продолжал печатать, и его лицо было спокойным, непроницаемым, и Егор не знал, специально ли он не смотрит на него, или ему просто нет до него дела, или он ждёт, когда он, Егор, скажет что-то, но не будет говорить первым. И это ожидание, это молчание, эта тишина, которая давила на уши, была хуже, чем любой вопрос. Егор стоял, чувствуя, как ноги становятся ватными, как сердце колотится где-то в горле, как слова, которые он хотел сказать, рассыпаются, не успев сложиться. Он хотел подойти. Хотел сесть рядом. Хотел сказать: «Прости». Хотел сказать: «Я дурак». Хотел сказать: «Я не знаю, что на меня нашло». Но он не мог двинуться с места. Он стоял в дверях, сжимая край футболки, и ждал. Ждал, когда Тэхён поднимет голову. Ждал, когда он скажет что-то. Ждал, когда этот кошмар закончится. Или когда начнётся по-настоящему.       Егор не выдержал. Тишина давила на уши, на грудь, на плечи, и он чувствовал, что если не скажет что-то сейчас, то просто задохнётся. Голос вырвался хриплым, срывающимся, но он сказал:       — Доброе утро.       Тэхён перестал печатать. Его пальцы, которые ещё секунду назад бегали по клавишам, замерли. Он не поднял голову, но его взгляд (Егор видел это даже со своего места) вскинулся, скользнул по экрану, по столу, по своим рукам, но не на него. Не на Егора.       — Доброе утро. — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как всегда, — Завтрак в холодильнике.       Всё. Ни слова больше. Ни взгляда. Ни движения. Тэхён снова опустил глаза на экран, и его пальцы снова легли на клавиши, но он не печатал. Просто держал их там, готовый продолжить, но не продолжая. Егор кивнул, хотя Тэхён не мог этого видеть. Кивнул и почувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, оседает тяжесть. Не облегчение. Понимание того, что Тэхён не хочет говорить. Не хочет смотреть. Не хочет, чтобы он, Егор, был здесь, в этой кухне, в этой гостиной, в этой квартире, которая ещё вчера была домом. Он развернулся, чтобы уйти, чтобы скрыться в своей комнате, чтобы спрятаться под одеялом и ждать, когда этот кошмар закончится. Но ноги не слушались. Они приросли к полу, к этому месту, к этой секунде, к этому молчанию, которое было хуже, чем любой крик. Он стоял, сжимая край футболки, и чувствовал, как внутри, где-то в груди, поднимается что-то, что он не мог сдержать. Не совесть. Или она, но плюсом ещё злость. Злость на себя. И стыд. И ещё — отчаянное, глупое, детское желание, чтобы Тэхён посмотрел на него. Хоть раз. Хоть секунду. Чтобы он понял, что он, Егор, не тот, кем был вчера. Не тот, кто врёт, кто пьёт, кто целуется с незнакомыми парнями в клубах. Он зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали искры, и слова вырвались сами, без контроля.       — Прости.       Он произнёс это тихо, почти шёпотом, но в этой тишине, в этой пустой квартире, слово прозвучало как выстрел. Тэхён замер. На этот раз он не просто перестал печатать — он убрал руки с клавиатуры. Медленно, очень медленно, как будто каждое движение стоило ему огромных усилий, он закрыл ноутбук, отложил его на журнальный столик. И замер. Сидел на диване, подогнув под себя одно колено, смотрел куда-то в стену, и его лицо было спокойным, непроницаемым, но Егор видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, которые он сжал в кулаки. Он не смотрел на Егора. Всё ещё нет. Но он слушал. И это было больше, чем ничего.       Егор стоял, чувствуя, как слова, которые он так долго держал в себе, наконец находят выход. Не потоком, не истерикой, как вчера в машине, а медленно, тяжело, как будто он вытаскивал из себя каждое слово, каждое признание, каждый кусок стыда, который застрял где-то в горле и не давал дышать.       — Я прошу прощения. — он говорил, не останавливаясь, потому что знал: если остановится сейчас, то не сможет начать снова, — За вчера. За то, что соврал про вечеринку. Про то, что там не будет алкоголя. Я не хотел, чтобы ты волновался. Или чтобы ты думал, что я... Что я такой. А потом я напился. Я не хотел. Я хотел просто расслабиться. Я не думал, что... Я не думал, что будет так. Я не думал, что ты увидишь.       Он замолчал, потому что голос предательски дрогнул, и он боялся, что снова начнёт плакать, как вчера. Но он сдержался. Сделал вдох, глубокий, рваный, который обжёг лёгкие, и продолжил:       — И за то, что было в машине... Я тоже прошу прощения. Я не помню, что говорил. Но я помню, что лез к тебе, что плакал, что... Что вёл себя как ребёнок. Ты вёл машину, а я... Я должен был просто сидеть и молчать.       Он замолчал. Слова кончились. Осталась только тишина — та самая, которая давила на уши, на грудь, на плечи, и он стоял, сжимая край футболки, и ждал. Ждал, когда Тэхён скажет что-то. Или посмотрит. Или встанет и уйдёт, и тогда он будет знать, что всё кончено. Тэхён сидел на диване, подогнув под себя одно колено, и его лицо было спокойным, непроницаемым. Он не смотрел на Егора. Всё ещё нет. Но он слушал. Прошло несколько секунд, которые показались Егору вечностью. Тэхён провёл рукой по лицу.       — Ты вообще в курсе, что в том клубе торгуют наркотиками?       Егор замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовое одеяло, и он смотрел на Тэхёна, не веря своим ушам. Наркотики. В том клубе, куда он пошёл с Джихо и Юной, где они пили, где он целовался с незнакомым парнем, который потом лез под его футболку и не слушал «нет», — там торговали наркотиками. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но не смог. Язык прилип к нёбу, и он стоял, чувствуя, как внутри разворачивается новое, ещё более глубокое понимание того, какую глупость он совершил. Как близко был к черте, о которой даже не подозревал.       — Не знал. — едва слышно, — Я не знал. Я думал... Я думал, это просто клуб. Просто место, где можно выпить. Где все...       — Где все делают вид, что не знают. — перебил Тэхён, и в его голосе впервые за всё утро появилась та самая сталь, которая была в нём, когда он говорил с Умином, — Но ты не все. Ты — тот, кто врёт мне про вечеринки, пьёт до потери сознания, целуется с незнакомцами и понятия не имеет, в какой ситуации оказывается. Ты хоть понимаешь, что с тобой могло случиться, если бы я не приехал?       Егор молчал. Он не мог говорить. Не мог думать. Не мог дышать. Потому что знал ответ. Он знал, что Умин, который не услышал его «нет», мог бы сделать что угодно. И он, Егор, с его чужим, непослушным телом, с его пустой, пьяной головой, не смог бы остановить его. Он не смог бы позвать на помощь. Не смог бы встать. Не смог бы убежать. Он был бы просто... Он был бы просто там. И никто бы не узнал. Никто бы не пришёл. Никто бы не сказал: «Он сказал, что не хочет». Кроме Тэхёна. Который пришёл. Который сказал. Который вытащил его оттуда. И теперь сидел на диване и смотрел куда-то в стену, и ждал, когда он, Егор, поймёт, что он чуть не потерял. Всё. Себя.       Тэхён устало вздохнул. Это был не тот вздох, которым вздыхают, когда что-то надоело, — глубокий, тяжёлый, как у человека, который пытается собрать рассыпающиеся пазлы в одну картину, но не знает, с чего начать. Он провёл рукой по лицу, потом опустил её на колено, и его пальцы, длинные, красивые, которые Егор видел такими уверенными за рулём, за чашкой кофе, за клавиатурой, вдруг показались ему уставшими. Как всё его тело. Как его голос, который зазвучал снова — не громко, не жёстко, а как-то ровно, почти бесцветно, как человек, который объясняет прописные истины тому, кто должен был их знать, но почему-то не знал.       — Егор, ты должен понимать. Я пытаюсь тебя ограничивать. Не потому, что я хочу контролировать каждый твой шаг. Не потому, что я не доверяю. А потому, что я знаю, как устроен этот мир. И у меня есть основания.       Он замолчал, и Егор стоял, чувствуя, как каждое слово врезается в него, как нож, который режет, но не убивает, а оставляет шрамы, которые будут болеть ещё долго.       — Ты думаешь, я запрещаю тебе ходить в клубы, потому что я старый и скучный? Потому что мне не нравится, когда ты веселишься? — Тэхён поднял голову, и впервые за всё утро его глаза встретились с глазами Егора, — Я запрещаю, потому что в таких местах, как этот клуб, правила работают иначе. Там, где ты видишь просто вечеринку, другие видят возможности. И возможности эти — не для тебя. Для тех, кто на тебе заработает. Кто подсыплет тебе что-нибудь в стакан, пока ты будешь целоваться с очередным незнакомцем. Кто вытащит тебя на улицу, пока твои друзья будут лежать в туалете, потому что их тоже кто-то угостил «чем-то интересным». И ты даже не поймёшь, что произошло, пока не станет слишком поздно.       Егор почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от похмелья. От того, что Тэхён говорил. От того, что он знал, что это правда. Что где-то, в каком-то клубе, в какой-то ночи, которую он провёл с Джихо и Юной, мог быть кто-то, кто смотрел на них не как на подростков, которые просто хотят расслабиться, а как на мишени. Лёгкие. Доступные. Готовые.       — Ты хоть представляешь, — продолжал Тэхён, и его голос стал тише, но от этого не менее пугающим, — что было бы, если бы вы попались полиции? Пьяные, без документов, в клубе, который давно в разработке. Тебя бы не отправили домой с воспитательной беседой. Это Корея, Егор. Здесь законы работают. Статья 59 Закона о juvenile protection — штраф до десяти миллионов вон для тех, кто продаёт алкоголь несовершеннолетним. Статья 61 — тебя могли бы поставить на учёт в комиссию по делам несовершеннолетних. Твоё имя — в базе. Твоя опека — под вопросом. Ты понимаешь, что это значит?       Егор молчал. Он не знал этих статей. Не знал законов. Не знал, что в Корее всё устроено иначе, чем в Москве, где пьяные подростки на улице — это норма, которую никто не замечает. Он не знал, что его глупость, его желание расслабиться, его «я просто хотел быть как все» могло стоить ему не только доверия Тэхёна, но и права оставаться здесь. Жить здесь. Быть здесь.       — А если бы кто-то реально подсыпал тебе наркотики? Статья 60 Закона о наркотиках — лишение свободы до пяти лет для тех, кто их распространяет. Для тех, кто их употребляет — принудительное лечение, постановка на учёт, депортация. Депортация, Егор. Ты понимаешь, что это значит? Ты не получишь корейский аттестат. Ты не поступишь в университет. Ты вернёшься в Москву к Галине Петровне, которая будет плакать, когда ты скажешь ей, что ты всё испортил. И я ничего не смогу сделать. Потому что закон есть закон. И он не делает исключений для тех, кто просто хотел расслабиться.       Тэхён замолчал. Его пальцы, которые всё это время были сжаты в кулаки, медленно разжались. Он смотрел на Егора, и в его глазах не было ни злости, ни осуждения. Только усталость. Только боль. Только страх, который он носил в себе всё это утро, пока Егор спал в своей комнате, пока он ставил воду и таблетку на тумбочку, пока ждал, когда тот проснётся и поймёт, что он чуть не потерял.       — Я не хочу тебя пугать. — его голос стал мягче, как будто он сам устал от собственной жёсткости, — Я хочу, чтобы ты понял. Мои запреты — это не контроль. Это защита. От того, что ты не можешь увидеть. От того, что ты не знаешь. Я не могу быть рядом каждую секунду. Я не могу запретить тебе всё, что может быть опасным. Но я могу попросить тебя думать. Хотя бы иногда. Хотя бы перед тем, как соврать мне и уйти в клуб, где торгуют наркотиками, где пьют несовершеннолетние, где какой-то парень не слышит твоё «нет». Потому что в следующий раз меня может не быть рядом.       Он замолчал. Егор стоял, чувствуя, как каждое слово врезается в него, как камни, которые падают в воду, и вода расступается, чтобы принять их, но не может сомкнуться снова. Он хотел сказать что-то. Извиниться. Пообещать. Сказать, что он понял. Что он больше никогда. Но слова застряли в горле, и он стоял, сжимая край футболки, и чувствовал, как по щекам текут слёзы, которых он не замечал. Тэхён смотрел на него, и его лицо, спокойное, непроницаемое, вдруг стало чуть мягче. Только чуть. Но Егор это видел.       Кажется, он всё ещё пьяный, вот и рыдает без остановки.       — Иди ешь, — в его голосе не было приказа, всё та же усталость и, может быть, прощение.       Егор кивнул. Он не мог говорить. Не мог смотреть. Не мог дышать. Он развернулся и пошёл на кухню, и каждый шаг давался ему с трудом, как будто ноги увязали в чём-то вязком, тяжёлом, что было его стыдом. Он открыл холодильник, достал контейнер с рисом, яйцом, овощами, которые Чонгук, наверное, приготовил вчера, и поставил в микроволновку. Смотрел, как тарелка крутится, и чувствовал, как слёзы текут по щекам, и не вытирал их.