An Altered Sense of Duty

База посреди океана на безымянном клочке суши, одинаково удалённом и от Нового Хоккайдо, и от Миллспортского архипелага. Уровень три, сектор семь. Предыдущие два уровня они уже зачистили. Осталось ещё четыре. Нейрохимия в армейской оболочке производства «Харкани Нейросистемс» выкручена на максимум. Синт-кожа едва сдерживает адреналиновый шторм. Гоуст замирает слева чёрным силуэтом, практически невидимым даже для совершенной оптики. Соупу и не нужно на него смотреть. Три года совместной работы, усиленные родством ДНК и идентичными наборами апгрейдов, превращают их связь в нечто большее, чем просто сотрудничество. В абсолютную слаженность действий, в стопроцентную надёжность, в предвидение каждого следующего шага. «Калак» привычно оттягивает руку. Металл переборки плавится под выстрелом, стекает раскалёнными каплями. Взгляд через прицел направлен на… Белый потолок. Соуп рефлекторно дёргает головой влево — туда, где должен быть Гоуст. Где долю секунды назад был Гоуст. Сейчас там располагаются панели биомониторинга, пульсирующие зелёным по периметру. Первый вдох даётся тяжело — лёгкие отвыкли от воздуха. Выдохнуть уже проще. Родное тело. Он узнаёт его сразу: по отклику кожи на перепад температур, по биению сердца с едва заметной аритмией, которая с ним с двадцати трёх. По мгновенной — по человеческим меркам — отзывчивости мышц. Белый потолок. Родное тело. Ласвелл по правую сторону. Соуп в комнате выгрузки. На Земле. Что-то пошло охренительно не так. — Сержант МакТавиш, — голос Ласвелл, как всегда, ровный, профессионально бесстрастный. Таким тоном она поздравляет их с успешным завершением миссий, с таким же, оказывается, приветствует после пробуждения из-за провала. — Ваша кортикальная память была прервана во время операции на Харлане. Стек был уничтожен. Последний бэкап зафиксирован за час пятьдесят семь минут до момента деструкции. Текущий временной разрыв составляет три часа тридцать четыре минуты, включая время расконсервации тела и переноса сознания. Почти два часа его жизни утеряны. Ну, зато теперь он на собственном опыте знает, каково это — сдохнуть. И воскреснуть благодаря страховке и дорогущим серверам Протектората. Боже, храни технологии марсиан. Ласвелл стоит неподвижно. На ней безупречный деловой костюм. Руки сложены на груди. На внешне спокойном лице едва уловимое выражение чего-то… чего-то, что ему точно не понравится. О чём не хочется спрашивать. Он цепляется за детали. За то, как кровь медленно разгоняется по венам. Как Ласвелл скользит взглядом по его показателям. Как бликует бронированное стекло за её спиной. За что угодно, лишь бы не задавать вопрос, ответ на который может уничтожить его второй раз за день. И уже без шанса на восстановление. — Гоуст? Собственный голос звучит жалко и хрипло. В горле — пустыни Шарии. В голове — вакуум открытого космоса. Примерно полтора часа назад Гоуст остался на Харлане в одиночестве. Второго тела в комнате выгрузки нет. — Лейтенант не вышел на точку эвакуации. Связь с ним потеряна в 23:47 по стандартному времени Протектората. — Это… — хмурится Соуп, пытаясь сопоставить цифры. — Через минуту после уничтожения вашего стека. Последняя зафиксированная локация — уровень семь. Хранилище. Ага, значит, до хранилища они всё-таки добрались. Должны были добраться. Потому что на месте памяти об этом — пустота. Чистый разрез, хирургически точный. Бесшовная склейка двух реальностей: стылого воздуха базы на Харлане и стерильной духоты Земли. Его бэкап перезаписывается каждые два часа во время миссий. До следующего пакетного обновления он не дожил три чёртовы минуты. — Что произошло? Соуп рывком отрывает спину от кушетки. Садится. Тело откликается послушно, но непривычно. Мышцы слабее, чем у боевой оболочки, координация запаздывает на долю секунды. Он успел забыть, каково быть собой. — Мы не знаем. У лейтенанта Райли не было активного протокола удалённого копирования. Его личный выбор. Да. Его выбор. Гоуст не доверял бэкапам. Говорил, что слишком легко перехватить передачу, внедрить вирус, переписать личность, превратить человека в марионетку, даже не прикасаясь к стеку. «Если меня убьют, Джонни, пусть это будет Настоящая Смерть. Не хочу проснуться кем-то другим и не знать об этом». Соуп тогда посмеялся и назвал его параноиком. Сейчас ему не смешно. Ласвелл делает шаг к нему, кладёт ладонь на плечо. Неформальный жест дружеской поддержки, призванный успокоить. Ни хера он не успокаивает. Гравитация Земли кажется невыносимой. Давит на плечи весом атмосферы и вины. Он должен быть не здесь. Не с ней. — Мы пытались установить контакт: стандартный канал, местные подпольные сети, аварийный маячок оболочки. Ничего. Гоуст либо находится вне зоны покрытия, либо… — она не договаривает. Ей и не нужно. Соуп знает, что скрывается за альтернативой. И всё равно упрямо спрашивает: — Его стек? Технический вопрос про технический объект. Так проще дистанцироваться от понимания, что внутри блядского куска металла в основании черепа — целая жизнь. Всё, чем является Саймон Райли. — Неизвестно. — Ласвелл выдерживает его взгляд, не старается смягчить удар ложной надеждой. — Если стек цел, мы его вытащим. Если он просто экранирован, мы его найдем. Но если он поврежден… Слишком много «если». Соуп может перечислить все их причины без запинки, начиная с банального перебоя в межпланетной связи и заканчивая пробуждением спящих станций марсиан на орбите Харлана. Соуп снова смотрит влево. Панель биомониторинга равнодушно фиксирует показатели, согласно которым он в полном порядке. — Как протекала миссия? Что было до момента последнего бэкапа? Соупу плевать на «до», его сейчас интересует только «после». Однако он должен предоставить Ласвелл полный отчёт и ответить на все интересующие её вопросы. Поэтому Соуп закрывает глаза и пытается вспомнить. Узкие, тускло освещённые коридоры времён Освоения. Зачищенные помещения. Бесшумные движения Гоуста. Звук своих шагов — даже в боевой оболочке, в режиме максимальной незаметности, какой-то шорох остаётся. Не у Гоуста, конечно. Тот, действительно, передвигается как призрак. Третий уровень. Бронированная дверь, поддающаяся лучу. Гоуст слева — тень в тени. Не более, чем ощущение присутствия, предположение о ровном дыхании на расстоянии полутора метров. А дальше? Что, чёрт возьми, было дальше? Кто вытряхнул его сознание через половину галактики и заставил сигнал Гоуста замолчать? Соуп пытается вспомнить то, что его запоздавшая на час пятьдесят семь минут версия никогда не знала. Изначально провальная задача. Но он продолжает давить на линию разреза, старается разорвать два склеенных кадра и заглянуть в спрятанное между ними время. Должны же были последние минуты где-то сохраниться. Если не в цифровом коде памяти, то отпечататься глубже, оставить след в душе. Или технологии отняли у них и душу тоже? Вероятно, отняли. Он отчитывается: — Штатно. Схема базы совпадала с планом, выкупленным в Такимуре. Охраны было немного. В основном дешёвые синтеты или родные оболочки с минимальным боевым нейрохимом. Мы продвигались быстро, серьёзного сопротивления не встретили. Океан Харлана — уже надёжная защита, на человеческой, похоже, решили сэкономить. Так мне тогда подумалось. Сейчас он готов собственноручно вырвать себе стек от бессильной ярости. Поспешный вывод. Катастрофические последствия. — Уверен? Любая деталь может быть важна, Джон. Всё всегда важно. Каждая миссия. Каждый байт информации. Сто сорок первая не занимается неважными вещами. Ему не требуется напоминание. Точно не сейчас, когда на горизонте маячит смерть Гоуста. Настоящая. Под ладонью, сжавшей край кушетки, скрипит армированный пластик. Ласвелл кивает, словно этот звук является достаточным ответом. — Полковник Шепард назначил встречу, — говорит после паузы. — Ваше присутствие тоже необходимо. У него есть запись. — Запись? — Соуп вскидывает голову так резко, что пульс отдаёт в висках. — Из хранилища. Вы отключили систему видеонаблюдения, но одна камера была старого образца. Автономная. Значит, он узнает, как умер. И почему Гоуст не вернулся. Надежда перетекает в отчаяние и обратно несколько раз за те две секунды, которые требуются, чтобы встать. Тело заранее подготовлено к встрече, очищено от геля и одето. Ноги держат уверенно. Он полностью функционален и готов к брифингу. К просмотру — нет. Но Гоуст не может умереть. Не по-настоящему. Он лишь немного уступает в опыте Прайсу, а в остальных областях давно перегнал старика. Он выжил на Харлане ещё будучи мальчишкой. Не существует таких противников, с которыми Гоуст бы не справился. Не создали оружие, от которого не успел бы увернуться. Не придумали пытку, которая смогла бы его сломать. А всё остальное решаемо. — Веди. Соуп следует за Ласвелл. С каждым шагом пустота там, где должны находиться два часа его жизни, разрастается всё больше. Ощущается как провал. Как отсутствие. Как тот, кого он по привычке ищет взглядом при повороте головы. Как Гоуст, которого слева не оказалось. Зал для брифингов выглядит точно так же, как и две недели назад, когда они собрались здесь для последнего инструктажа: длинный стол из тёмного композита, голографический проектор в центре, поглощающие звук стены без окон. Соуп бывал здесь сотни раз, но сегодня комната кажется просторней, чем обычно. И холоднее. Он лет пять как не испытывает проблем с терморегуляцией после выгрузок. Так какого чёрта сейчас его колотит, словно он впервые совершивший гиперкосмический скачок новобранец? Шепард уже ждёт их. В оболочке «Преторианец» военного образца. Высший класс, доступный только верхушке Протектората. Функциональная, надёжная, достаточно дорогая, чтобы подчеркнуть статус генерала, но без вызывающей роскоши, кричащей о том, что человек перед ним — один из Мафов, тот кто прожил уже сотни лет и будет жить вечно. Оболочка настораживает. Шепард редко снисходит до личного присутствия в физическом теле. Обычно он предпочитает оставаться голосом в динамике и пиксельным лицом на экране. Если он здесь, во плоти, значит, дерьмо не просто попало в вентилятор, а разнесло турбину, и они утопли в нём по уши. — Сержант МакТавиш. Рад видеть вас в добром здравии. «В добром здравии». Как мило. Будто Соуп переболел простудой, а не умер с разнесённым на атомы стеком. Словно Шепарда действительно волнует состояние сержанта МакТавиша. Он бы не стал тратить время на ритуальную вежливость, будь Гоуст в опасности, верно? Его уже вытащили. Скоро вытащат. Другие варианты Соуп не рассматривает. Он коротко кивает: — Сэр. Подходит к столу, останавливается напротив. Ласвелл занимает позицию рядом с Шепардом, замыкая треугольник. Двое против одного? Или просто стандартная конфигурация для брифинга? Соуп не помнит. — Полагаю, полковник Ласвелл ввела вас в курс ситуации, — Шепард касается панели управления проектором. Голографический экран разворачивается в воздухе над столом. — Но я хочу, чтобы вы увидели всё своими глазами. До того, как мы перейдём к выводам. Изображение мигает и стабилизируется. Камера наблюдения, судя по ракурсу, установлена под потолком хранилища. Метка в углу автоматически переводит местное время в стандартное: 23:41:17. Через шесть минут Соуп умрёт. Через семь — Гоуст исчезнет. На экране перемещаются две фигуры, две антрацитово-чёрных брони, две одинаковые оболочки «Харкани Нейросистемс». Он мгновенно опознаёт в одной из них Гоуста. Даже на зернистой записи, даже со спины. Соуп узнал бы его из тысячи. По особой экономии движений. По наклону головы. По усилившейся дрожи в руках, когда взгляд фиксируется на скользящих по клавиатуре пальцах — быстро, уверенно, безошибочно. Гоуст работает с терминалом. Соуп стоит у входа, прикрывая периметр. Их стандартная раскладка, ни разу не допустившая сбой. Так как же он, блядь, проморгал опасность? Как?! — Лейтенант Райли взломал шифрование четвёртого уровня в 23:43, — голос Шепарда ровный. — Система зафиксировала несанкционированную выгрузку данных. Пакет объёмом в два терабайта. Два терабайта. Соуп пытается представить, сколько это — файлов, отчётов, чьих-то грязных секретов. Сколько жизней можно на них обменять. И сколько благодаря им уничтожить. — Высокоприоритетная информация, — продолжает Шепард, и теперь в его голосе звенит сталь. — Касающаяся теневых операций Протектората в секторе Харлан. Данные, к которым у лейтенанта не было допуска. И которые он не должен был искать. Гоуст отстраняется от терминала. Поворачивается к нему. Зовёт. Соуп видит свой профиль. Он что-то говорит — беззвучно, аудио отсутствует. Гоуст отвечает движением губ. Соуп тоже подходит к терминалу, теперь Гоуст стоит у него за спиной. Движение его правой руки размыто, камера едва успевает зафиксировать, как в ладони материализуется оружие. На записи не видно, откуда он его достал, но Соуп знает: Гоуст всегда носит запасной пистолет в скрытой кобуре на левом бедре. «Сегед» — лёгкий, компактный, бесшумный. Привычка. Предусмотрительность. Как и нож «Теббит» на правом. Гоуст поднимает пистолет. Ствол упирается Соупу в основание черепа, прямо туда, где под синтетической кожей находится кортикальный стек. Верхние позвонки хорошо защищены, но не от выстрела в упор. Не от правильно подобранных пуль. А, вот как. Соуп на экране дёргается и падает. Брызги летят на консоль терминала. Соуп в зале для брифингов вздрагивает и непроизвольно тянется к шее. Почти чувствует отголосок этого выстрела в родном теле. Холодный поцелуй ствола и раскалённый удар пули. Гоуст опускает руку. Лицо не видно — неудачный угол камеры. Он наклоняется, методично извлекает из входного отверстия фрагменты разбитого стека, выпрямляется, кивает сам себе, вытирает пальцы о штаны. Закрывает глаза на несколько секунд. Выходит из хранилища, не оглянувшись на труп. Будто уже делал это десятки раз — хладнокровно стрелял в напарника, забирал не предназначенные для него данные и сваливал. Может, и делал. Откуда Соупу знать? Он, кажется, вообще ничего не знает о человеке, с которым провёл три года. Которому безоговорочно доверял. Если бы камера хоть на секунду поймала его лицо… Если бы удалось разглядеть на нём сожаление, колебание… что угодно человеческое. Но не тот угол. Не то качество. И в любом случае, по лицам Гоуста никогда нельзя было прочитать эмоции. К первостепенным военным нуждам развитая мимика не относится, а своего тела Гоуст лишился ещё в шестнадцать. Экран гаснет. Гул вентиляции. Собственное чуть учащённое дыхание. И едва слышимое: — Он жив. — Как видите, — Шепард пропускает его реплику, — ситуация однозначна. Лейтенант Райли украл секретную информацию и устранил свидетеля. Вас, сержант. Если бы не протокол автоматического бэкапа, вы были бы мертвы окончательно. Мёртв окончательно. Соуп пробует словосочетание на вкус. В мире стеков смерть — понятие относительное, вопрос денег и страховки. Можно умереть и вернуться. Умирать и возвращаться снова и снова, пока существует бэкап. Но если бы Гоуст нажал на спусковой крючок тремя минутами позже, во время автоматической перезаписи… тогда да. Тогда окончательно. Повреждённый в момент передачи файл восстановить не получится. Учитывал ли Гоуст уязвимое место автосохранения, когда направлял ствол точно в стек? Намеренно ли выстрелил до или просто неправильно рассчитал время? — Я не понимаю. — Голос звучит спокойно, температура в зале становится комфортной, исчезает дрожь в руках. Соуп не злится. Он правда хочет понять. — Зачем ему это? У Гоуста не было причин… — У лейтенанта Райли есть множество причин, о которых мы не подозревали, — жёстко перебивает Шепард. — Его прошлое на Харлане. Связи с местными синдикатами, о которых он умолчал при вербовке. Мы проверяли его, разумеется. Но Райли — профессионал, Посланник по уровню подготовки. Он умеет скрывать следы. С кем он общался, пока искал местоположение базы? О чём в действительности говорил? Харлан. Планета лёгкой гравитации и тяжёлых судеб. Непредсказуемый океан, поведение которого не совпадает с прогнозами. Заброшенные орбитальные станции, готовые испепелить всё, что поднимается в воздух выше определённой отметки. Подавленная революция и продолжающие медленно тлеть очаги сопротивления. Гоуст родился там. Вырос в трущобах Миллспорта. Был продан в долговое рабство в четырнадцать. Соуп знает эти общие факты, которые Гоуст не скрывал. Но детали? Имена, места, события? Гоуст не рассказывал. А Соуп не спрашивал. Пожалуй, стоило спросить. — Информация, которую украл лейтенант Райли, касается операций Протектората против террористических ячеек на Харлане, — продолжает Шепард. — Если она попадёт не в те руки, погибнут люди. Агенты под прикрытием, информаторы, гражданские. Тысячи жизней под угрозой. Соуп смотрит в точку над столом, где совсем недавно Гоуст выковыривал из его позвоночника кусочки металла, а потом вытирал кровь о штаны. — Я отдаю приказ найти и устранить лейтенанта Саймона Райли. Немедленно. Любой ценой. Не задержать. Не допросить. Не перебросить на Землю для расследования. Устранить. Соуп кивает. Автоматически — тело реагирует на распоряжение раньше, чем он успевает его обдумать. — Вас понял, сэр. — Нет, — Ласвелл вмешивается впервые за весь брифинг. — Ему непонятно, генерал. Возможно, она права. Соупу на мгновение приходит в голову спасительная мысль, что он всё ещё там, в узких коридорах базы. Надышался нейротоксина или попал под воздействие психотронной гранаты. Это бы объяснило всю абсурдность происходящего. Но оболочки, изготавливаемые «Харкани Нейросистемс» для нужд войск Протектората, защищены от подобных воздействий. Галлюцинации исключены на уровне биохимии. Приходится признать, что ситуация реальна. Стоящий напротив Шепард — реален. Зафиксированное камерой убийство — реально. Соуп сжимает руку в кулак, впивается ногтями в ладонь. Чувствует боль. Значит, и он — реален. Или нет. Или его схватили. Выдернули стек, загрузили сознание в виртуал и подвергают изощрённым пыткам. Куда более страшным, чем те, к которым его готовили. Как, чёрт возьми, отличить реальность от симуляции в мире, где даже смерть перестала быть незыблемой константой? Чему вообще верить? Он сосредотачивает внимание на Ласвелл. Она смотрит на Шепарда, но Соуп понимает, что спектакль разыгрывается для него одного. Они решили всё между собой ещё прежде, чем разбудили его. — Полковник? — С вашего разрешения, сэр, я хочу пояснить сержанту МакТавишу специфику задачи. — Разумеется. — Лейтенант Райли — один из лучших оперативников, которых я знаю, — теперь Ласвелл обращается к нему. — Возможно, лучший. Он обучен противодействию слежке, умеет менять оболочки и подчищать следы. Изучил наши алгоритмы поиска лучше, чем те, кто их писал. Если он не хочет быть пойманным, его не поймают. С задачей справится только тот, кто знает, как он думает. Кто работал с ним достаточно долго, чтобы понимать его паттерны поведения. Соуп осознаёт, куда клонит Ласвелл, за секунду до того, как она произносит вслух: — Вы, сержант. На этот раз у Соупа не получается кивнуть. Не получается возразить. Даже вдохнуть нормально не получается. Его обучали брать эмоции под контроль. Предупреждали, что служба Протекторату потребует от него многого. Но это — это уже, блядь, за гранью. Он смотрит на Ласвелл, а в голове снова и снова прокручивается один и тот же кадр: Гоуст прижимает дуло «Сегеда» к его шее и нажимает на спуск. Увиденное должно было упростить выполнение задачи, но почему-то ни хера не упрощает. — Или… — продолжает Ласвелл, не ожидая от него ответа, и её палец зависает над сенсором. Экран проектора снова оживает. Теперь на нём высвечивается файл. Соуп узнаёт формат — в таких хранятся архивные слепки сознания. Судя по дате, этот сделан три года назад. За неделю до формирования сто сорок первой оперативной тактической группировки специального назначения Протектората ООН. За восемь дней до их знакомства. А судя по названию файла… — Вы сделали его копию. — Я сделала копии всех членов команды, сержант. Стандартная подстраховка на случай компрометации, захвата, психокоррекции врагом… Удобно. И незаконно для всех, кроме одной десятой процента человечества, которая эти законы и устанавливает. — Гоуст знал? — Нет. Никто не знал, кроме меня. До сегодняшнего дня надобности в копиях не возникало. Соуп пытается утрамбовать в голове мысль, что где-то на защищённом сервере лежит и его «спящая» версия. Джон «Соуп» МакТавиш, каким он был три года назад. До сто сорок первой. До Гоуста. До всего, что сделало его тем, кто он есть сейчас. Наверное, Соупу нужно радоваться, что его так высоко оценивают. Но тоже — не получается. — Вы хотите активировать копию Гоуста, — произносит Соуп. С такой же интонацией он сообщает, что в зоне поражения находятся гражданские, когда взрыв уже невозможно отменить. — Я хочу дать вам единственное оружие, которое сработает, — мягко поправляет Ласвелл. — Никто не знает Гоуста лучше, чем сам Гоуст. — Он не будет помнить, — Соуп не знает, зачем говорит это. Почему наличие или отсутствие памяти у копии волнует его сильнее, чем местонахождение оригинала. — Последние три года. Нас. Он не будет помнить нас. — Принимать решение вам, сержант. Вы можете действовать в одиночку. Или воспользоваться помощью всех находящихся в нашем распоряжении ресурсов. — Если я соглашусь воспользоваться помощью… Что тогда? — Тогда будет два лейтенанта Райли: предатель, которого нужно устранить, и член отряда, выполняющий задачу. Два Саймона Райли. Один его убил. Второй даже не знает, кто такой Джон МакТавиш. Двойное существование. Ошибка, которую необходимо будет исправить, ведь Гоуст в ту десятую процента, кому подобное прощается, не входит. — Мне нужно время. — У вас есть два часа. — Шепард идёт к выходу. — Как бы ни был хорош лейтенант Райли, он не сможет прятаться вечно. Его обязательно найдут. И лучше, если найдёте вы, сержант. Соуп и Ласвелл остаются вдвоём. Брифинг официально закончен, задача поставлена, разъяснена и предельно понятна. Но Соуп задерживается, чтобы задать последний вопрос. Самый важный. — Ты веришь, Кейт? Веришь, что Гоуст — предатель? В отсутствие Шепарда на субординацию можно положить болт. Он бы с радостью положил и на самого Шепарда, но две смерти в один день — немного слишком. И нельзя забывать об удобном Джоне МакТавише трёхлетней выдержки, который ещё не успел обзавестись дурной привычкой задавать вопросы вышестоящим. Вроде бы. Взгляд Ласвелл непроницаем, как поверхность океана Харлана. — Я видела запись. Ты тоже её видел. Факты — упрямая вещь. А слова — словно из сборника сочинений Куэллкрист Фальконер. Гоуст ему как-то цитировал нечто похожее: «Признайте факты. И только потом действуйте». У всех харланцев цитирование Куэлл, похоже, в крови, пусть они и не являются приверженцами куэллизма. Хотя опять же — откуда ему знать, кем является или не является Гоуст? Полчаса назад Соуп был свято уверен, что тот не является его убийцей, а потом Шепард продемонстрировал запись. С единственной работающей камеры. Как удачно они с Гоустом облажались с их отключением, а? — Это не ответ, Кейт. — Мне жаль, Джон. Я знаю, что вы с Саймоном были близки. Насколько это возможно в нашей работе. Но предательство есть предательство. Чувства не могут стоять выше долга. Ласвелл сворачивает файл с копией сознания Гоуста. Смотрит на него с сочувствием. Произносит правильные фразы. Вот только она понятия не имеет о настоящей степени их близости. Или единственный, кто ошибается в расчетах, — это Соуп. Может, он всё выдумал. Может, между ними и не было ничего, кроме адреналина и профессионального партнерства, пока оно представлялось Гоусту выгодным. А близость — лишь сбой в его нейрохимии. Самообман. …Миллспорт. Дешёвый мотель, в котором они задержались, пока ждали осведомителя. Сквозь жалюзи пробивается неоновый свет вывесок. Тело, которое подобрал себе Гоуст, останавливается у постели. Красивое. Изящнее крупных армейских оболочек. Азиатский разрез глаз, славянские скулы, вязь японских татуировок на плечах. Мышцы пружинят под давлением пальцев. Небольшой член почти полностью помещается в кулак. Гоуст опрокидывает его на спину одним толчком точно отмеренной силы. Соуп переворачивается на живот. Он предпочитает не видеть в процессе лица, не цепляться за арендованную на неделю внешность. Не думать, что и он сам в чужой оболочке, под чужим именем, на чужой планете отдаётся человеку, в котором от Гоуста — только содержимое стека. Тяжесть наваливающегося сверху тела всё время разная. Тембр голоса меняется. Запах кожи другой. Прикосновения ощущаются иначе. Но над ухом звучит такое знакомое «Джонни», и все различия перестают иметь значение. Саймон здесь. Саймон с ним. Саймон — настоящий, в какую бы обёртку он ни был облачён. Требовательный. Привычно жёсткий в действиях и скупой на слова. Умеющий проявлять грубость так, что она становится желаннее ласки. Невозможно искренний в том, как эти редкие слова произносятся. Соуп отчётливо помнит ту ночь, но нет записей, способных её подтвердить. Соуп не помнит свою смерть, но только что увидел её во всех подробностях. И какой же факт ему следует признать? Найдётся ли у Куэлл цитата для подобной ситуации? На месте пустоты образовалась рана, подозрительно напоминающая месиво мяса, крови и осколков костей вперемешку с металлом. Расширяющаяся с каждым вдохом. — Два часа, Джон. Решай. Соуп всегда после миссий возвращается в родное тело. Любит его за несовершенство. Но не сегодня. Сегодня он бы предпочёл одну из военных оболочек с минимальной чувствительностью. Чтобы боль не мешала принять решение, которое соответствует верной интерпретации долга.