Аромат хвои и сладкого мыла

Темнота не была чёрной. Это первое, что Макс поняла, когда сознание окончательно выплыло из липкого киселя комы. Настоящая темнота — это когда ты закрываешь глаза в солнечный день. То, что осталось у Макс теперь, напоминало зажёванную плёнку: серое, грязное марево, в котором иногда вспыхивали статичные помехи, не несущие никакого смысла. ​Мир схлопнулся до размеров её тела. Тела, которое больше ей не подчинялось. Оно ощущалось чужим, собранным из битого фарфора и ваты. Каждое движение стоило таких усилий, будто она пыталась плыть в гудроне. Кости ныли, напоминая о том, как легко они ломались под пальцами Векны, а лёгкие работали так натруженно, что Мэйфилд казалось — она слышит скрип собственных рёбер. ​Но страшнее всего была тишина. ​В больнице тишина была стерильной, разрезаемой писком приборов. Дома, в трейлере, она стала другой — тяжёлой, ватной. Раньше тишина означала покой. Теперь она означала изоляцию. Макс ловила себя на том, что задерживает дыхание, пытаясь услышать хоть что-то, что подтвердило бы: мир снаружи всё ещё существует. Скрип половицы под весом мамы, далёкий гул мотора на шоссе, даже жужжание мухи — всё это были ниточки, связывающие её с реальностью. Без них она просто висела в пустоте, запертая в собственной черепной коробке. Иногда серое марево перед глазами начинало пульсировать, и тишина в комнате взрывалась белым шумом. Это не был обычный звук; он рождался где-то внутри черепа, вибрируя на частоте, от которой зубы начинали ныть. В такие моменты Макс казалось, что Изнанка, не сумев забрать её целиком, оставила в её голове свой маячок. Сквозь этот скрежет, похожий на радиопомехи, иногда прорывались звуки. Вздох. Шорох шагов по сухой листве. И голос. ​— Макс-и-и-и… ​Этот голос был как заноза под когтем. Билли. Он звал её не из прошлого, не из воспоминаний... Он звал её из той самой пустоты, куда она едва не провалилась. Ослепнув, она словно стала лучше слышать отголоски того измерения, которое так долго пыталось её поглотить. Теперь оно стало частью её жизни. Стало частью её самой. Когда помехи становились слишком громкими, Макс судорожно сжимала одеяло, боясь, что если она откроет рот, чтобы закричать, оттуда вырвется не её голос, а ледяной ветер Изнанки. Всё окажется не просто сном, не просто галлюцинацией или иллюзией. Нет. Мэйфилд боялась, что в конце концов это поглотит её, и окажется, что больница, мама, трейлерный парк, держащая её за руку Джейн — на самом деле это всё не по-настоящему. Окажется, что Векна продолжает играть с нею. Продолжает её мучить. Билли был там, в этой темноте, и он ждал. Макс размышляла о том, что зрение было её щитом. Она привыкла оценивать угрозу по выражению лица, по движению тени. Но теперь щит был разбит. Она чувствовала себя содранной кожей — слишком открытой и слишком уязвимой для любого звука. ​Скрип двери в этот раз не был резким, но Макс всё равно вздрогнула. Воздух в комнате пришёл в движение, принося с собой тонкий, едва уловимый запах хвои и чего-то сладкого — наверное, мыла. ​— Макс? — голос был тихим, осторожным, словно его обладательница боялась, что, заговори она громче, Макс может рассыпаться или испугаться. ​Мэйфилд не нужно было видеть, чтобы знать, кто это. Но имя «Эл» застряло в горле комом. Это имя принадлежало той супергероине, которая должна была всех спасти. Той, что была символом силы. Сейчас, когда Макс чувствовала себя максимально слабой, ей не нужна была сила. Ей нужен был человек рядом. ​— Да, Джейн. — хрипло ответила она, пробуя имя на вкус. Оно ощущалось более земным и настоящим. Оно ложилось на уста более естественно и правильно. Джейн больше не эксперимент из лаборатории, не крутая телепатка, а... обычная девчонка. Такая, как она. Только более зрячая. ​Макс услышала мягкие шаги. Один, два, три. Джейн остановилась у края кровати. Макс кожей чувствовала её присутствие — это было как статическое электричество перед грозой. ​— Ты долго молчала. — заметила Джейн. В её интонации не было привычной покровительственности, только тихая, почти болезненная сосредоточенность. — О чём думала? ​Макс горько усмехнулась, и эта усмешка отозвалась резкой болью в скуле. ​— О том, что... тишина — это ложь. Она не пустая. Она давит так, что хочется кричать, просто чтобы проверить, не онемела ли я окончательно. ​Она почувствовала, как матрас просел. Джейн села рядом. Макс инстинктивно сжала здоровой рукой край одеяла. Ей хотелось попросить её уйти, закрыться в своей серой мути и никого не пускать, но одновременно с этим она до ужаса боялась снова остаться один на один со своим дыханием и голосом Билли в голове. ​— Я принесла то, что поможет. — произнесла Джейн. Послышался щелчок пластиковой крышки и характерный шорох кассеты. — Но это... Это не для того, чтобы ты убегала. А чтобы ты нашла дорогу обратно. Мэйфилд горько усмехнулась себе под нос. Музыка. Когда-то песни казались ей спасением. Они проникали в самое нутро, они вытаскивали из плохих мыслей, они отгораживали её от плохих эмоций и страхов. Это был тот мир, куда в самом деле можно было сбежать и спрятаться. Но сейчас при одной мысли о прослушивании старых, излюбленных кассет её лишь тошнило. Музыка напоминала ей о прошлом; о том, чего сейчас ей уже было не вернуть. Она чувствовала себя от этого беспомощной и проигравшей, такой далёкой от реальности, будто... Будто вернулась сюда не до конца. Не совсем собою. Но останавливать Джейн она не стала. А подруга действовала медленно, давая Макс время привыкнуть к каждому звуку: щелчок подкассетника прозвучал в тишине как выстрел, но за ним последовал мягкий, успокаивающий шелест магнитной ленты. ​— Послушай. — тихо сказала она, и её голос отдавал какой-то непривычной хрипотцой и немного поддрагивал. ​Мэйфилд ожидала услышать Кейт Буш. Она приготовилась к тому, что знакомый ритм «Running Up That Hill» снова попытается стать её спасательным кругом, вытягивающим из вязкого болота мыслей о Билли и Векне. Но из динамика потекло что-то другое. ​Это не была музыка. Сначала Макс услышала треск костра — живой, неровный, с характерным постреливанием древесины. Она прислушалась, даже немного нахмурилась. Следом пришел звук ветра, гуляющего в высокой траве, и далёкое, едва различимое стрекотание цикад. Это были звуки Хоукинса. Того живого Хоукинса, который остался там, за пеленой серого марева. ​— Что это? — прошептала Макс, непроизвольно подаваясь вперёд. Боль в спине напомнила о себе, но сейчас она казалась второстепенной, и девушка его проигнорировала. ​— Я ходила в лес. Туда, где мы были прошлым летом. — голос Джейн был совсем близко — она не отстранилась. Макс почти чувствовала кожей тепло её дыхания. — Я записала это на старый диктофон твоего брата. Чтобы ты помнила... мир не замолчал. Он просто ждёт. ​Макс закрыла глаза — те, что были «внутри». Шум Изнанки — этот проклятый белый шум, — на мгновение отступил, подавленный простым звуком горящих веток. Голос Билли, звавший её из пустоты, захлебнулся в мирном шёпоте ветра. ​— Джейн... — Макс запнулась. Она хотела сказать «спасибо», но слово казалось слишком мелким. — Опиши мне, как это выглядит сейчас. ​Она почувствовала, как ладонь Джейн осторожно накрыла её пальцы, сжимающие одеяло. Хватка Мэйфилд ослабла. Она позволила себе побыть немного слабой. ​— Солнце уходит. — начала Джейн, и в её голосе появилась странная, певучая уверенность, которой не было ещё мгновение назад. Она боялась, что Макс не оценит её идеи. — Небо сейчас как... как спелый персик. Розовое, но с золотом по краям. Пыль в лучах света похожа на маленьких светлячков. А на твоём окне сидит божья коровка. Она ярко-красная, с чёрными точками. ​Макс не видела. Но впервые за долгое время она начала представлять. Страх, тот липкий, вязкий страх шептал: это ловушка, это надежда, которая сделает больно. Но рука Джейн была реальной. Твёрдой. Тёплой. Настоящей. ​— Рассказывай дальше. — попросила Макс, и её голос впервые за день не дрогнул. — Расскажи мне всё. Джейн немного помолчала, подбирая слова. Для неё мир всегда был набором чётких образов и фактов, она не понимала искусства метафор и аллегорий, но теперь ей нужно было переводить всё её окружающее на язык ощущений, понятный Макс. ​— Твоя комната... она как... как тот день, когда мы ходили в Старкорт, помнишь? — начала Джейн, и в её голосе появилась тёплая ностальгия. — Только без людей. Здесь много света, и всё такое... разноцветное. Твой плакат с Кейт Буш — он как синее небо с белыми облаками. А твои кеды в углу — они такие же ярко-красные, как та помада, которую мы пробовали. ​Мэйфилд непроизвольно улыбнулась. Образ Старкорта — яркого, шумного, полного жизни — на мгновение вытеснил серую муть. Она представила себе этот свет, этот хаос, и её комната перестала казаться тюрьмой. ​— А ещё... — продолжила Джейн уже тише. — Твоя мама принесла цветы. Они стоят на тумбочке. Белые, с длинными лепестками. Они пахнут так же, как та сирень, которая росла у Хоппера в саду. Помнишь, как ты учила меня плести из неё венки? Этот запах... он как... как спокойствие. Макс закрыла глаза. Теперь это не было бегством, это было исследованием. Когда зрение перестало поставлять информацию, мозг начал лихорадочно выкручивать чувствительность остальных датчиков на максимум, и только сейчас она начала обращать на это внимание, а не отмахиваться и закрываться от собственных ощущений. ​Джейн не просто сидела рядом — она занимала пространство. Макс кожей чувствовала исходящее от неё тепло, как будто сидела у раскрытой духовки в холодный день. Это тепло было неровным: оно пульсировало в такт чужому дыханию. ​Она услышала, как ткань кофты Джейн шуршит о матрас — та, должно быть, шевельнулась, устраиваясь удобнее. Этот звук был сухим и коротким, как треск ломающейся ветки. Макс поймала себя на том, что жадно вслушивается в каждое движение подруги. Та перемещалась по комнате почти бесплотно, словно боялась, что лишний звук или резкий порыв воздуха причинит Макс физическую боль. В этой её новой, болезненной деликатности сквозило что-то пугающее — Джейн будто обращалась с ней, как с хрупким стеклом, которое может треснуть от одного неосторожного вздоха. После выписки к ней относились так абсолютно все: мама, Лукас, забегающие её проведать друзья, даже Стив Харрингтон, который всегда переминался с ноги на ногу у порога, не решаясь пройти дальше вглубь комнаты. Одиннадцать напоминала сейчас Мэйфилд не ту уверенную силу, к которой она привыкла; она была тихой, почти виноватой нежностью. ​​— Ты пахнешь дождём. — тихо произнесла Макс, принюхиваясь. — И чем-то... пыльным. Как старые книги в библиотеке. — И мылом. — добавила Джейн, и в её голосе послышалась улыбка. Мэйфилд не удержалась и улыбнулась в ответ ​— совсем слабо, одними уголками губ. — Клубничным. Твоё любимое. ​Макс протянула дрожащую руку. Пальцы нащупали край рукава Джейн — грубая вязка свитера, шершавая и немного колючая. Она вела выше, пока не коснулась открытой кожи запястья. Её кожа была гладкой, почти атласной, и под ней, прямо под подушечками пальцев, билась жилка. Тук-тук. Тук-тук. ​Это было самое честное доказательство жизни. Не суперсилы, не спасение мира — просто ритмичный стук крови в венах. ​— Твоё присутствие… оно громкое. — призналась Мэйфилд, плотно обхватывая запястье Джейн тонкими пальцами. — Не как голос. А как... гул в проводах. Я чувствую тебя, даже когда ты молчишь. Ты как будто вытесняешь ту серую муть. ​В этот момент белый шум Изнанки, этот проклятый скрежет и шёпот Билли, действительно стал тише. Он не исчез совсем, он затаился в углах комнаты, но фигура Джейн была для Макс огромным, тёплым маяком. ​Джейн осторожно накрыла руку Макс своей ладонью. Мэйфилд почувствовала мозоли на её пальцах — свидетельство того, как много Джейн тренировалась, как много она на самом деле трудилась, чтобы просто существовать в этом мире. ​​— Я не уйду. — тихо, но твёрдо произнесла Джейн. Она не знала, кого именно Макс видит в своей темноте, но чувствовала, как туго натянуты нервы подруги, как та вздрагивает от каждого шороха в пустых углах. — Даже если тебе покажется, что ты совсем одна... я буду рядом. Я буду твоим шумом, Макс. ​Макс выдохнула. Впервые за долгое время напряжение в плечах немного спало. Она всё ещё не видела лица Джейн, но теперь это было не так важно. Мир перестал быть плоским и серым; он обрёл вес, тепло и ритм чужого сердца под пальцами. ​— Рассказывай ещё. — прошептала Макс, сильнее сжимая чужое запястье, словно это был единственный якорь, удерживающий её в реальности. — Про небо. Про маму. Про всё, что я... что я пока не могу потрогать. ​И Джейн начала рассказывать. Её голос, неидеальный, иногда прерывающийся на поиске нужных слов, стал для Мэйфилд новой картой мира. И в этой карте не было места Изнанке и мёртвым братьям — только запах клубничного мыла, далёкий гул машин и тепло рук, которые не давали ей окончательно раствориться в пустоте.