Аромат хвои и сладкого мыла

Эти несколько недель превратились в их собственную, закрытую от остального Хоукинса вселенную. Мэйфилд по звуку шагов — лёгких, но уверенных — безошибочно узнала бы приближение Джейн, даже если бы он не сопровождался рокотом двигателя и басистым голосом Джима Хоппера. Каждое утро начиналось для Макс с этого: Хоппер тормозил на своей Chevrolet у самого крыльца и долго не глушил мотор, словно давая ей время проснуться и привыкнуть к звуку. Он не умел говорить о чувствах, но всегда привозил им с Джейн пончики, по-отечески хлопал дочь на прощание и не уезжал, пока та не запрёт за собою дверь. В этом ворчании и запахе его дешёвого кофе было столько тепла, что серый туман Изнанки на мгновение отступал сам собой. Мир больше не был серой тюрьмой; он стал бесконечным квестом, который они проходили с Джейн вдвоём почти ежедневно. ​Джейн стала её глазами в самом буквальном смысле. Она притаскивала из магазина комиксы, которые Мэйфилд раньше проглатывала за вечер, и теперь они часами сидели на кровати, плечом к плечу. Джейн вела пальцем по картинкам, описывая каждую деталь: ​— Здесь… Бэтмен стоит на краю крыши. Плащ у него как крылья летучей мыши, чёрный-чёрный. А небо сзади него тёмно-синее, и на нём жёлтый прожектор. Он выглядит… сердитым. Его брови вот так. — Джейн брала пальцы Макс и прикладывала к своим сдвинутым бровям, чтобы та «увидела» эмоцию героя. ​Они выходили на задний двор трейлера, где трава была сухой и колкой. Макс ложилась на спину, подставляя лицо солнцу, а Джейн сидела рядом, перебирая её огненные волосы. В такие моменты Джейн описывала проплывающие облака, сравнивая их с вещами из их общего прошлого — то с вафлями «Эгго», то с мягким свитером Хоппера. ​— Сегодня облако похоже на кота. Огромного, ленивого. — шептала она. — У него длинный хвост, и он медленно уползает за крышу соседнего трейлера. ​Самым весёлым были их вкусовые экспедиции. Джейн приходила с бумажным пакетом, из которого доносился сладкий, холодный аромат. — Сегодня — новый! — торжественно объявляла она, вставляя трубочку в стакан и поднося его к губам Макс. — Пробуй. Мэйфилд делала глоток и жмурилась от ледяной сладости. — Хм... это... мята? И шоколадная крошка? — Да! — Джейн радостно хлопала в ладоши. — Он цвета твоих старых шорт, таких бирюзовых. А шоколад внутри — как маленькие камушки в карьере. ​Джейн приносила ей всё: текстуру речных камней, запах новых кассет, вкус лакричных палочек. Она превращала реальность в мозаику, которую Макс могла потрогать, лизнуть или услышать. В эти недели Макс поняла: зрение было лишь одним из способов восприятия, а Джейн… Джейн была способом чувствовать себя живой. ​Именно поэтому сегодня, стоя на асфальте, Макс чувствовала себя готовой. ​— Джейн. — позвала она, сжимая в руках деку скейта. — Помоги мне встать. Нет, не на ноги. На доску. ​Джейн замерла. Её присутствие рядом всегда ощущалось как плотный, тёплый кокон, но сейчас в этом коконе промелькнула искра тревоги. ​— Ты... хочешь ехать? — тихо спросила она. ​— Я хочу вспомнить, каково это — когда ветер в лицо не потому что он дует, а потому что ты несёшься ему навстречу. Пожалуйста, Джейн! Только не будь как моя мама или Хоппер. Просто подержи меня за руку. Будь моим равновесием. ​Джейн поколебалась, но не стала спорить. Она знала, что упрямство Мэйлфилд — это то единственное, что Векна не смог сломать. ​Они вышли на дорогу. Асфальт под подошвами кед Макс был раскалённым и шершавым. Джейн оглянулась, прежде чем осторожно опустила скейт. Мэйфилд, не теряя времени даром, нащупала деку ногой. Такое знакомое, почти родственное ощущение... Сердце колотилось в горле, а ладони мгновенно стали влажными. Она перенесла вес, чувствуя, как доска поддаётся и как оживают подшипники. ​— Я держу. — прошептала Джейн, крепко сжимая руку Макс. Её ладонь была как всегда сухой и твёрдой — её единственная, главная опора. ​Мэйфилд легонько оттолкнулась. ​Колёса издали тот самый звук. Низкий, вибрирующий гул, который отозвался в самых костях. Скейт медленно, почти черепашьим шагом, двинулся вперёд. Макс затаила дыхание; она не видела дороги, не видела трейлеров вокруг, но она чувствовала движение. Это было похоже на полёт в густом тумане. ​— Быстрее? — спросила Джейн, подстраиваясь под её ритм. ​— Да. Ещё немного. ​Они плыли по дороге. Джейн практически вела её, направляя и удерживая, но для Мэйфилд это была абсолютная свобода. На её лице, бледном и исхудавшем, расцвела улыбка — широкая, искренняя, осветившая всю улицу в этот тёплый день. В этот момент она была не жертвой, не поломанной куклой, а той самой безумной Макс. В этот момент с противоположной стороны дороги брела по обочине одинокая, почти осунувшаяся женская фигура. Сьюзен — мама Макс, — возвращалась из магазина. Пакеты с продуктами оттягивали её руки, мысли были заняты счетами и тем, что приготовить на ужин. Она свернула к своему участку и... застыла. ​Посреди дороги, в золотистых лучах закатного солнца, которое она уже не надеялась увидеть для своей дочери, двигались две фигуры. Джейн, сосредоточенная и напряжённая, бережно вела Макс, а та... Та сияла. Она выглядела такой отчаянно счастливой, такой живой, что у женщины перехватило дыхание. ​Пальцы разжались сами собой. ​ХРУСТ. ​Тяжёлый бумажный пакет рухнул на асфальт. Звук лопнувшей упаковки и глухой удар продуктов о землю прозвучали как выстрел в тишине парка. Макс вздрогнула. Концентрация, и так державшаяся на честном слове, рассыпалась. Она инстинктивно дёрнулась на звук, равновесие качнулось, и рука Джейн на мгновение соскользнула. ​— Макс! — испуганно вскрикнула Джейн, бросаясь вслед, но инерция была сильнее. ​Макс повалилась вбок. Скейт с коротким стуком вылетел из-под ног, а сама она приземлилась на дорогу. Ладони с силой ударились о шершавый асфальт, правое колено прочертило по камням короткую, болезненную дорожку. ​Наступила тишина. Оглушительная, звенящая тишина, в которой только катился куда-то в кювет скейтборд. ​У Сьюзен ёкнуло болезненной, тревожной трелью сердце. Оно упало куда-то вниз, готовясь разбиться вдребезги; её владелица же замерла, не в силах пошевелиться, глядя на неподвижное тело дочери так, будто та могла теперь обмякнуть навсегда. Будто этот короткий удар о землю мог стоить ей жизни или вернуть её обратно в инвалидную коляску. Джейн уже была на коленях рядом с ней. Её руки дрожали, когда она потянулась к плечам Мэйфилд. ​— Макс, о боже, Макс, прости, я не удержала!.. — голос Джейн дрожал от тревоги, чувства вины и подступающих слёз. Не надо, не надо было ей разрешать вставать на этот дурацкий скейтборд! О чём она только думала?! ​Макс лежала лицом вниз, чувствуя, как пульсирует содранная кожа. Боль была резкой, щиплющей. Она чувствовала, как на ладони налипает пыль, как по колену стекает что-то тёплое. ​И вдруг… это ощущение ударило по ней волной дежавю. ​Это была та самая боль. Не та, больничная, тупая и безнадёжная, от которой хотелось выть. Это была правильная боль. Боль из той жизни, где были скейтпарки, разбитые коленки, пластыри с уточками и бесконечное лето. Это была боль падения, за которым всегда следовал подъём. ​Мэйфилд затряслась. Джейн в ужасе отпрянула, думая, что подруга плачет, но из горла Макс вырвался совсем другой звук. ​Это был хохот. Громкий, хриплый, безудержный смех. ​— Чёрт возьми! — выдавила она сквозь смех, переворачиваясь на спину. — Я... я упала! Джейн, я по-настоящему грохнулась! ​Она смеялась так сильно, что в уголках глаз выступили слёзы. Это был триумф. Она чувствовала свои сбитые колени, она чувствовала жжение в ладонях — и это значило, что она здесь. Что она жива! ​Джейн замерла на секунду, вглядываясь в лицо подруги, а затем её плечи тоже расслабились. Она подхватила этот смех — сначала неуверенно, а потом в голос, утыкаясь лбом в плечо Макс. А её мама, мама Макс, стояла у своих рассыпанных продуктов, и по её щекам текли слёзы. Но это были не те слёзы, что душили её в больничном коридоре. Она видела, как её дочь хохочет, сидя на грязном асфальте с разбитым коленом. И от сердца наконец-то отлегло. Её девочка вернулась. Она не просто выжила — она снова начала жить.