Стратег в теле бога

     Шахта выглядела так, как и должна выглядеть вещь, которую забыли: покосившийся металлический забор, ржавые предупреждающие таблички, заросшая подъездная дорога и бетонная коробка административного корпуса с выбитыми окнами. Ветер гонял по площадке сухую траву и пластиковый пакет, застрявший в колючей проволоке. Если бы сюда приехал случайный инспектор, он бы сделал пару снимков, покачал головой и уехал, отметив в отчёте: «объект законсервирован, доступа нет, угрозы не выявлены».      Я приземлился за складским ангаром, чтобы не тревожить лишний воздух на дороге, и вошёл через провалившуюся дверь, будто был одним из тех, кто когда-то здесь работал. Пыль в коридоре лежала толстым слоем, под ней — следы чьих-то ботинок месячной давности. Любопытные подростки, возможно. Или охотники за металлоломом. Ничего серьёзного.      Главный ствол шахты уходил вниз широким бетонным кольцом, укреплённым ещё в девяностых. Лифт не работал; тросы заржавели, кабина стояла на нижнем уровне, перекошенная. Я не стал пользоваться лестницей — она скрипела и не внушала доверия — и просто шагнул в пустоту. Воздух вокруг тела раздвинулся, и я опустился на дно плавно, почти лениво, будто спускался по невидимой спирали.      Внизу пахло сырой породой и старым маслом. Свет мне был не нужен, но я всё равно включил налобный фонарь, который прихватил из хозяйственного магазина в соседнем городке. Привычка к мелочам иногда полезнее сверхспособностей. Узкий луч скользил по стенам, по металлическим рёбрам креплений, по табличкам с выцветшими номерами штолен.      Криптонит в радиусе сотен миль больше не ощущался плотным пятном. Крупные фрагменты я собрал за последние недели — из пещер в горах, из складов, из заброшенных лабораторий. Осталась мелочь: крошка в трещинах, пыль в старых ящиках, случайные осколки в чьих-то коллекциях. Их можно будет забирать по дороге, без спешки. Основная масса — почти тонна — ждала в временных укрытиях, разнесённых по нескольким точкам. В одну шахту всё складывать было бы глупо до тех пор, пока здесь не появится полноценная изоляция.      Я остановился в центральной штольне, самой глубокой и широкой. Пол уходил дальше, чем показывали старые схемы; добычу здесь прекратили раньше, чем исчерпали пласт. Хорошо. Меньше человеческих сюрпризов.      Закрыв глаза, я позволил зрению пройти сквозь камень. Слои породы раскрывались, как страницы книги: плотные свинцовые жилы, вкрапления цинка, тёмные прослойки, где вода когда-то искала путь. Я отмечал пустоты — естественные каверны, старые выработки, трещины. На глубине ещё двадцати метров лежал относительно монолитный массив, без мягких карманов. Если нагрузить его тысячами тонн, он выдержит.      Водоносный слой проходил в стороне, под углом, и до выбранной камеры не дотягивался. Я проследил его ход на несколько сотен метров, убедился, что вес конструкции не спровоцирует сдвиг, и только тогда позволил себе лёгкий кивок. Когда-то я проверял стены крепостей, прислоняясь к холодному камню и слушая, как он «поёт» под ветром. Здесь камень молчал, но молчал уверенно.      — Подойдёт, — пробормотал я, хотя никто не спрашивал.      Работа началась без торжественности. Стальные балки я доставлял партиями — не из одного места, а понемногу из разных стран, складов, портов. Тонна там, тонна здесь. Мир производит столько металла, что пропажа нескольких грузов растворяется в статистике.      Я опускал балки в шахту аккуратно, чтобы не оставить характерных следов на поверхности, и укладывал их крест-накрест, формируя каркас будущей камеры. Движения были быстрыми, но не суетливыми.      Бетон замешивался внизу из привезённой смеси и местной воды. Я не доверял старым поставкам, поэтому привёз свежие компоненты сам, по ночам, за несколько рейсов. Арматура уходила в толщу будущего фундамента, как корни дерева. Слой за слоем я заливал основание, давая ему схватываться ровно столько, сколько нужно, прежде чем добавлять следующий. Время для меня было растяжимой величиной, но бетон уважает физику, а физику я уважал в ответ.      Иногда я останавливался, опираясь ладонями о прохладную поверхность уже застывшей плиты, и прислушивался — не к звукам, а к внутреннему ощущению устойчивости. Камень и металл постепенно переставали быть разрозненными объектами и начинали складываться в систему.      Параллельно я освобождал временные хранилища. Пещеры в горах пустели; зелёные отблески исчезали из трещин. Несколько заброшенных штолен в других штатах, куда я свозил фрагменты на первых порах, тоже освобождались. Я переносил криптонит в эту шахту не напрямую к будущему сейфу, а в промежуточные камеры, где уже лежали толстые свинцовые листы. До завершения основного куба складывать всё в одном месте было рискованно.      Камни, каждый весом в один-два килограмма, я укладывал на временные поддоны, отделяя их свинцовыми плитами. Даже через изоляцию фон ощущался, но не так, чтобы мешать работать. Тонна минерала, если собрать её в плотный блок, по объёму напоминала крупную стиральную машину — нелепое сравнение для вещества, способного лишить меня силы, но точное.      Я иногда ловил себя на том, что рассматриваю эту кучу с почти бытовым интересом. Супертяжёлый элемент, трансурановая аномалия — и выглядит как груда зелёных камней. Мир любит иронию.      Отдельно я наметил место для криптонской капсулы. Не сейчас — позже. Для неё нужна была собственная камера, отрезанная от основного сейфа, с независимой изоляцией. Я уже представлял стальной саркофаг, утопленный в бетон и свинец, без внешних соединений, без возможности случайной активации. Капсула не была угрозой, но была наследием, а наследие лучше держать под контролем, а не в сарае.      Я прошёлся по периметру будущей камеры, мысленно выстраивая стены. Здесь — дополнительный слой свинца. Там — усиление балками. Выходы из штольни позже будут завалены породой, но не намертво; шахта должна выглядеть заброшенной, а не запечатанной с религиозным рвением.      К вечеру — если так можно назвать условный отрезок времени под землёй — фундамент был готов. Толстый, армированный, рассчитанный на нагрузку, которую обычный инженер счёл бы избыточной. Я поднялся на уровень выше, откуда открывался вид на центральную камеру, и выключил фонарь. Тьма вернулась, плотная, спокойная.      Я опустился обратно вниз и остановился в центре штольни, где через несколько недель вырастет куб высотой с трёхэтажный дом — слоёный, как странный промышленный пирог из бетона, стали и свинца.      В груди не было ни облегчения, ни торжества. Скорее ощущение правильного шага, который давно следовало сделать.      Уязвимость впервые была не рядом со мной.      Она переставала быть случайной угрозой и превращалась в объект, который можно положить в конкретную точку пространства, окружить слоями материи и забыть о нём до тех пор, пока не придёт кто-то, достаточно сильный, чтобы попытаться её достать.      Я поднял взгляд к потолку штольни, где в трещинах застряли крошечные куски слюды, и тихо усмехнулся.      — Посмотрим, кому это вообще понадобится, — произнёс я в пустоту.      Шахта ответила только эхом моего собственного голоса, глухим и спокойным.