Сингулярность душ.

      Крупный светлый дом безмятежно стоит в столице России. Приют «Покров» с 2006 года принимает детей и обеспечивает им заботу. На протяжении двух лет он обладает репутацией домашнего семейного убежища. Зимой окна здания плотно закрыты, устраняя любую угрозу детскому здоровью. Поэтому и в позднем феврале в помещении царствует ласковое тепло.       На чистой кушетке лежит маленькое, завёрнутое в тёплую ткань тельце. Годовалый ребёнок лежит спокойно. Не плачет. Его взгляд карих глаз блуждает по потолку приюта: то резко мечется из стороны в сторону, то медленно скользит, направленный куда-то сквозь слои реальности, то закатывается, и глаза закрываются. И хоть в комнате полно детей, тёмная фигура со скрипом открывающейся форточки появляется именно перед ним.       Парень, вцепившись в дно карманов, тупо смотрит на край кушетки кареглазого младенца. Поднимает ногу на секунду, застывает. И самому непривычно: храбрый и упёртый, он мечется между двумя решениями. Раздражившись на внезапную нерешительность, резко шагает вперёд.        Маленькое лицо оказывается в поле зрения: белое, как февральский снег; глаза-бусинки светятся отражением луны, сонные. Гость наклоняет голову. Вглядывается в создание. Затуманенный взгляд встречается с решительным, почти светящимся зелёным взором. И детские глазки раскрываются с трепетом ресниц, теряя всю сонливость.       Он смотрит, как младенец приоткрывает рот. Как шумно набирает воздух. Как освобождённая от плотных пелён ручка, левая, медленно, словно гипнотически, тянется к его лицу. Гость не протягивает руку в ответ. Он склоняет голову. Закрывает глаза. Шепчет: — С возвращением, Том.       И исчезает, не застав первого плача годовалого младенца.       

***

      Парень смотрит на спящего под черешней мальчишку лет семи. На Тома. Наблюдает, как падают тени высокого приютского забора на раслабленное лицо. Пора летняя, поэтому холодные мурашки от присутствия потустороннего существа ощущаются подобно спасению. Немного покачавшись на пятках, парень подаёт голос: — Так он ничего не помнит.       Она не отвечает — знает: это не вопрос. Он тоже знает: смерть — процесс сложный, способный изменить всё. Вопросы так и крутятся на языке. Но энтузиазм схлопывается в момент, когда приходится говорить с самой Смертью. Так было с самого начала, но он не может дать этому определение до сих пор. За годы знакомства он уже разделил для себя понятие смерти — процесса и его Смерти — госпожи. С госпожой говорить всегда было сложно. Хель не отличалась желанием разбалтывать все аспекты истин. Особенно без привычной со времён первого аса, Бури, загадочности. Оставалось принимать правила игры. — Но вспомнит?       Смерть довольно щекочет макушку головы. — Если ты позволишь.       Парень отворачивается от забора. Шагает в сторону теней, отбрасываемых зданиями. — «Когда» я позволю. — Сердито поправляет для себя самого. И скорее чувствует, чем слышит, смешок, стихающий и уносящий с собой приятную прохладу с головы.       Кинув последний взгляд в сторону приюта и завидев движение под деревом, он исчезает.

***

      Мрачную тишину нарушает глубокий вздох. Парень в чёрном пальто массирует переносицу. Жмурит глаза. Вдали от жёлтого фонаря, освещающего мрачную зимнюю улицу, он раздражённо пинает камни. Качается. Ходит от одного края забора до другого. Периодически поглядывает на бездыханное тело под фонарём.       Лампа моргает. Ветер начинает реветь. Он метелью кружит снегопад. Гнёт деревья. Срывает опасные льдины с крыш и с грохотом бьёт их о заледенелые лужи. И только достигнув зверского апогея, ветер разбивает стекло погасшего фонаря. Он умолкает вмиг — появляется Она. — Время идёт, масштаб угрозы растёт, а мы всё сидим, сложа руки…       Парень дёргано хмурится. Он не теряет своего пыла, но неспешно поворачивается в сторону трупа. Тело не мертво, но и точно не живо. Мертвец не считается мертвецом, пока смерть не настигнет его. Но как можно застать кого-то, если и заставать некого? Парень повторяет усталый вздох. — Кончай драму, Хель. - Шагает до конца забора. Облокачивается на заброшенное здание. В лунном свете кружится разлетевшаяся пыль, - Давай по делу.       По спине пробегает приятный холодок. — Ты знаешь, что я скажу. Знаешь, но всё равно ждёшь слов.       Снова вздох. — Так скажи.       И она засмеялась. — Пора, Гарри.

***

      Сапоги неспешно вторят следам на снегу. Он хрустит, угождая ушным раковинам и расслабляя напряжённую голову.        Том легко одет, но домой не спешит. Он шаркает обувью по слякоти. Пропускает светофор на другом конце улицы. Гладит в тонких пальцах новую книгу, купленную в честь сегодняшнего праздника. Рождества. Ему и некуда спешит — отдалённая мысль жужжит на грани сознания. Усталость за день, звон толпы в ушах, надоедливые потерявшиеся путники со своими вопросами и нескончаемые раздражающие поздравления — всё это сжимает голову обручом из зуда. Однако Том не теряет привычной грации.       Постепенно он вливается в толпу. Приближается к заждавшемуся красному светофору и скоплению скучных лиц. Но даже сквозь скопище людей, гвалт голосов и толчки со всех сторон, Том не пропускает холода на затылке. Это чувство не имеет ничего общего с погодой — догадывается он.       Том замедливает шаг. Он знает этот взгляд. Всегда знал: по охватывающему тело адреналину, по мгновенным ассоциациям с невозможным зелёным, с далёким прошлым. Он ждал его. Реагирует не сразу. Играет с ним, как кошка с мышкой, которую не может поймать: проходит мимо витрины, скользит взглядом по отражению стекла автобусной остановки. Там, за его спиной, фигура. Ближе, чем когда-либо. Ближе, чем должно быть возможно. Звуки приглушаются. Том сжимает кулаки. «Нельзя» — кричит разумная часть. Этот взгляд всегда сулил неприятностями — ему нельзя реагировать. Знает по опыту, по орущему инстинкту самосохранения, по рыдающей интуиции и кипящей крови в жилах. Он знает это слишком хорошо.       Но борачивается всем телом.       Никого. Толпа. Улица. Дорога. В нахлынувшем разочаровании, не оборачиваясь обратно, делает шаг назад. Ещё шаг.       Реальность возвращается резко — с громких визгом шин. Со ветом фар, бьющим в лицо ослепляющей вспышкой. Машина вылетает из-за поворота. Юноша остервенело отшатывается. Уходит с перекрёстка. Из открытого окна автомобиля слышится гневная брань, тонущая в рёве мотора.       Бешеный стук сердца отзывается и в ушах, и во всём разгорячённом теле. На ладонях — глубокие следы от ногтей. Загорается зелёный для пешехода. Люди начинают свой ход. Том не отстаёт, но шагает уже бодрее, резче. На лице острая, как лезвие, улыбка. В голове ни тени на сожаление. Не зная от чего, он в высшем восторге.

***

      Громкая музыка давит на нервы. Танцующие фигуры заполняют всё пространство.       Тёмноволосый юноша облачён в деловой чёрный костюм. На шее весит подвеска с ярко зелёным камнем. Он скучающе качает нетронутую красную жидкость в изящном бокале. Кидает раздражённый взгляд карих глаз на будто бы застывшие во времени часы на запястье. Ему хочется уйти: цель визита давно исчерпала себя — попрощаться со знакомыми лицами и школой колдовства. Игнорируя кокетливые взгляды жеманных дам, Том постукивает пальцами по столику. Считает оставшиеся минуты: остались три энергичные песни, на танцпол выйдут самые беззастенчивые парочки, — и бесцеремонно уйти не составит труда.       Вот где-то за пределами школы слышится ругань — последствия разрешённого алкоголя, — остались две песни.       Вот хоровод редеет. Молодые люди приглашают своих дам, а задорные закадыки тянут друзей — осталась одна песня.       И под треск разбитого стакана заканчивается последняя песня. Свобода.       Юноша отодвигает нетронутый бокал и поднимается с места. С холодной улыбкой он отказывает первой леди, второй по пути, третью отвергает, надевая джинсовую куртку. Шагает к выходу и замирает.       Взгляд зелёных глаз слишком привычно холодит затылок. Такой же, как всегда: как пять, десять, шестнадцать лет назад. Он будоражит нутро.       Юноша оборачивается не дыша: в другом конце зала, среди пар и разбегающихся людей, стоит одинокая фигура. Она облокачивается на высокую колонну и смотрит. Через расстояние, через звуки и непрерывные движения — смотрит. Не думая, парень направляется к этим глазам. Медленно. Затем быстрее.       Проходит мимо покинутого стола. Подхватывает свой полный бокал на ходу и опустошает его залпом, увлажняя засохшее горло. Не отрывая взгляда от статичного облика, ставит пустую чашу на следующий стол. И, наконец, оказывается перед зелёными глазами.       В безмолвном предложении он протягивает руку, левую.       Зеленоглазый опускает взгляд — смотрит на предложенные пальцы. Думывает секунду. И протягивает руку в ответ.

***

      Они молчат. Кружа в гармоничном танце, Гарри подмечает пару деталей:       Во-первых, его опасения насчёт своих сомнительных навыков в танцах не оправдались: танцуется на удивление легко.       Во-вторых, реинкарнированный Тёмный Лорд не изменился: грация и изящество. Поттер кое-как подавляет желание закатить глаза.       В-третьих, вальс, который объявили как «Воспоминание» Арчибальда Джойса, кажется болезненно ироничным. — Как мне тебя называть? — то ли не выдержал, то ли завершил внешнее изучение партнёра Том. Они знают, что вызвало любопытство у первого и отчего откинуты все формальности. Поэтому Гарри решает не утруждать себя ролью дурачка. Впрочем, он решает не утруждать себя ответом вообще. Задавший вопрос это понимает быстро. — Тогда отгадай моё имя. — продолжает он весело.       Шаг, поворот. Шаг. Поворот.       Танец подходит к концу. Молодые люди подхватывают своих девушек и кружат в завершении мероприятия. Где-то вдали, за дворцом, слышатся салюты. Гарри гадает, заканчивал бы он так свои школьные годы? Он собирается отстраниться, но крепкая хватка на спине не позволяет. Наклоняет голову, возвращает взгляд к лицу напротив: тёмные глаза, кажется, неотрывно следят за малейшим изменением его мимики.       Зеленоглазый показывает оскал. — «Мальчик-который-раскаялся»? - Хмыкает, игнорируя поднятые брови партнёра - Как тебе, Том Марволо Реддл?       Шаг. Поворот. Шаг. Наклон.       Зрачки в янтарных глазах напротив расширяются. Чужая хватка на талии сжимается до скрежета зубов. Лампы секнду мелькают вспышками. Где-то вдали разбивается плафон роскошной люстры. Кажется, проходит целая вечность, пока Том приходит в себя. Подаёт голос. Хриплый, жёсткий. На этот раз показывает зубы уже он. — А тебя это забавляет, Гарри Поттер? Он не успевает ответить. Зал взрывается громкими аплодисментами, оповещающими об окончании праздника в честь учебного года.

***

      Пар от горячего кофе медленно кружит в тёплом помещении.       Две чашки с чёрным напитком манят своих заказчиков. Те же, ведя непрерывный молчаливый диалог, и не думают прикасаться к содержимому.       Гарри заинтересованно осматривает помещение. Жёлтое освещение придаёт ресторану уют и нужное спокойствие. Он монотонно крутит посуду в руках. Как только ладони слишком нагреваются, перехватывает её по-другому. Высокая температура от касания чашки умело отрезвляет разум. Поттер хмурится: ладони начинает покалывать. Он опускает чашку. Встречается взглядом с новым-старым знакомым. Теряя терпение, ждёт хоть каких-нибудь слов от потенциального собеседника.       Реддл, кажется, делает то же самое, но иначе. Не пытается отвлечься. Он в упор смотрит на Гарри. Иногда склоняет голову в сторону. Щурится. То ли чтобы вглядеться в какие-то определённые черты, то ли чтобы больше не моргать — Гарри не знает.       Став правой рукой Смерти, его физический возраст больше не имел смысла. Зная себя, Поттер почти не изменился. Чёрные, немного отрощенные вихры волос. Неизменный открытый шрам, пересекающий бровь и контрастно выделяющийся на фоне бледной кожи. И ещё один, намного меньше, — на щеке. Тёмные одежды из закрытого боди и мешковатых штанов. Зелёные глаза. Как считал Гарри, всё это — внешность ничем не примечательного юноши.       Том вот был куда более видным. Гарри ещё давно, не без толики иронии, подметил, что Реддл выглядит не сильно отличным от прошлого. Красивым. Идеальным. Изменились кудри — более свободные и длинные, хоть и не уложенные, но свисающие теперь прядями на лицо. И две тёмные родинки: под левым глазом и под нижней губой. Уж не знает Гарри, смеётся так Смерть, иль иные боги, давая Тому Марволо Реддлу внешность Аполлона с его историей, но шутку заценил. О, и глаза, конечно. Если ему не изменяет память, в прошлой жизни Тома цвет его глаз был тёмно-синим. Сейчас же Гарри с самого прибытия прожигают два янтарных камня. Поттер моргает. Это сомнительное внимание заставляет его поторопить роковой разговор: — Я расскажу всё.       Колдовстворец — школа волшебства России — награждал достойных учеников в конце выпуска. Зная ботаника, школа захотела бы наградить и Реддла. И оба парня, не сговариваясь, смылись под шум сразу после танцев. В итоге они сидят в маггловском дешёвом ресторане. Пришло время самого сложного — разговаривать.       Том напротив хмыкает. Кануло не больше часа, как, назвав Тома по имени, Гарри «вернул» ему память. Вся семнадцатилетняя жизнь, прожитая невинным мальчишкой, потускнела, уступая семидесяти годам Лорда Волан-де-Морта. Так что с красноречием, язвительностью и даже желанием прибить его, Гарри, не должно быть проблем. Но Том не делал ничего из этого — он молчал. Лицо не показывало ничего, кроме явного безразличия. Что было странно. Непривычно. Лучше бы язвил или бил, досадливо подумал Поттер. — Говори. — Голос сиплый. Пока ещё не слишком низкий, но в нём читается знакомая властность. И раздражение. О, этот молодой человек притворствует?       Гарри секунду хмурится, перед тем как снова разомкнуть губы: — Расскажу всё - постепенно, Том. — Черёд хмуриться Реддла. И на лице Гарри отражается коварная полуулыбка. Том, видимо заранее понявший, о чём скажет собеседник, недовольно цокает. — И вправду, мне не стоит злоупотреблять этим именем. Особенно теперь. Да, Фома?       Фома. Именно так знали в этом теле и времени Тома Реддла. Фома — имя, данное Тому в этой жизни Гарри Поттером. Как только Гарри понял, что придётся следить за новорождённой реинкарнацией старого врага, любезно предоставил тому подходящее имя. Хель, подначившая своего эмиссара на этот поступок, тогда так задорно смеялась, что часами морозила спину любимчика.        Гарри не задумывался ни секунды. Фома — и есть Томас, содержащее в себе больше смысла, чем, право, хотелось бы. Последней каплей для такого выбора стало условие Смерти. Как сказала госпожа, Том обязан был принять своё имя. А Гарри прекрасно знал: чтобы заставить человека сделать определённый выбор, выбора быть не должно. Вопреки всем обидам, Томас явно звучит благороднее Фомы. И, в отличие от второго, не несёт издевательского контекста. Гарри и не сомневался, что он уже сделал свой выбор. — Не кажи зубы, Гарри Поттер. — Фыркнул Том, — Уверен, вольно гулять с таким говорящим именем достаточно проблематично.       Гарри на это лишь показал наглую улыбку, вызывая недовольство у провокатора.        Реддл не промахнулся: носить фамилию Поттер было бы неудобно. Но банальное Confundo, привязанное к нематериальному, бойко делало своё дело.       Минуты воцарившейся тишины. Поттер вернул глаза к выжидающим карим. Он чувствовал нарастающее раздражение в голове. Реддл следует тактике «Не спрашивай ни о чём — получишь все ответы»? Молчание со стороны любопытного эксцентрика вызывало у Гарри только нетерпение. Блеск. Он подыграет. — Ты умер. Ты умер, Волан-де-Морт, и проклят, не имея права на жизнь, пока не искупишь свои ошибки.       Гарри не хотелось завязывать этот разговор никогда: ни семнадцать лет назад, ни сейчас. Любые намёки на прошлое вызывали у него смешанные эмоции. Молчанка Тома играла на нервах донельзя умело. — Но я жив, не зная проклятия. — Голова задралась выше. — Я не ошибаюсь, Гарри Поттер. — Самодовольная улыбка на лице узнавшего о своей судьбе Тома вызвала у Поттера лишь отвращение. Наверное, он рассчитывал на сдвиг в самомнении Реддла после бесповоротного проигрыша. Очевидно, Гарри, разбалованный весельем Хели от восстания падшего Тёмного Лорда, слишком размечтался. — Нет. — резкого ответ превратил улыбку собеседника в оскал. - Это я купил твоё искупление, Том Реддл.       Том потемнел, но конфликтовать не начал. Он рассмотрел слово «купил» с другой стороны, вызывая у Гарри удивление. И, несмотря на явную брюзгливость, говорил Том спокойно: — Какова цена? — Одно дело. — Ответил Гарри.       Пояснений от него не последовало. Реддл вопросительно поднял бровь. Гарри же параллельно вооружался до зубов: эта тема была самой важной, и он не будет рассказывать всё в первую встречу. Удача за вечер часто спасала Гарри, поэтому он с соответствующей паранойей высматривал её ближайший поворот. — Тебе нужно решить одно дело? — Подал нетерпеливый голос Том — его эстафета ёрзать. Выждав трагичную паузу, Гарри выдал: — Нам нужно. — И кое-как не прыснул от недоверчивой реакции Тома.       Справедливости ради, сам Гарри так же скептически отнёсся к новости. Они не могут — нет, не будут сотрудничать. Реддл не спорил. Видимо, рассудительно понимал, что находится не в том положении и указывать на это точно не хотел. Поэтому он невозмутимо спросил лишь про суть задания.       Гарри кратко упомянул погибающих по неизвестной причине. Собеседник уловил его замкнутый настрой и не выпытывал. Надолго его не хватило: — Так вы хотите, чтобы я помог вам спасти мир, Гарри Поттер? — с явным злорадством выплюнул Том.       Тот, сдавшись, закатил глаза.       Выходя из ресторана и хмурясь от выпитого остывшего эспрессо, Гарри продолжил: — Будем путешествовать. Дело масштабное, с одной Россией кашу не сварим. Но здесь задержимся. Планирую переехать. Для удобства.       В действительности он хотел переехать только поганую задачу. И, возможно (точно), Реддла. За компанию.       Погода приятно морозила лицо после душного здания. Пахло свежестью и сладким парфюмом Реддла. После перепалки о геройствах Поттер сменил тему. Он абсолютно точно не желал слушать язвительные насмешки до конца их встречи. Том может и заметил манёвр, но сам оказался не прочь поболтать о большой стране. Он смутно вспоминал беззаботную семнадцатилетнюю жизнь. Но очень охотно, облегчённо заметил Гарри.        Поттер всего вполуха слушал ответ ботаника-всезнайки и дважды-старосты-школы Тома о причинах названия Домодедово и Шереметьево в честь Ломоносова и Пушкина. А в голове он боролся с одной мыслью. Они с Томом первое время будут сожительствовать. Он долго мял эту идею. Однако альтернативы были слишком неудобными, а отмазки — глупыми. И хоть контакт — дело вторичное, сама мысль о подобном опыте вызывала у Поттера практически физическую тошноту. И от того идея выдать Тому эту новость ударом молнии казалась блестящей. И когда Реддл ожидаемо задал вопрос, удочка уже была в воде: — И где ты будешь жить? — Клюёт. — В твоей квартире. — Отвечает Гарри. И Реддл чуть не спотыкается на ровном месте. Наживка — что надо.       Гарри знал: после возвращения воспоминаний Реддл не останется в приюте. Это удачно вязалось с вынужденным сожительством. И Поттер, как Робин Гуд, прытко целился в стрелу, оформляя квартиру на имя Тома ещё до его рождения.       И пока Том возвращал себе грацию, Гарри по-английски аппарировал прочь.       Сидя в кресле недавно приобретённого дома, Поттер чувствовал удовлетворение. Сам Том переедет сюда минимум через пару дней. До совершеннолетия парню год. Школу чародейства он окончил досрочно. И пока всесильный стратег будет анализировать обрушенную на него информацию, Гарри успеет выспаться. И, возможно, даже морально подготовиться к проблемному сожителю.       Поттер был доволен раскладом. Как минимум, он несколько раз выбивал Волан-де-Морта из колеи. Нет. Выбрасывал на обочину жизни прямо из седла.        Закрывая глаза на зелёно-золотом матрасе, Гарри впервые за долгое время улыбался.