Фильм

Воздух в небольшой гостиной Утахиме был пропитан запахом свежезаваренного жасминового чая и редким, почти неестественным для них двоих спокойствием. За окном шумел вечерний Токио. Сатору, заняв, как обычно, большую часть дивана своими бесконечно длинными ногами, лениво листал что-то в телефоне, закинув одну руку за голову. Утахиме сидела в кресле напротив, подтянув колени к груди. Она сосредоточенно хмурилась, изучая афишу местного кинотеатра, который славился тем, что периодически устраивал ретроспективные показы старых, порой откровенно нелепых фильмов. — Сатору, — наконец нарушила тишину она, не отрывая взгляда от экрана своего смартфона. — Собирайся. Мы идем в кино. Сеанс через полтора часа. Годжо медленно перевел на нее взгляд поверх своих черных круглых очков. Его губы тронула легкая, самодовольная полуулыбка. — Ого. Химе приглашает меня на свидание? Я польщен. И что же мы будем смотреть? Только не говори, что очередную занудную документалку про историю струнных инструментов. Я усну на десятой минуте и буду громко храпеть, учти. — Нет, не документалку, — Утахиме сделала глубокий вдох, готовясь к неизбежному. — Мы идем на «Сумерки». Они пустили марафон всех частей, но сегодня показывают первую. Я уже купила билеты. Повисла тишина. Тяжелая, звенящая тишина, в которой было слышно, как тикают настенные часы. Сатору моргнул. Один раз. Второй. Улыбка медленно сползла с его лица, уступая место выражению искреннего, неподдельного ужаса, смешанного с глубочайшим оскорблением. Он медленно сел, спустив ноги на пол, и уставился на нее так, словно у нее на лбу внезапно вырос третий глаз. — Повтори, — выдохнул он, понизив голос. — Мне, должно быть, заложило уши от перепада давления. Ты сказала... что? — «Сумерки», Сатору, — раздельно и с нажимом повторила Утахиме, упрямо вздернув подбородок. — Фильм про вампиров. — Утахиме, — Годжо театрально прижал руку к груди, словно у него внезапно прихватило сердце. — Это не кино. Это преступление против кинематографа. Это цирк-шапито, где вместо клоунов подростки с запором на лице, а вместо дрессированных пуделей оборотни без футболок! Ты серьезно? Ты, женщина с утонченным вкусом, реставратор старинных вещей, хочешь смотреть на то, как бледный парень светится на солнце, как дешевый диско-шар?! — Мне нужно разгрузить мозг, — невозмутимо парировала она, хотя уголки ее губ предательски дрогнули. — Я устала. Я хочу посмотреть что-то максимально глупое, знакомое и не требующее интеллектуальных усилий. И вообще, это классика нулевых. — Это издевательство над моим зрением! — Сатору вскочил с дивана и начал мерить комнату шагами. Его руки взмыли в воздух в возмущенном жесте. — Утахиме, подумай о моих прекрасных глазах! Они не вынесут этой цветокоррекции! Там весь фильм синий! Синий, Утахиме! Словно оператор снимал всё через кусок дешевого пластика! — Не драматизируй. Ты можешь вообще не снимать очки, тогда фильм будет не синим, а черным. Идеально. — Нет, ты не понимаешь масштаба трагедии, — Годжо остановился прямо перед ее креслом, нависая над ней, и упер руки в бока. — Они же там даже не разговаривают нормально! Они просто томно дышат друг на друга и смотрят так, будто пытаются вспомнить таблицу умножения! Пожалуйста, давай пойдем на что-то другое. Давай на боевик? Где машины взрываются? Или на хоррор? Будешь прятать лицо у меня на плече, это же так романтично! Да мы можем даже на мелодраму пойти, только нормальную, где люди не блестят! — Билеты. Уже. Куплены, — Утахиме выразительно похлопала по экрану телефона. — Последний ряд. Места для поцелуев... то есть, я хотела сказать, просто хорошие места. Годжо мгновенно зацепился за оговорку. Возмущение на его лице сменилось хитрой, лисьей усмешкой. Он наклонился ближе, опираясь руками о подлокотники ее кресла, так, что их лица оказались в опасной близости. — Последний ряд, значит? — его голос стал на октаву ниже, приобретая бархатистые, вкрадчивые нотки. — Знаешь, Химе, если мы останемся дома... нам даже не придется покупать билеты на последний ряд. И я обещаю кусать тебя куда профессиональнее, чем этот ваш Эдвард Каллен. И даже не буду светиться. Ну, разве что от счастья. Щеки Утахиме предательски вспыхнули. Она уперлась ладонями в его грудь, ощущая под тонкой тканью водолазки ровное биение его сердца, и попыталась оттолкнуть его, ожидаемо, безрезультатно. — Отменяется, — отрезала она, стараясь, чтобы голос звучал строго. — Ты обещал, что мы проведем вечер так, как захочу я. Я хочу смотреть на блестящих вампиров. И есть карамельный попкорн. Собирайся, или я пойду одна, а ты останешься здесь читать лекции стенам о том, как правильно снимать кино. Сатору тяжело, мученически вздохнул, но вместо того, чтобы покорно поплестись в коридор, он вдруг резко остановился. Его белые волосы слегка растрепались, а на безупречном лице появилось выражение глубочайшего, почти экзистенциального страдания. — Нет! — выкрикнул он, отступая на шаг и картинно прижимая тыльную сторону ладони ко лбу в жесте оскорбленной примадонны. — Я отказываюсь! Химе, ты требуешь от меня невозможного! Я, высший хищник, существо, которое столетиями скрывалось во мраке и познало истинную природу тьмы, должен сидеть в душном зале и смотреть, как какой-то бледный школьник сверкает на солнце и боится укусить девчонку?! Это оскорбление моего древнего наследия! Мои клыки сводит от одной только мысли об этом кинематографическом позоре! Не дав Утахиме вставить ни слова, Сатору покачнулся, словно его внезапно покинули все жизненные силы, и с громким, трагичным стоном рухнул обратно на диван. Старые пружины ее скромного раскладного дивана издали протяжный, оглушительный скрип, едва выдержав внезапный вес его высокого, плотно сбитого тела. Годжо безвольно раскинул длинные ноги, свесив одну руку до самого пола, и запрокинул голову на спинку, всем своим видом изображая смертельную агонию. Он даже глаза за стеклами очков прикрыл, тяжело и прерывисто дыша, словно кислород в комнате внезапно закончился. — Оставь меня здесь, — прохрипел он умирающим, слабым голосом. — Пусть этот диван станет моим склепом. Я лучше высохну от жажды или выйду загорать в полдень, чем позволю Эдварду Каллену разрушить мою нежную психику... Иди без меня. Утахиме стояла посреди комнаты и смотрела на этот выдающийся спектакль одного актера с абсолютно невозмутимым лицом. За время их странного, искрящегося напряжением знакомства она успела выучить все его манипуляции, уловки и драматические замашки наизусть. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Она даже не попыталась подойти и «утешить» страдающего монстра. Вместо этого она молча сунула руку в карман своих штанов, достала смартфон, разблокировала экран и начала быстро, сосредоточенно печатать какое-то сообщение. Клавиши тихо, ритмично щелкали в наступившей тишине гостиной. Сатору, не услышав ожидаемых уговоров, извинений или хотя бы возмущенных криков, чуть приоткрыл один глаз поверх съехавших на кончик носа темных стекол. Он скосил взгляд на Утахиме. Увидев, что она спокойно возится в телефоне, его губы тронула самодовольная, хитрая ухмылка. Древний вампир был абсолютно уверен, что победил в этом маленьком противостоянии и его показательное выступление сработало безотказно. — Что, уже оформляешь возврат билетов? — спросил он максимально аккуратно, стараясь не выходить из роли человека, которому все еще физически плохо. — Мудрое решение, Химе. Мои прекрасные глаза спасены. Раз уж мы отменили эту пытку, мы можем остаться дома, заказать доставку крови... то есть, стейков, разумеется, стейков слабой прожарки, и посмотреть что-то достойное. Я согласен даже на твою документалку про скрипки. Утахиме на секунду перестала печатать. Она медленно подняла взгляд от светящегося экрана, и в ее темных глазах заплясали откровенно лукавые, торжествующие искорки. Она плавно покачала головой. — Возврат? С чего бы это? — совершенно спокойным, даже будничным тоном ответила она, возвращаясь к своему занятию. — Я не собираюсь менять свои планы на вечер только потому, что у одного древнего существа слишком ранимая душа. Раз ты наотрез отказываешься и предпочитаешь страдать на моем диване, я просто позову Сугуру. Имя баристы прозвучало в тихой комнате тихо, но эффект от него был сродни взрыву бомбы. — Спросила, не хочет ли он составить мне компанию, — как ни в чем не бывало продолжила добивать его Утахиме. — Уверена, он не станет падать в обмороки от кринжа. Сугуру, отличный, спокойный парень, он с удовольствием посмотрит со мной на блестящих вампиров, составит компанию на местах для поцелуев и разделит со мной ведро карамельного попкорна. А ты можешь валяться дальше. Выздоравливай. Агония Сатору испарилась за одну наносекунду. Слово «Сугуру» подействовало на него эффективнее любого осинового кола, серебра или солнечного света. Старые пружины дивана жалобно лязгнули в последний раз, когда древний хищник вскочил на ноги с такой пугающей, нечеловеческой скоростью. В одно неуловимое глазом движение Сатору оказался вплотную к Утахиме. Его ледяные, твердые пальцы бесцеремонно вырвали телефон из её рук, прежде чем она успела нажать кнопку «Отправить», хотя, по правде говоря, она просто открыла пустой чат и брала его на понт. Экран смартфона немедленно был заблокирован и решительно спрятан в глубокий карман его кашемировых брюк. Лицо Годжо, еще секунду назад выражавшее предсмертные муки и театральную слабость, теперь было абсолютно жестким, а из-под темных стекол очков полыхал собственнический, опасный и откровенно ревнивый огонь. — Так, — отчеканил Сатору. Его голос больше не дрожал от напускной слабости, он упал на октаву ниже, приобретая те самые металлические, властные нотки, которые заставляли дрожать целые кланы. — Никаких барист. Никакого Сугуру. Готов поспорить, этот смертный неудачник даже попкорн нормально держать не умеет, не говоря уже о том, чтобы сидеть с тобой на последнем ряду. Он развернулся на каблуках, в два огромных шага преодолел расстояние до прихожей, схватил с вешалки свое дорогое темное пальто и накинул его на широкие плечи одним хищным, размашистым движением. — Чего мы тут стоим, Иори?! — возмущенно и с явной, нескрываемой ноткой паники поторопил он ее, нервно поправляя воротник. — Время идет! Билеты куплены, сеанс не ждет! Он шагнул обратно к ней, властно перехватил ее за руку, собственнически переплетая свои ледяные пальцы с её теплыми, и потянул в сторону выхода. — Мы идем в кино, и я клянусь всеми веками своей бессмертной жизни, я буду смотреть эти ваши «Сумерки» так внимательно, как не смотрел ни на что в этом мире! Пошли, нас ждет Форкс! И если этот твой Сугуру, не дай бог, окажется в радиусе километра от нашего кинотеатра, я лично выпью его прямо у кассы вместо газировки! Утахиме победно улыбнулась, отворачиваясь, чтобы скрыть свое торжество за легким покашливанием. Она послушно потянулась за своей курткой, прекрасно зная, в этой маленькой игре Сатору Годжо, древний и непобедимый вампир, снова потерпел сокрушительное поражение от её хладнокровия. Прохладный ночной воздух Токио приятно освежал разгоряченное лицо после душного, пропахшего карамелью и сырным начос кинозала. Утахиме вышла на залитую неоновым светом улицу с таким сияющим, умиротворенным лицом, словно только что побывала на лучшем спа-курорте в мире, а не посмотрела двухчасовую подростковую мелодраму про вампиров. Рядом с ней, тяжело шаркая ногами и всем своим видом изображая жертву кораблекрушения, плелся Сатору. Он нацепил свои черные очки еще во время начала финальных титров, громко заявив на весь последний ряд, что его сетчатка получила непоправимые ожоги от переизбытка синего фильтра. — Это было ужасно. Это было просто невыносимо, — простонал он, картинно запрокидывая голову к звездному небу, игнорируя прохожих. — Мои бессмертные глаза. Столетия эволюции, Химе! Века во тьме, годы безупречного вкуса, чтобы в итоге сидеть и смотреть, как этот сверкающий... Эдвард... играет в бейсбол под инди-рок! Я требую компенсацию. Серьезно, за моральный ущерб, физические страдания и прямое оскорбление моего древнего вида. Мне нужна реабилитация. Утахиме звонко рассмеялась. Ее забавляла эта драма. Она легонько, но ощутимо ударила его кулаком в плечо. — Хватит строить из себя невесть что, Годжо! — фыркнула она, поправляя воротник своей куртки и пряча улыбку. — Прекращай этот дешевый театр одного актера. По-моему, тебе самому понравился фильм. Я же видела! Ты даже замер, когда они по деревьям прыгали. Сатору возмущенно хмыкнул, останавливаясь посреди тротуара и скрещивая руки на груди в защитном жесте. — Понравился? Мне?! О, Химе, ты путаешь эстетическое удовольствие с глубочайшим истерическим шоком, — он снисходительно и печально покачал головой, глядя на нее сверху вниз. — Мне просто было смешно! Это же абсолютный сюр. Я смеялся над деревянной игрой актеров и той несусветной чушью, которую они там наворотили про вампиров. Вегетарианцы? Серьезно? Пьют кровь лесных белочек и горных пум? Да любой уважающий себя хищник сгорел бы со стыда быстрее, чем от прямых солнечных лучей! А этот блеск кожи? Я думал, он сейчас лопнет, как хлопушка с конфетти! — Отлично! — Утахиме победно хлопнула в ладоши, и ее темные глаза хитро блеснули в свете уличных фонарей. — Раз тебя так веселит эта "чушь" и абсурдность происходящего, то у меня для тебя просто великолепные новости. В этой франшизе есть еще части. И мы пойдем на все. Марафон только начался, дорогой. Завтра "Новолуние". Сатору застыл, словно налетел на невидимую стену. Он медленно переваривал полученную информацию. Его челюсть слегка отвисла, а плечи опустились. — О, какое счастье, — протянул он голосом, с которого сарказм капал, как яд с клыков. — Я просто вне себя от радости. Предвкушаю каждую секунду. Всю свою бесконечную жизнь мечтал посмотреть, как этот сияющий диско-шар бросает девчонку одну в лесу, а на замену ему приходит псина-переросток с голым торсом и проблемами с агрессией. Мечта всей моей не-жизни. Как же я... Он не успел договорить. Утахиме, окончательно уставшая от его ворчания, но до краев наполненная какой-то щемящей нежностью к этому невыносимому, древнему, но такому родному монстру, сделала решительный шаг вперед. Она ухватила его за лацканы дорогого кашемирового пальто, с силой потянула на себя, заставляя его наклониться, и резко заткнула бесконечный поток его недовольства крепким, властным поцелуем. Сатору удивленно выдохнул ей прямо в губы, но сопротивляться, естественно, не стал. Инстинкты сработали моментально, его большие, прохладные ладони тут же собственнически легли на ее талию, притягивая вплотную к себе. Когда Утахиме отстранилась, тяжело дыша, глаза Сатору поверх сползших очков заметно потемнели. От сарказма и напускного страдания не осталось и следа, в его взгляде плескался чистый, первобытный голод. Она хитро улыбнулась, дразняще проведя большим пальцем по его нижней губе. — Хватит ныть, кинокритик. Пойдем домой, — ее голос стал тише, приобретая те самые тягучие, бархатистые и многообещающие нотки, от которых у него всегда срывало крышу. — Я придумала, как выплатить тебе твою "компенсацию" за моральный ущерб. Проведем остаток вечера... куда поинтереснее. Сатору медленно облизнул губы. В его груди утробно, почти по-звериному, заклокотал низкий смешок, вибрацией отдавшийся в ее руках. — Ну, раз уж ты так ставишь вопрос... — он перехватил ее ладонь, крепко переплетая свои длинные пальцы с ее. — То я, пожалуй, готов простить тебе даже "Новолуние". Но только при одном условии: мы пойдем домой прямо сейчас. И очень, очень быстро.