О скалках, мечах, одуванчиках и одной искре

Ночью Джисон снова уснул, а проснулся уже на рассвете. За рулем потирал глаза Чанбин, на заднем сиденье вповалку храпели Феликс, Хёнджин и Минхо.  — Смотри, Улуру, — кивком указал на окно Чанбин. — Говорят, она цвет меняет в зависимости от освещения. Так что вот, можешь на рассвете посмотреть.  Джисон, зевнув, выглянул в окно — и как-то не впечатлился. Он ожидал, что местность станет более гористой, но нет — за окном все так же тянулась бесконечная, серо-соломенной травой поросшая равнина с редкими кривыми деревьями, и только слева на горизонте виднелась реально небольшая такая гора. Ну чуть-чуть фиолетовая. Прикольно. Но тот факт, что ради немножко лиловой и сука маленькой горы они уже почти сутки ехали по каким-то лютым ебеням и у Джисона болела от долгого сидения жопа, почему-то не очень радовал.  Все изменилось, когда они приехали в кемпинг, поставили палатки, сходили в душ (Хёнджин сморщил нос и сказал, что никуда не пойдет с вонючими людьми) и действительно пошли в небольшой, но всё-таки поход. Вообще-то Джисон не любил ходить. Тем более не по асфальту. Тем более, когда под ногами камни, о которые то и дело спотыкаешься, к ботинкам прилипает вязкая глинистая пыль, а воздух вокруг такой жаркий и сухой, что не чувствуешь собственного дыхания. Но на дороге его догнал Минхо и молча протянул один из своих наушников. Постепенно они немного отстали от остальной группы, и теперь шли рядом, как будто даже только вдвоем, по очереди выбирали треки, рассказывали всякую связанную с ними ерунду, и это было прекрасно.  Как-то незаметно по обе стороны от них выросли холмы Улуру, и они действительно сменили цвет. Ярко-оранжевые гладкие склоны напоминали мягкие складки брошенного на старое просиженное кресло покрывала, а с вершин то и дело срывались узкими ручеистыми струйками небольшие водопады, под капли которых можно было подставить раскрасневшееся, высохшее на горячем ветру лицо.  — Хён, — позвал Джисон. — Помнишь, ты говорил, что у гор тоже были духи?  Минхо согласно угукнул, откидывая с глаз челку, и Джисон продолжил: — Как они выглядели?  — По-разному, — пожал плечами Минхо. — Обычно их представляли себе как таких китайских мудрецов, знаешь. Ну вот этих, с длинными бородками, как у козла. Но вообще зависит от горы, конечно, какие у нее там были особенности… — Как думаешь, у этой тоже был дух? — Джисон пнул камешек, который подлетел где-то на метр, ударился в склон холма и с плюхом упал в мутную от красной глины лужу под водопадом.  — Ну щас вроде не пахнет, — повел носом Минхо. Джисону понадобилась секунда, чтобы сообразить, а потом он закатил глаза и локтем ткнул Минхо в ребра:  — Я про божество, ну!  — Божество по-любому было, — кивнул Минхо. — Феликс сказал, Улуру для местных типа священная.  Так что точно было.   — Давай думать, как оно выглядело, — Джисон споткнулся, и Минхо быстро выбросил руку влево и схватил его за футболку. Руку потом убирал как-то долго, словно его пальцы сами цеплялись за ткань, отказываясь отпускать Джисона. Джисон не решился поднять глаза, потому что Минхо хватал крепко, а потом еще эти как будто неслушающиеся пальцы… Ухбля. — Давай, — согласился Минхо (и Джисон едва вспомнил, о чем они говорили. А, точно. Божество горы) — Мы знаем, что гора меняет цвет… — Айдол, — быстро перебил Джисон и объяснил. — Дух Улуру айдол. Ну типа знаешь, волосы перекрашивать любит, местные фангерлят…  — Все сходится, — серьезно кивнул Минхо. — Еще поди с каким-нибудь Эверестом шипперят.  — И кто сверху? — поиграл бровями Джисон.  — Трупы альпинистов, — ответил Минхо. Джисон остановился, взял Минхо за плечи, развернул к себе и преувеличенно торжественно спросил:  — Ли Минхо. Где ты был всю мою жизнь?  — Ждал, — буднично ответил Минхо и посмотрел на Джисона. Как будто совсем и не шутил. Правда, потом засмеялся смехом серийного маньяка и быстро ушел вперед. Ну и как тебя прикажешь понимать, — подумал Джисон и задумчиво пошлепал следом. Наконец они дошли до пещеры с наскальными рисунками австралийских аборигенов, куда, в общем-то, и шли. В пещере было (слава богу) прохладно, а еще мокро. Вода капала с потолка, скользкой блестящей пленкой покрывала стены, собиралась лужами в каждой, даже самой небольшой выемке камня под ногами. Джисон подошел к деревянному заграждению для туристов и по указанию гида задрал голову вверх. На стенах пещеры, у самого потолка действительно были рисунки. Белые или выцветшие светло-оранжевые на закаменевшем от времени влажном, красно-черном песчанике. Джисон ожидал увидеть классических буйволов и охотников с копьями, а увидел круги. Много, очень много громоздящихся друг на друга, но никогда не пересекающихся  закрученных спиралями линий. Гид говорил что-то про то, что эти рисунки отличаются от того, что обычно изображали аборигены, блаблабла, время сновидений, точное значение неизвестно… Известно. Джисон почему-то понял, что значат эти линии. Время. Каждая из линий была чьей-то жизнью, кругом от рождения, расцвета, угасания и рождения снова. Линии нигде не заканчивались. Вряд ли это были жизни людей. Люди умирают, уходят, становятся чем-то и кем-то другим. Те, кто были кругами, не могли умереть. Понимать это все было не страшно, не удивительно, никак. Спокойно. Как будто сел после пяти лет перерыва на велосипед и поехал, потому что а ножки-то помнят.  Шаги Минхо за спиной прохлюпали по мокрому песчанику.  — Это духи, — не оборачиваясь, утвердительно бросил Джисон, указывая на нарисованные на стене пещеры спирали.  — Ты знаешь? — переспросил Минхо. Он говорил тихо, немного неясно, как будто сквозь сжатые зубы.  — Я не знаю, почему я знаю, — ответил Джисон и протянул назад раскрытую ладонь, в которую тут же легла рука Минхо. Теплая в прохладном воздухе пещеры. Джисон переплел их пальцы.  Обратный путь они проделали, держась за руки. Джисон, почему-то очень спокойный и решительный, просунул большой палец между их соприкасающихся ладоней и погладил бугорки пальцев Минхо. Залип, теряясь в маленьком, но смелом прикосновении. Долго. Тихое, прерывистое, поверхностное дыхание Минхо отдавалось где-то в животе, заставляло синхронизироваться, дышать вместе с ним. А потом Минхо ответил, крепче обхватив руку Джисона. Даже не оборачиваясь, Джисон знал, что Минхо все время смотрит на него. Огромные черные зрачки с оранжевыми отблесками холмов.  В кемпинге пришлось снова идти в душ. Во-первых, потому что после прогулки по пустыне все опять были грязные, как черти, а обоняние Хёнджина по-прежнему было настолько же тонким, как и его душевная организация, а во-вторых, потому что кто бы мог подумать, что просто держаться за ручки может оказаться таким… важным. Джисону надо было собраться с мыслями, и потому Хёнджиново «Валите мыться!» прозвучало, как весьма желанный повод сбежать от друзей-пидорасов.  Под душем Джисон простоял, наверное, полчаса. Думать, правда, уже ни о чем не хотелось. Конечно, то, что случилось с ним в пещере, было максимально странно, но вот можно как-то не сейчас? Сейчас Джисону хотелось просто отдаться моменту (и, желательно, Минхо, но тут ведь как).  С моментом получилось сразу, потому что когда Джисон наконец выполз из душа, Чанбин уже успел развести костер, перед которым тут же нарисовался Феликс с сумкой-холодильником, из которой он с торжествующе-довольным пританцовыванием вытащил запотевшую банку пива. И при этом у него была такая абсолютно светящаяся улыбка, а отблески костра так красиво золотили его высветленные волосы, что Джисон подпрыгнул на месте, заорал «Стой так!!» и бросился к своей сумке за скетчбуком и карандашом.  Ну да, по классике богиню домашнего очага Човансин рисовали благообразной старушкой, но у Джисона она будет носить длинные джинсовые шорты, пирсинг и андеркат. А еще у нее будут трогательные веснушки, и она будет приносить людям не только удачу в готовке, но и пивас. За которым Джисон и потянулся, закончив набрасывать скетч.  — Сука, вся рука отмерзла, пока тебе позировал, — пожаловался Феликс, тряся рукой, в которой все это время держал банку. — Покажи хоть.  Рисунок был оценен по достоинству, Минхо с Феликсом нажарили на гриле мяса и еще всякого разного говна, Джисон успел немного прибухнуть и расслабиться. «А вообще-то я мог бы здесь жить,» — мелькнуло у него в голове. А что. Дизайн везде дизайн, в Сеуле его, по сути, ничто и никто не держит, а тут Чанбин. Самый охуенный друг из всех возможных. Хёнджин, за восемь лет уже ставший таким родным, что сейчас, когда у них с Чанбином что-то там не ладится, Джисон чувствует себя немного предателем, что не может однозначно принять сторону своего лучшего бро. С Феликсом так просто и легко, как будто он всегда был здесь. Минхо. У Минхо коты, дурацкий внедорожник, целлофановый пакет с помидорками в рюкзаке, смешные шутки, еще немного мокрые после душа черные волосы и профиль, от которого захватывает дух. А еще что-то неуловимое, то самое, когда не можешь ответить на вопрос «почему он». Просто он, и никого другого не хочется.  Кажется, здесь у Джисона есть семья. Конечно, это все надо будет еще обдумать нормально, но не сейчас. Сейчас костер, что-то увлеченно рассказывающий Феликс, смех привалившегося к плечу Чанбина Хёнджина, кроссовок Минхо буквально в нескольких сантиметрах от его колена. Сейчас Джисон отвратительно счастлив. Первым начал зевать Феликс, и где-то через час он, Чанбин и Хёнджин расползлись по своим палаткам. Джисон и Минхо остались у костра вдвоем. Минхо сразу же, как только вжикнула молния Чанбино-хёнджиновой палатки, придвинулся к Джисону, почти касаясь его плеча своим. Как будто ждал этого весь вечер. Джисон, кстати, ждал.  Костер подбрасывал вверх маленькие трескучие искры, высвечивая пространство между палатками, лежащие на земле бумажные тарелки, сложенные горкой пивные банки. Джисон отхлебнул из той, что еще оставалась в его руке, запрокинув голову. Чувствуя взгляд Минхо на своем горле.  — Хан-а, — заговорил Минхо, неотрывно следя за движениями кадыка Джисона. — Можно, я тебе кое-что расскажу? Еще одну легенду.  Так, ладно, замерев после первой фразы, Джисон ожидал не этого продолжения. Но легенду так легенду. Он кивнул, и Минхо заговорил:  — Помнишь, я начал рассказывать про волшебных существ? Так вот, одними из них были хаэчи. Это было что-то типа льва, но с рогом и чешуей. Боги создали их, чтобы защищать людей от пожаров. Хаэчи всегда умели отличать добро от зла, ненавидели жестокость и несправедливость. А еще они ненавидели духов огня, — Минхо расправил плечи и облокотился на руку, оказавшись чуть позади Джисона. Близко. То ли это был алкоголь, то ли слишком долгое ожидание, но от одного осознания того, что он почти может почувствовать Минхо, Джисона повело. — У каждого древнего императора обязательно был свой хаэчи, который обязан был защитить от огня дворец и императорскую семью, — Минхо как-то незаметно придвинулся еще ближе, и теперь его дыхание, когда он говорил, шевелило волосы на затылке Джисона. Теплое, теплее жара от близкого костра, но от него бежали по всему телу зябкие мурашки. — У императора Тхэджо, первого правителя Корё, тоже был хаэчи. Самый смелый и сильный из всех, он спас город от множества пожаров, — на спину Джисона легли пальцы. Совсем легко, одними подушечками. Мало. — Однажды, после того, как он сразился с одним из духов огня и победил, вызвав дождь, хаэчи Тхэджо вышел во внутренний двор. Он шел по лужам, смотря на расходящиеся от его когтей круги на воде, и под крышей сарая увидел маленький, уже затухающий огонек, — пальцы Минхо, нарисовав на спине Джисона несколько кругов, как от разбегающейся по лужам в выбоинах мостовой дворца ряби, поползли вниз, к краю заправленной в джинсы футболки Джисона, зацепились за ткань и потянули вверх. Джисон снова замер. Еще чуть-чуть, и Минхо коснется его кожи. — Дух пожара еще не умер, но ему оставалось недолго. С крыши срывались крупные, тяжелые капли, шлепались рядом с огоньком, обдавая его брызгами, и с каждой каплей огонек становился все меньше, — быстрый рывок, и ладонь Минхо на голом боку Джисона, обхватывает, гладит край тазовой кости, как дышать. Минхо с трудом сглатывает, но продолжает говорить. — Не знаю, почему, но хаэчи пожалел духа. Наверное, он был еще и самым добрым из всех. Обжегшись сам, он взял огонек в лапу, принес домой и построил для него собственный очаг, — Минхо как будто начинает терять терпение, теперь его пальцы не гладят, а сжимают, тянут Джисона ближе. Джисон поддается. Спиной к груди, тяжелое дыхание Минхо у самого уха. — Каждый вечер хаэчи приходил домой и говорил со своим огоньком. Сначала просто рассказывал все, что придет в голову, ведь духи не умеют говорить. Так он думал,но его огонек научился, — Господи. Кончик носа Минхо касается уха Джисона, щекочет, прослеживает линии раковины, в унисон с ним ползет по животу Джисона ладонь Минхо, останавливается, осторожно трогает. Минхо теплый, почти горячий, как будто у него температура. Джисон расплывается по его груди. — Огонек слушал голос хаэчи, ловил изменения в звуках и интонациях, и однажды начал понимать. А потом заговорил сам. Треском, шепотом искр, но хаэчи тоже научился понимать его. Они говорили друг с другом годы напролет, — Минхо касается уха Джисона языком — быстрое влажное касание на самой вершине хрящика. Хорошо, что такое короткое, потому что Джисон боится застонать. — Огонек полюбил хаэчи. Раньше он никогда не знал, каково это, когда можешь разделить с кем-то все, что у тебя в голове, не знал, как это — иметь кого-то, кто тебе по-настоящему дорог. Но огонек был духом, а духи глупы, нетерпеливы и не умеют любить. Ему захотелось дотронуться до своего хаэчи, — Минхо сдается. Он запускает вторую руку в волосы Джисона и тянет на себя. Джисон запрокидывает голову назад с позорно громким выдохом, от которого Минхо вздрагивает и еще крепче сжимает пальцы на бедре Джисона. Такие горячие, что почти больно. А потом Минхо зачем-то собирает последние остатки самообладания и продолжает рассказывать. — Огонек… начал расти, пытаясь стать ближе, прикоснуться, и однажды вырвался из очага. Комната загорелась. Хаэчи мог бы остановить пожар, снова сразившись с духом, но он не сделал ничего. Он выбрал свой огонек. Дворец сгорел дотла, а с ним и сам император и еще сотни людей.  Джисон резко разворачивается к Минхо:  — Что с ними случилось? — ему зачем-то очень нужно это знать. — Что стало с хаэчи и его духом?  Минхо закрыл глаза и приготовился ответить, но тут с пугающе быстрым и громким шелестом распахнулась одна из палаток, и на поляну вывалился Хёнджин. Джисон практически отпрыгнул от Минхо и бросил себе на колени куртку. Минхо быстро перевернулся и лег на живот ножками вверх, как влюбленная старшеклассница с телефонной трубкой в руке. Хёнджин все равно на них даже не посмотрел. Что-то было не так. Хёнджин пнул одну из бумажных тарелок, и лежавший на ней наполовину обглоданный початок кукурузы прилетел бы Джисону в лицо, если бы Минхо не успел перехватить его в полете (серьезно, как он это делает).  — Хёнджин-а? — осторожно позвал Джисон. — Случилось чего?  Хёнджин плюхнулся на землю возле костра, подтянул ноги к груди и упал лицом в колени. Молча. Минхо и Джисон молчали тоже, напряженно и неловко. Где-то на соседнем участке кемпинга играло какое-то дурацкое монотонное унц-унц-унц. Джисон осторожно положил ладонь на плечо Хёнджина, и тот наконец начал говорить, так и не подняв головы:  — Знаете, что мне сейчас Чанбин сказал? Что нам типа нужен перерыв.  — Чего бля? — неверяще подпрыгнул на жопе Джисон.  — А более тупой формулировки он не мог придумать? — хмыкнул рядом с Джисоном Минхо.  — Поверь мне, там было дохуя тупых формулировок! — выпутался из собственных острых коленей Хёнджин. Джисон никогда за все восемь лет знакомства  не видел его настолько разозленным. — Вам какую? «Я только сдерживаю тебя, одной любви недостаточно, я не могу больше сидеть и ждать, когда ты разочаруешься?» Сука, найду, кто ему сборник волчьих цитат для пиздострадальцев продал, лично отпизжу!  Вообще-то, представлять себе, как Хёнджин хоть кого-то пиздит, это тот еще пик комедии, но Джисону все равно не хотелось смеяться.  — «У тебя своя жизнь, и я вижу, что ты в ней счастлив»! — продолжил возмущенно цитировать Хёнджин. — Хуизнь! Если бы он меня спросил, я бы сказал ему, что вывожу всю вот эту свою жизнь только потому, что могу потом прийти к нему домой, — Хёнджин перевел дыхание, сам смущенный тем, насколько сопливо это прозвучало. Все-таки решил позориться до конца и закончил. — Но он же никогда не спрашивает.  — Давай, я сейчас схожу к нему и выясню, что это все за ебота, — Джисон попытался успокаивающе погладить Хёнджина по плечу, но Хёнджин вскочил на ноги и гордо выпрямился:  — Да похуй мне. Надо найти, где жить. Чтоб я еще хоть минуту с ним блять в одной квартире прожил!  — Давай ко мне пока, — предложил Минхо. — Спасибо, — бросил через плечо Хёнджин, удаляясь в сторону палатки Феликса. — Простите, что помешал, Минхо, не сожри его, мне нужен шпион в стане Чанбина.  И, красиво откинув назад растрепанную челку, Хёнджин без предупреждения заполз в палатку Феликса, откуда тут же послышалась сонная ругань, а потом за ними резко задернулся полог.  — Хуя себе, — присвистнул Джисон.  — Ага, — согласно кивнул Минхо.  Джисон чувствовал себя мудаком. Вообще-то, он приехал в Сидней помочь другу разобраться в кризисе отношений и чего он там еще себе надумал, а вместо этого занимался, ну, тем, чем (точнее, кем) занимался. Ебать он хуевый друг.  — Пойду к Чанбину, наверное, — Джисон неловко поднялся с земли, и Минхо тут же последовал за ним и встал рядом:  — Хан-а, секунду, — Джисон ждал, затаив дыхание, но Минхо так и не решился:  — Ничего. Вправь ему мозги, пожалуйста. Нахуя мне дома Хёнджин.  Когда Джисон залез в палатку, Чанбин сделал вид, что спит.  — Не хочешь говорить? — уточнил Джисон, заворачиваясь в спальный мешок. Чанбин промолчал.  — Ты дебил, — вздохнул Джисон. Когда он, повозившись в мешке, наконец устроился, Чанбин повернулся к нему, уткнулся лбом в его плечо и заплакал. Джисон уже и не помнил, когда он плакал при нем в последний раз. Наверное, когда им было лет по пятнадцать-шестнадцать, и Чанбин, в очередной раз поссорившись с отцом, приходил ночевать к Джисону. Тогда все было точно так же: Чанбин делал вид, что все нормально, и ему вообще весело, а потом ночью заползал к Джисону в кровать и тихо ревел в его пижаму. Всё-таки люди совсем не меняются. Джисон притянул Чанбина к себе и погладил по волосам.  — Все будет хорошо, — шепнул он. — Приедем домой, все мне расскажешь.