Убишу

Дорогу домой Юнги словно проводит в вакууме, через который не проходит голос все время что-то говорящего рядом отчима. Пока его расспрашивали в участке, он в кровь изодрал пальцы, а потом еще и поехал с Жозе пройти медицинское обследование, подтвердившее, что у него был секс. Лучший в его жизни и добровольный. Чонгук прав — он омерзительный и, возможно, со временем даже сам альфа случившееся переживет и примет, но Юнги нет. Отныне у Юнги внутри дыра, наполненная стыдом и чувством вины, которую ему уже не искупить. Сегодня он увидел другого Чонгука и по-настоящему испугался его. Страх этот связан не только с тем, что он оклеветал одного из самых могущественных людей города и его ждет расправа, а потому что Юнги понял, что чуть не совершил ту же ошибку, что и папа. Не будь всего этого ада с обвинениями, то он ведь мог потерять остатки логики и связать свою жизнь с тем, от кого можно было бы уйти только на тот свет. Как же Юнги жалок и мерзок, что вместо того, чтобы думать о том, что он натворил, он думает о совместной жизни с альфой, которого сам же сломал. Приехав в особняк, Жозе даже из автомобиля не выходит, с ухмылкой говорит парню, что он молодец, и снова уезжает. Юнги поднимается к себе и, упав на кровать, прикладывает ладони к лицу и горько плачет. Слезы его проблемы не решат, но здесь, наедине с собой, он наконец-то может хотя бы выплеснуть часть боли, которую таскал в себе все утро. Он разбит, сломлен, еле держит себя цельным, а следователь, потом врачи в клинике — все успокаивали его, обещали, что справедливость восторжествует. Юнги только кивал, прятал глаза и все больше ненавидел себя, потому что плохо ему не из-за насилия, которого и не было, а из-за своей же подлости. — Мне жаль, мне так жаль, — входит в спальню Сильва и, опустившись рядом, поглаживает его по волосам. — Это я виноват. Я во всем виноват, Юнги, умоляю, уезжай отсюда, ты убиваешь меня своими жертвами. Я не хочу их от тебя. Все, что я хочу, чтобы ты был счастлив. Напрасно ты согласился. Напрасно ты пошел на поводу. — Я должен был смотреть на то, как он убивает тебя? — потирает глаза парень и, увидев синяк на лице папы, снова срывается на рыдания. — Лучше бы убил, чем видеть то, как тебе больно, — тихо говорит мужчина. — Ты не должен ломать свою жизнь из-за меня. Ты не должен спасать меня. — Должен, потому что я тебя люблю и у меня никого кроме тебя нет, — всхлипывает Юнги. — У меня болит душа, папа. Я за сутки полюбил и уничтожил одного и того же человека. Ты бы видел, сколько ненависти в его глазах. Сколько отвращения… Он громко плачет, вспомнив взгляд Чонгука у машины, и долго не может успокоиться. — Сынок, ты расскажешь ему правду, ты сделаешь это и уедешь отсюда. — Мы уедем, папа, назад дороги нет, — приподнимается Юнги. — Мы начнем все заново. Раз мне пришлось вырвать свое сердце и сделать из себя подлеца, моя жертва не будет бессмысленной. Мы с тобой еще получим шанс на новую жизнь.

***

Чонгук проходит в кабинет, захлопывает за собой дверь и пару секунд так и стоит посередине. Взгляд бегает от стола к креслам, потом к настенному бару, в стекле которого отражаются лучи угасающего на сегодня солнца, и альфа понимает, что прошло столько часов, а он не успокоился. Напротив, ярость теперь прет из каждой поры, не умещается в это слишком тесное для нее пространство, заполняет каждый угол. Он сжимает пальцы в кулаки так сильно, что кожа на костяшках белеет, и в следующую секунду кофейный столик летит в стеклянные дверцы бара, которые разлетаются на сотни осколков. Чонгук дышит тяжело, рвано, будто легкие не справляются с огнем внутри него, и он требует немедленного выхода, иначе разорвет его изнутри. Его обвиняют в том, чего он не совершал, и дело даже не в самом обвинении, а в том, как омега, в котором он пропал, сделал это так тщательно, просчитано, ударил его в самое уязвимое место. Он даже свою блузку изодрал, чтобы подтвердить свои слова. Это насколько же надо быть низким человеком, чтобы так сладко стонать ночью его имя, смотреть с нежностью, а потом обвинять того, кто уже был готов отдать ему весь мир и всего себя, в таком чудовищном преступлении. Ноутбук летит в стену и, издав треск, падает на пол. Следом со стола слетают папки с документами, пресс-папье, тяжелая бронзовая статуэтка, подаренная когда-то главой одного из кланов. Вошедший внутрь Матиас тихо останавливается у стены, наблюдает за мечущемся в клетке раненым зверем, не вмешивается. Это не кабинет Чонгука сейчас разрушается, а трещит по швам привычный мир альфы, чьи глаза еще вчера светились непривычным для него огнем жизни. Чонгук срывает со стены картину, полотно падает на пол, рама ломается, а альфа прикрывает веки, словно впитывает в себя этот глухой треск. Он опирается ладонями о край стола, наклоняется вперед, и даже Матиас чувствует, как ярость переламывает его изнутри. — Когда остынешь, — наконец говорит Матиас ровным голосом, — нужно решить, что делать дальше. Тебя исключат из списка претендентов на главу Совета. — Мне плевать на кланы, — медленно выпрямляется Чонгук. — Мне плевать на их советы, правила, проклятую иерархию, — он оборачивается, и Матиас видит в его глазах черную, концентрированную ярость, от которой густеет воздух. — Все, чего я хочу, — идет к нему альфа, под обувью которого хрустит стекло, — поймать эту суку и свернуть ей шею. Он даже имя его произносить отказывается. Никогда и не произнесет, потому что такую подлость Чонгук может простить партнерам и врагам, но любимому никогда не простит.

***

Юнги не помнит, какой сегодня день, не следит за часами и отличает каждое утро от ночи только тем, что серый свет осторожно просачивается сквозь плотно задернутые шторы. Он не выходит из своей комнаты уже который день, только если не по обвинению, куда он буквально волочит себя за шкирку. Юнги не хочет покидать свою обитель боли, потому что там, за порогом, начинается мир, в котором существует Чонгук. Так и не успевший стать его Чонгук. Там он подлец и предатель, слабый омега, который из-за выгоды подставил любимого. Чонгук ведь имеет право так думать. Юнги сделал это ради себя, ради спасения, ради чертовой свободы, с которой, даже получив ее, он уже не знает, что делать. Нужна ли свобода тому, чье сердце отныне будет сидеть в отстроенной собственными руками тюрьме? Сильва говорит, что бумаги для развода готовы, Жозе уже демонстративно оставил их на столе в гостиной, но подписей, конечно, нет. Жозе не скрывает радости, твердит о скором заседании Совета, и все вокруг движется к переменам и к долгожданному спасению, но для Юнги это спасение на вкус как пепел, потому что оплачено оно чужой судьбой. Он сидит у окна, подтянув колени к груди, и долго смотрит на свое отражение. Его лицо осунулось за эти дни, глаза потухли и в них нет больше ни юношеской дерзости, ни света, появлявшегося всякий раз, когда он думал о Чонгуке. В них нет даже остатков тех искр, которые он смог сохранить вопреки аду, в котором живет. Юнги задыхается в этих стенах, но выходить все равно не торопится. Ему кажется, что если он все-таки это сделает, то обязательно столкнется с Чонгуком, и от одной только мысли об этом внутри поднимается такая волна ужаса, что пальцы начинают мелко дрожать. Но не страх перед карой или разоблачением пугает его больше всего. Он боится снова увидеть во взгляде Чонгука то отвращение и презрение. А ведь он помнит, как внимательно и восхищенно альфа смотрел на него до участка. От этих воспоминаний становится физически больно, будто бы при каждом вдохе Юнги глотает еще и осколки чужого сердца, которое разбил собственными руками. Дверь тихо приоткрывается, Сильва приносит парню ужин, Юнги даже не оборачивается. Сильва больше не говорит о побеге, не просит Юнги бросить его, потому что омега не просто слышать об этом не хочет, он пообещал папе, что перестанет с ним вообще разговаривать. — Все будет хорошо, — ставит поднос на тумбу мужчина — Мы скоро уедем отсюда, осталось мало, Юнги. Прошу, не убивайся так, выйди наружу, хотя бы вниз спустись, посиди со мной. Юнги не реагирует, так и смотрит на свое отражение, а Сильва, потоптавшись за его спиной еще пару минут, покидает комнату. Юнги идет к кровати и, опустившись на нее, кутается в одеяло. Сильва говорит, что скоро все закончится, они покинут этот дом, но Юнги с ним не согласен, потому даже когда развод будет получен, особняк и все, что он пережил здесь, все равно останутся для него самыми мучительными воспоминаниями.

***

Прошло десять дней с их первой и последней ночи, с проклятого заявления, с которым Юнги добровольно вычеркнул себя из прежней жизни. Следователи к ним не приходят, а вызывают его, и Юнги приходится следовать за Жозе, ведь назад дороги нет. Все, что происходит в управлении, он видит как в тумане, глаза с пола не поднимает, потому что боится, что вдруг увидит Чонгука, почувствует на себе его разрывающий душу взгляд и не выдержит. Ему задают одни и те же вопросы, уточняют, говорят о психологической помощи. Юнги на все кивает и, как только покидает участок, снова и снова чувствует опустошение. Вечером среды Жозе объявляет, что требует, чтобы Юнги присутствовал на ужине, и омега, в котором уже не осталось сил бороться, спускается вниз. Сильва бледный, ковыряется вилкой в тарелке, отчим же, напротив, оживлен больше обычного. Он долго выбирает вино, шутит с прислугой, а потом поднимает бокал и произносит тост за «новое начало». — Кстати, пусть полиция все еще копается и даже отбеливает его, — говорит Жозе между делом, разрезая стейк, — Совет уже официально исключил его имя из списка претендентов на кресло. Нападение на члена другого клана — непростительно. Осталось дождаться объявления моей кандидатуры первой и мы избавимся друг от друга. Юнги медленно поднимает на него взгляд, словно не понимает смысла сказанных им слов, а потом делает рваный вдох. Значит, Жозе своего добился. Они своего добились. Чонгук потерял кресло, потому что Юнги солгал. Перед глазами появляется лицо Чонгука и Юнги приходится зажмуриться, потому что даже мысленно он не может видеть того, кого сам же подставил. Оставшуюся часть вечера он не чувствует вкуса еды, не слышит, о чем дальше говорит отчим, и цепляется только за одну мысль, разъедающую его нутро: «это твоя вина».

***

Клуб давно закрыт, посетителей нет, но с колонок на повторе доносится Nostalgic Bitch, а сидящий в кресле единственный гость попивает виски. Матиас стоит у входа и не планирует подходить к тому, кто словно сидит в коконе ярости. Чонгук почти опустошил бутылку, но не выглядит пьяным. Он слишком собранный даже на грани разрушения. Матиас думает, как же удивительна и пугающа любовь, ведь пусть его босс и имени коварного омеги слышать не хочет, но он слишком долго с ним, чтобы не видеть, что альфа страдает. Чонгук всегда заполнял собой пространство, где бы ни появлялся. Высокий, безупречно сложенный, с той редкой грацией и силой, которую он сам в себе воспитал, довел до совершенства. Он и сейчас остается силен и красив в этом полумраке, даже с расстегнутым воротом рубашки, взлохмаченными волосами и небрежно закатанными рукавами. Свет ложится на резкую линию скул, цепляется за темные пряди, падающие на лоб, но на его лице читается отчаяние человека, который впервые опробовал на вкус разочарование. Песня доходит до припева, Чонгук будто снова видит, как двигается перед глазами Юнги. Он медленно подносит стакан к губам, делает глоток и возвращается в тот вечер, когда он стоял на балконе и смотрел вниз, не в силах отвести взгляд от гибкого тела и светящихся глаз, от чертовой болезненной красоты, что тогда казалась ему подарком судьбы, а оказалась проклятием. Чонгук ведь действительно думал, что нашел того самого. Следом за этой мыслью сразу же вспыхивает ярость. Чонгук никого не находил, нашли его и нашедший был предателем. Он сжимает стакан так сильно, что стекло грозится лопнуть под пальцами. Юнги. Даже имя его звучит как оскорбление. Тварь. Лжец. Подлец. Вопреки оскорблениям, которыми он щедро его одаривает в мыслях, в груди все равно болезненно тянется при воспоминании об омеге. Чонгук вспоминает, как он улыбался, как льнул, и сразу резко выдыхает, будто пытается вытолкнуть из себя даже намек на былую нежность. Он не имеет права скучать, он и не должен. Это ни в какие рамки не укладывается и даже унизительно, что его так сильно ломает по тому, кто от него сам отказался. Но ломает все равно. Юнги сидит в нем безвылазно, где-то под ребрами, так же солнечно улыбается, так же сладко тянется. Песня начинается снова, Чонгук закрывает глаза на долю секунды, а потом, резко открыв их, приказывает выключить. На сегодня достаточно, иначе он плюнет на все, сорвется к дому Жозе, лишь бы мельком глянуть в полные лжи глаза. — Ты не явился на заседание, пусть ты уже не претендуешь на кресло, но ты должен присутствовать как глава клана, — говорит все же подошедший к нему Матиас. — Не велика потеря, — не отрывает взгляда от стены Чонгук, и он не лжет. Потеря на самом деле велика, но она не про кланы. Альфа чуть склоняет голову, и на мгновение маска равнодушия дает трещину. Он потерял омегу, которого считал своим. Даже не потерял, а узнал, что никогда им и не обладал. — Ты ведь не будешь предпринимать никаких действий? — осторожно спрашивает Матиас. — Не сейчас, во всяком случае. В таком состоянии ты опасен даже для себя. — Опасен? — скалится Чонгук. — Я ничего не сделал, Матиас. Я даже разговора с ним не потребовал. Хотя о чем нам говорить? Меня разрывает между желанием стереть в порошок его кости и… Он решает не договаривать, а Матиасу слышать и не надо. Он и так знает. — Я уничтожу Альмейду, потом, пока может думать, что он выиграл, — отпивает виски Чонгук. — Потерять корону, которую не примерил — не так больно. Я сдеру ее с него вместе со скальпом. Пусть снова включат музыку, — откидывается назад. Песня наполняет помещение, а Чонгук, прикрыв веки, снова смотрит на танцующего Юнги и тонет в боли. Как бы он ни хотел признавать этого, но он пока еще не готов отпустить эту боль. Она все, что осталось ему от омеги, так сильно любящего киндеры.

***

Сегодня у Юнги был нервный срыв, что удивительно, учитывая, что он был убежден, что в нем все умерло. Он кричал на папу, который сказал, что Жозе ждет его внизу и им надо поехать в участок в последний раз. Потом набросился и на самого альфу, клялся, что больше туда не поедет, а после сидел на полу в ванной и все пытался выблевать свою боль. Юнги нормально не ест, а стоит положить что-то в рот, как внутренности сводит, и большую половину дня он сидит на кафеле. Сильва делает ему травяные чаи, приносит лекарства, просит так сильно не нервничать, не доводить себя, будто Юнги это контролирует. Будто ему нравится оставаться живым и проходить через мясорубку внутри с каждым новым рассветом. В участок все же приходится пойти, и Юнги, повторяя про себя, что скоро все закончится, кутается в куртку и терпеливо отвечает на вопросы. Жозе остался в машине, разговаривает по телефону, и Юнги только рад. Прошло уже больше двух недель, но легче не стало, напротив, страх настоялся, стал глубже, тяжелее, превратился в постоянный фон его существования. Он убеждает себя, что сегодня все в последний раз, и совсем скоро он вернется в свою камеру и дотянет в ней до отъезда. Следователь, который уже явно подозревает, что Юнги устроил спектакль, лично провожает его к выходу, и омега, еще не повернув голову, уже знает, кто идет им навстречу. — Нет. Пожалуйста, нет, — шепчет про себя Юнги и, подняв взгляд, сталкивается с другим темным и явно удивленным. Чонгук прибыл сюда в сопровождении адвоката и не ожидал увидеть и Юнги. Он мажет по омеге коротким, острым, как лезвие, взглядом, который сразу же скользит дальше, будто Юнги всего лишь часть интерьера, предмет мебели, не заслуживающий внимания. Это, оказывается, страшнее ненависти. Чонгук стер его из своей жизни, ровно так же, как это сделал с собой сам Юнги. Омега уже делает шаг к последней двери, но в последний момент передумывает, оборачивается и, снова поймав его взгляд, одними губами шепчет: — Мне очень жаль. Несколько долгих секунд Чонгук просто смотрит на него, а потом двигается к нему. — Тебе жаль? — усмехается альфа и чуть склоняется ближе, чтобы его слова услышал только Юнги. — На колени встанешь — тогда я подумаю, насколько искренни твои сожаления. Юнги треснуто улыбается в ответ, потому что даже под этой маской ледяной ярости он на мгновение узнает прежнего Чонгука. Того, чье присутствие всегда заставляло его сердце сбиваться с ритма. Чонгук выпрямляется, задерживает на нем взгляд на еще одну секунду и уходит. Только когда его шаги стихают, Юнги позволяет себе вдохнуть воздуха. Колени предательски слабеют и ему приходится опереться о стену, чтобы не выдать уставившимся на него работникам, как сильно его трясет. В машине Жозе спрашивает, не пересеклись ли они, и Юнги лжет, что нет. Омега, которого снова подташнивает от нервов, просит высадить его у когда-то любимой им кофейни, чтобы взять себе лимонад с лаймом, а Жозе, отказавшись его ждать, уезжает. Юнги занимает место в углу кофейни, просит себе лимонада, и снова и снова думает о встрече в участке. В особняк совсем не хочется, но и свободно разгуливать в городе, хозяина которого он сам подставил, страшно. Поэтому Юнги второпях допивает лимонад и, расплатившись, идет к выходу к вызванному им же такси. Юнги замирает у стеклянной двери, не находя сил выйти, потому что за ожидающим его такси на обочине припарковался хорошо знакомый ему роллс-ройс. Сам хозяин Роллс-ройса стоит рядом и буравит омегу недобрым взглядом через стекло. Юнги делает глубокий вдох и, смирившись с тем, что бежать некуда, толкает дверь. Он идет к такси, прекрасно зная, что они друг друга видели, пытается спастись бегством, но Чонгук вырастает прямо перед ним, и омега перестает дышать от волнения. Чонгук смотрит на него, все пытается поймать хоть намек на триумф, но видит бледного, пошатывающегося парня, который от нервов раздирает пальцы. Что-то в этой картине не складывается, но Чонгук слишком сильно зол и слишком сильно скучал, чтобы анализировать. Он проследил за автомобилем Жозе до этой кофейни, ждал, когда парень выйдет, но так и не нашел ответ на вопрос — для чего? Что он ему скажет, что он сделает, как покажет ему масштаб своей злости и обиды, если желание навредить ему в альфе все еще спит. А Чонгук пытался его разбудить, звал, не понимал, почему он разрушает все вокруг, но не того, кто разрушил его самого. Все еще не понимает. — Что ты хочешь? — выпаливает Юнги, не скрывает, как напуган. — Ладно, при свидетелях ты роль играешь, сейчас чего боишься? — наступает альфа, не оставляет между ними расстояния. — Я тебя обижал? Я делал тебе больно? — обвивает пальцами его запястье, а Юнги, как ужаленный, отскакивает. Он пытается его обойти, но Чонгук тянет его обратно за талию и, вжав в свой автомобиль, нависает сверху. Мимо проходят люди, на них смотрят, перешептываются, но Чонгуку словно все безразлично. — Я тебя принуждал? — опаляет горячим дыханием чужое лицо, заставляет Юнги до скрипа сжимать свои зубы. — Отвечай. — Пожалуйста, пропусти меня, — дергается вперед омега, но бьется о чужую грудь. — Я не был с тобой нежным, но моя грубость была твоим желанием, — понижает голос мужчина, пробуждает в Юнги неуместное желание попросить его коснуться. — Скажи мне правду, — будто читает его мысли, легонько сжимает пальцы на его талии. — Скажи, что ты подлая тварь, которая в сговоре со своим отчимом. Скажи, что я тебя не насиловал. — Чонгук, умоляю, ты делаешь себе же хуже, люди смотрят, — с трудом поднимает глаза на него Юнги, задерживает взгляд на поблекшем шрамике на скуле. — И что они видят? — скалится альфа, чья рука с талии опускается на задницу парня и вжимает его в свои бедра. — Что ты и сейчас течешь по мне? — Хватит! — толкает его в грудь Юнги, но Чонгук, хотя руки убирает, с места не двигается. — Отлично вы придумали, что я клюну на твою красоту, и я клюнул, был предсказуем, — усмехается мужчина, а сам на губы, кормящие его ложью, смотрит, об их вкусе мечтает. — Я хотел трахнуть тебя еще в ресторане, дал бы ты мне тогда согласие, на столе бы взял. Так уж вышло, что ты собрание всех моих фетишей, ходячее искушение, и я пытаюсь вести себя прилично, но это трудно, когда передо мной стоит человек, который буквально состоит из всех моих слабостей. Но это временно и пройдет, Юнги. Тебя ведь так зовут? — Я хочу уйти, — с мольбой смотрит на него парень. — Прошу, отпусти меня. — Уходи, — делает шаг назад мужчина, так и сверля взглядом дыру на его лбу. — Когда наиграетесь с отчимом, приходи, я удовлетворю твой кинк на изнасилование. Только стоп слова не будет. Юнги, чуть не споткнувшись о свою же ногу, бежит к такси и, только оказавшись за пределами квартала, делает первый нормальный вдох.

***

Гелендваген стоит в тени старых деревьев прямо у озера, а из приспущенного окна ввысь устремляются струйки дыма. Парк давно погружен в темноту, мимо проходят редкие в такой поздний час прохожие, шелестит листва, и этот мирный, призванный успокаивать шум категорически не совпадает с тем хаосом, который разрастается в груди Чонгука. Он даже не помнит, как сюда доехал, но знает зачем. Именно сюда он привез Юнги в тот вечер, когда хотел показать ему Сан-Паулу, помочь его полюбить. Может, Юнги город и полюбил, но Чонгука нет, ведь когда любишь, не предаешь. Это негласная истина, и альфа в нее верит, потому что он сам бы не навредил. Он бы Юнги и не обидел. Еще в их первую и последнюю ночь, провожая его за порог, Чонгук думал о том, как будет его баловать, защищать, исполнять все его мечты. Он думал обо всем и сразу, но в его мыслях не было и намека на вред, ведь как можно навредить собственному сердцу. Можно, если человека сердцем и не считаешь, что Юнги и доказал. — Мне очень жаль, — эхом отзывается в голове голос омеги, и Чонгуку приходится с силой сжать руль, чтобы снова не взорваться от ярости. Жаль? Потому что отнял его место в Совете? Потому что выставил насильником перед всем городом? Потому что разбил его сердце? Чонгук надеется, что из-за последнего, хотя этого не стоит ждать от холодной суки. Чонгук сжимает челюсть так сильно, что в висках начинает пульсировать. Ведь там, у машины, когда Юнги просил его отпустить, Чонгук хотел его ударить. Так сильно ударить, чтобы его голова дернулась, чтобы в глазах потемнело, чтобы хоть на долю секунды передать ту ярость, которая сжигает его с того самого дня. И в ту же секунду прижать к себе. Схватить за ворот, сомкнуть в своих объятиях, вдохнуть его запах и убедиться, что он реальный, что он существует не только в памяти, которая стала его личной пыткой. — Как же заебало это безумие, — выдыхает Чонгук хрипло и откидывается на спинку сиденья. Господи, как же он скучает по нему. По его мягкому голосу с едва заметной хрипотцой, по его коже, почти невесомой под пальцами, по губам, которые были слаще его чертовых киндеров. С того дня с их первой встречи Чонгук никого и не видит, ничей интерес не замечает. Все омеги этого города разом потеряли для него свое лицо, стали тенями, потому что в Чонгуке расцвел и вопреки всему продолжает жить образ того, кто отравляет его кровь. Даже его тело помнит только одного человека, хочет только его, и это преумножает его ярость. Иногда ему кажется, что Юнги не человек вовсе, а какая-то ведьма, сирена, существо, которое вошло в его жизнь без шума, за короткий срок околдовало его и теперь медленно и изощренно мучает, не позволяя ни забыть, ни отпустить. Даже злость, будучи фейковой, не спасает, а лишь подпитывает одержимость. Чонгук мог бы поднять свою армию, за ночь сравнять с землей весь клан Альмейда и любого, кто бы хотел вмешаться и помешать этой бойне. Мог бы, но не делает и ненавидит себя, потому что руки его связаны из-за Юнги. Из-за того, что если он объявит вендетту, то первой должен положить на алтарь голову омеги, о котором не может забыть ни на секунду. Юнги в нем везде и всегда: и на переговорах, и за рулем, и даже в редком и беспокойном сне, в который он проваливается после тяжелого дня. Это похоже на болезнь, наваждение, проклятие, в конце концов. — Сука, — и в этом оскорблении больше боли, чем ненависти, потому что если бы осталась только ненависть, ему было бы проще. Тогда Чонгук не сидел бы в этом чертовом парке, месте их единственного свидания, и не изнывал бы по тому, кто не хочет его в своей жизни. А пока он продолжает смотреть в темноту перед глазами и думает о том, что если Юнги прямо сейчас откроет дверь и сядет рядом, то он не знает, что сделает первым: сожмет пальцы на его горле или притянет его к себе.

***

Юнги снова тошнит с самого утра, и пусть в голове уже бьется тревожная мысль, он пока ее не допускает. Он сидит за столом в гостиной, стараясь не дышать, потому что запах парфюма отчима увеличивает рвотные позывы, и ждет, когда уже тот уйдет и можно будет подняться к себе. — Я слово сдержал, развод оформлен, и подписи будут, — натягивает на себя пиджак Жозе. — Я их поставлю сразу же после того, как меня объявят главой Совета, что случится уже в понедельник. Ваше присутствие там обязательно, потому что город пока не знает о разводе, а я не хочу, чтобы что-либо омрачило такой великий для меня день. — Я не пойду, — сразу говорит Юнги. — Пойдешь, — без сомнений отвечает Жозе. — Я никогда на ваших собирунах не присутствовал, ничего общего с твоим кланом не имею, и они даже не подозревали о моем существовании до заявления! — подскакивает на ноги Юнги. — Я не пойду. — Пойдешь, потому что вся семья должна быть на мероприятии такого уровня, это прописано в кодексе, — идет на него Жозе. — А вы пока все еще моя семья, и как я объясню им ваше отсутствие? Тем, что я не способен подчинить своей воле двух омег? Что тогда я за глава Совета? — И как я пойду? — теперь очередь Юнги кричать. — Снова буду всем там лгать? Изображать, что я тебя боготворю и горжусь? — Развод — унижение для главы клана, но я все равно иду на него! — вспыхивают огнем глаза альфы, и Сильве приходится встать между ним и сыном. — Ты пойдешь и будешь вести себя как несчастный разбитый омега, ведь то, что с тобой случилось, сломало нашу семью. Пусть видят, как мы страдаем, и тогда хоть кто-то развод оправдает, и винить будут этого ублюдка Убишу. — Ты так зависим от чужого мнения и так жалок, — выплевывает слова ему в лицо Юнги. — Это раньше тебя не знали, ты и не жил здесь, но после изнасилования тебя знают все кланы! — рычит Жозе. — Будешь там в понедельник, и все увидят, как я о тебе забочусь, иначе я отменю развод. — А я расскажу правду о том, что изнасилования не было, — скрещивает руки на груди Юнги. — И мы оба проиграем, — смеется Жозе. — Будь умничкой, сделай это и в тот же вечер ты уже сможешь вместе с папой сесть в самолет. Закажи билеты сейчас же. — Урод, ты даже не представляешь как… — Юнги не договаривает из-за подкатившей тошноты и, приложив ладонь к губам, бежит в ванную. — Что с ним? — смотрит вслед омеге Жозе. — Нервы сдают, спасибо тебе, — шипит Сильва, и стоит альфе покинуть особняк, как идет за сыном. Он пару секунд топчется у двери в ванную, а потом все же заходит и опускается на корточки рядом с согнувшимся над унитазом парнем. — Юнги, сделай это, — протягивает ему тест на беременность Сильва. — Папа, — с ужасом смотрит на тест Юнги. — Сделай тест, сынок, отрицание к добру не приведет. — Мы предохранялись, этого не может быть, — садится на пол Юнги, боится тянуться к тесту, словно его ударит током. — Защита не всегда работает, но мы будем решать проблемы по мере поступления, — пытается успокоить его старший. — Сделай, чтобы мы хотя бы знали, оправдаются подозрения или нет. Ты взрослый парень, ты не можешь отрицать, что и сам об этом думал. Юнги смиренно кивает, забирает тест, а Сильва покидает ванную. Спустя несколько минут оба омег сидят на кровати и смотрят на тест в руке Юнги, на котором две полоски. — Надо сходить в больницу, сдать анализы, чтобы подтвердить, не факт, что тест правильно показывает, — наконец-то прерывает воцарившуюся тишину Сильва. — А если все правильно? Если я правда беременный? — севшим голосом спрашивает Юнги. — Как вообще это возможно, — трет свои виски. — Ты будешь решать, что делать, а я поддержу любое твое решение, — сжимает его руку Сильва. — А я не знаю, что буду делать, — честно говорит Юнги. — Я знаю, что никогда не буду с ним, и знаю, что я его любил, пока не предал и пока не узнал, кто он. — Сейчас не любишь? — тихо спрашивает Сильва. — Люблю, — прикусывает губу Юнги. — Но что это меняет? Он опускает глаза на свой живот, и пусть разум подсказывает, что слишком рано, что ничего почувствовать пока нельзя, кладет руку на него. Наверное, это самовнушение, но стоило прикоснуться к животу, как Юнги словно заполнило тепло. Он так и держит ладонь на животе, вслушивается в себя и чувствует неестественный покой, резко поселившийся в нем. Смешно в его положении цепляться за него, ведь Юнги не может обеспечить безопасность себе, не говоря уже о том, что если ребенок все же есть и он родится, то защищать придется и его. Более того, у Юнги нет работы, и пусть он сам ее никогда не боялся, ему точно понадобится время, чтобы встать на ноги после того, как они уедут от Жозе. Рожать в таких условиях ребенка — самое глупое, что он может сделать. Но ладонь все так же лежит на животе, а внутри уже пробуждается новое и на фоне всего мрака, происходящего в последнее время, светлое чувство. — Мы же уедем, папа, почему я не могу оставить малыша, если он есть? — внезапно выпаливает Юнги. — Если Чонгук никогда о нем не узнает, то никто не заберет его у меня. А Чонгук не узнает. Он уже забыл обо мне. — Юнги, он отец и имеет право знать, как и ты имеешь право решать — рожать тебе ребенка или нет, — объясняет Сильва. — Это очень серьезное решение, и чтобы ты о нем не пожалел, тебе нужно хорошенько все взвесить. Сейчас ты на эмоциях, учитывая происходящее, но подумай о том, сможешь ли ты один поднимать малыша. Главное, нужен ли тебе вообще этот ребенок, учитывая, что у вас произошло с его отцом. — Я пойду в больницу утром, потом решу. Вдруг это все же ошибка теста, и я напрасно себя извожу, — поднимается на ноги Юнги. До утра Юнги глаз не смыкает. Он так и лежит на боку и, подложив ладони под щеку, смотрит на тест на тумбочке рядом. Юнги пока не может сполна осознать значение этих двух полосок, но все равно проводит ладонью по животу и думает, что, возможно, там все же кто-то есть. Кто-то крошечный, ничего не знающий о предательстве, страхе, ненависти, о любви, у которой не было шанса. Их с Чонгуком ребенок. Плод любви, потому что вопреки мыслям и даже отрицанию, Юнги любит его отца. Любит упрямо, безнадежно, как любят только в первый раз, и уже знает, что не вырвет это чувство из сердца, хоть и старается убедить себя, что оно умерло. Юнги был искренний с папой в своем порыве. Они все равно уедут куда-то далеко, туда, где их никто не знает, а прошлое останется лишь памятью. Он сможет родить, вырастить этого малыша, увидеть, как он делает первые шаги, услышать первый смех, и в каждом его движении и взгляде будет жить отголосок той любви, которая, какой бы трагичной ни оказалась, была настоящей. Ведь Юнги сомневается, что когда-то снова полюбит, что появится кто-то, кто сможет затмить для него Чонгука, так почему ему не оставить память о нем, которую никто не отнимет. Юнги прижимает ладонь к животу сильнее и чувствует прилив нежности, от которой сжимается горло. В нем, возможно, живет частичка Чонгука, и она, если он этого ребенка родит, будет с ним большую часть его жизни. Нежность сразу же сменяет грусть, ведь, с другой стороны, папа прав, зачем ему ребенок от человека, который презирает его? Что, если однажды Чонгук узнает? Он ведь не из тех, кто отпускает свое, а их ребенок — уже наследник клана, где их чертов кодекс решает все. Чонгук найдет его и заберет. Вырвет сердце Юнги взамен той боли, что омега причинил ему. Юнги резко поворачивается на другой бок, подтягивает колени к груди, словно пытается защитить еще не появившуюся жизнь от будущего. Надо завтра дойти до больницы. Надо узнать точно, а потом Юнги все решит и выберет между страхом за будущее и любовью, у которой есть шанс родиться. Утром, проведя в ванной добрые полчаса, он бледным идет наружу. Пытающийся пойти с ним папа в итоге все же остается, потому что Юнги боится, что Жозе вдруг резко вернется и начнет их искать. Юнги приезжает в клинику на окраине, сдает кровь, а оттуда уезжает в парк. Ему сказали, что надо подождать пару часов, и Юнги решает провести их в месте их первого свидания с Чонгуком. Он сидит на скамье с бутылкой воды, наблюдает за резвящимися у озера детьми и родителями, которые не упускают их с поля зрения, и поглаживает свой живот. Если у него все же будет малыш, он тоже будет таким внимательным. Он подарит ему всю любовь, которая, из-за потери его отца, осталась в нем не растраченной, и будет о нем заботится. Он никогда не совершит ошибку папы, не позволит никому травить их жизнь и станет стеной, за которой будет прятаться его ребенок. Даже если ради этого придется отказаться от собственной жизни. Говорят, любовь стоит того, чтобы жить. Юнги думает, что любовь стоит того, чтобы мечтать, потому что прямо сейчас, все еще не зная, есть ли в нем второе сердце, он уже разрешает себе мечтать о жизни, за которую заплатил такую высокую цену. Юнги возвращается в больницу спустя пару часов, сидит на краю стула в кабинете врача и до побеления костяшек сжимает свои пальцы. — То есть это точно? Я беременный? — наконец-то прерывает затянувшуюся тишину омега и смотрит на врача. — Да, — кивает тот. — Анализы не врут, вы беременный. Юнги открывает рот и, забыв, что хотел спросить, так и зависает на пару секунд. — У вас есть поддержка? Партнер, семья? — осторожно уточняет врач, видящий, что парню тяжело. — Только папа, — вылетает из Юнги раньше, чем он успевает подумать. — Вам особенно важно сейчас беречь себя. Избегайте стресса, больше отдыхайте. Ранние сроки — самые уязвимые. «Избегайте стресса». Юнги чуть вслух не смеется от абсурдности этой рекомендации, но вместо этого поднимается с места и, поблагодарив врача, покидает кабинет. Он выходит из автоматически разъезжающихся дверей наружу и, сделав глубокий вдох, касается живота. У него есть ребенок. Их с Чонгуком ребенок. Юнги больше не нужно думать, ответ на мучающий его с ночи вопрос пришел вместе с результатом анализов. Он оставит этого малыша и будет любить его не меньше, чем любит его отца. Да, у него нет работы, дома, уверенности в завтрашнем дне, впереди только дорога в никуда и необходимость начинать все с нуля в чужом месте. От одной этой мысли внутри Юнги поднимается холод и липкий, заставляющий сердце биться быстрее, страх, потому что он прекрасно знает, как тяжело выживать, когда за спиной нет ничего, кроме прошлого, которое лучше бы никогда не существовало. Но вместе с этим страхом, в нем неумолимо растет мысль, что ребенок, возможно, станет его шансом на новую жизнь. Юнги будет работать до изнеможения, цепляться за любую возможность, подниматься после каждого падения, потому что теперь он не имеет права сдаваться или быть слабым. Приняв малыша, он примет, что его жизнь больше не принадлежит только ему, и именно это дарит ему убежденность, что у его боли, наконец, появился смысл. Юнги поступил чудовищно жестоко с его отцом, потерял человечность в собственных глазах, и пусть он не имел права претендовать на что-то хорошее взамен, он получил частичку этой любви. Юнги все равно никогда не закроет дыру в душе, оставленную собственным предательством, но, может быть, этот малыш станет тем, из-за чего эта пустота перестанет его так сильно пугать. Домой не хочется совсем, поэтому Юнги отправляет нервничающему папе короткое сообщение о результатах и, сказав ему, что немного пройдется, ловит такси. Сегодня впервые за последние недели Юнги хочется есть и не что угодно, а именно те пирожки, которые они ели с Чонгуком в кафе у дороги. Кажется, что, вкусив их, он хоть на время сможет вернуться в тот вечер счастья. Он называет таксисту адрес района, надеясь, что тот поможет ему найти кафе, и удобнее располагается на сидении. Удивительно, ребенка еще нет, но Юнги больше не чувствует себя одиноко. Будто бы зародившаяся в нем жизнь одним своим присутствием успокаивает его, дарит надежду на лучшее будущее, и омега за нее цепляется. Сделав пару кругов по кварталу, они наконец-то находят нужное кафе, и Юнги, расплатившись с приятным таксистом, идет к пластиковым столикам на тротуаре. Он только опускается на стул, как к нему сразу же выходит хозяин и, тепло улыбнувшись, интересуется, как у него дела. — Вы меня помните? — удивленно спрашивает его Юнги. — Конечно, он впервые приехал не один, и я запомнил, — объясняет омеге мужчина и идет готовить его заказ. Спустя минут десять омеге уже выносят бутылку лимонада и горячие пирожки, и Юнги сразу приступает к обеду. Никакой тошноты или дискомфорта. Он с аппетитом съедает сразу два пирожка, улыбается мысли, что их хочет именно его малыш, у которого, видимо, уже вкус отца, и тянется за лимонадом. Юнги думает, что возьмет пирожков и папе, и просит мужчину завернуть ему с собой еще четыре. Пока его новый заказ готовят, он откидывается на спинку стула и, подставив лицо под теплые солнечные лучи, отдыхает. Внезапно омегу отвлекает рев мотора справа и, он обернувшись, не веря глазам, смотрит на вышедшего из гелендевагена Чонгука. Альфа в костюме, видимо сорвался прямо с работы. Он идет прямо к нему и, притянув второй стул, опускается на него. — Ты следишь за мной? — тихо спрашивает Юнги, который запутался в эмоциях, и не понимает, он боится его или радуется видеть. — Нет, Маурисио сказал, что ты приехал, а я подумал, посмотрю в твои лживые глаза, — цокает языком Чонгук и здоровается с вышедшим хозяином, который протягивает Юнги пакет. — Мой бизнес пошатнул, а теперь еще мои пирожки ешь, не подавись, — кривит губы альфа, смотря на пакет, который омега прижимает к себе. — Прости, я больше не буду есть твои пирожки, — бурчит Юнги и, поднявшись с места, двигается к тротуару, чтобы поймать такси. — И все? — резко схватив его под локоть, разворачивает к себе мужчина, и теперь Юнги точно боится, потому что в его глазах тьма беспросветная. — «Прости» и я должен простить? Чем от тебя несет? — внюхавшись, хмурится Чонгук. — Ты упал в аптечку? — В больнице был, — выпаливает Юнги и поздно понимает, что сболтнул лишнее. — Надеюсь, в психушке, тебе с твоей фантазией голову лечить не помешало бы, — не убирает руку Чонгук и крепче сжимает его локоть. — Нет, стресс, бессонница, — на ходу придумывает Юнги и чувствует, как смазывается чужое лицо перед глазами. — Я не желал тебе зла, не хотел, чтобы так… Темнота накрывает разом, Юнги теряет опору, обмякает и сразу же оказывается в руках крепко удерживающего его за талию Чонгука. — Принеси воды! — кричит Чонгук Маурисио. Он прижимает к себе парня, чья голова запрокинута назад, а волосы струятся вниз по руке альфы, и осторожно гладит его по щеке. — Юнги, глаза открой, ну же. Чонгук забирает бутылку из рук напуганного Маурисио, не успевает брызнуть воду на лицо омеги, как тот, подняв веки, растерянно смотрит на него. — Ты сознание потерял, — помогает ему встать на ноги Чонгук, но не отпускает, боится, что стоит убрать руки, и омега распластается на тротуаре. — Мне уже получше, — не отказывается от воды Юнги и делает пару глотков. — Ты можешь меня отпустить, — при этом сам льнет, трется, вдыхает запах, который рассеивает всю тревогу. — Не хочу, — ушам своим не верит Чонгук, но брать назад сказанное не собирается. — Чонгук, отпусти, я дышать не могу, — бурчит парень, боясь, что иначе без слез от него не оторвется, и тогда альфа разжимает руки. — Ты болен? — нахмурившись, смотрит на него Чонгук. — Давление упало, такое уже было, — снова придумывает Юнги, мечтающий уже покинуть это место, оказаться подальше от того, в чьих руках он был бы готов даже умереть. Он знал, что скучает по нему, но до этой, пусть и вынужденной близости, не осознавал, насколько сильно. — Я тебя отвезу. — Не стоит. — Ты прав, не стоит, потому что ты… — не договаривает, передумывает оскорблять его Чонгук. — Я отвезу, потому что я хороший человек, даже вопреки тому, что ты обо мне рассказал. — Не стоит, потому что я не хочу, — старается звучать твердо Юнги. — Хочешь помочь, поймай мне такси. — К чему этот цирк, ведь я уже знаю, чей ты пасынок. Почему, Юнги? — смотрит прямо в душу Чонгук. Хочется сказать, «потому что у меня не было выбора, потому что я трус», но Юнги молчит. — Хотя да, не важно, — усмехается Чонгук. — Передай своему отчиму, с которым вы этот гениальный план реализовали, что потеря кресла меня не убьет, но с рук вам это не сойдет. Обещаю. — Я передам, сделаю это, — кивает Юнги, пока альфа, подняв руку, дает знак мимо проезжающему такси. Он провожает Юнги до машины, открывает ему дверцу, омега садится на сидение и кладет пакет на колени. Прежде чем закрыть дверцу, Чонгук пару секунд смотрит на его лицо, словно пытается запомнить, и цедит: — Я ненавижу тебя. — С этим мне уже ничего не поделать, — тихо отвечает Юнги, и машина трогается. Чонгук уезжать не торопится. Он сидит за рулем автомобиля, не заводит его, указаний не дает, заставляет нервничать не понимающую, чего ожидать, охрану. Он смотрит на свои руки, которые помнят тяжесть чужого тела, и думает, что должен был все же сам его отвезти. Проглотить чертовую гордость и обиду, ведь Юнги, может, и в такси отключиться или пока до дома дойдет упасть. Что вообще с ним такое, почему он сознание теряет, чем болеет? Чонгука злит обеспокоенность за чужое здоровье, собственное сердце, не находящее покоя, и пока еще совсем свежие воспоминания, в которых Юнги снова был так близок к нему. Он лежал в его руках, а Чонгук пережил несколько секунд страха, что омега веки так и не поднимет. Это приворот, определенно. Плевать, что Чонгук в них не верит, если его не отпустит, он будет искать отворот. Чонгук не единственный, кто пытает себя мыслями о короткой встрече. Только недавно вернувшийся домой Юнги лежит на кровати и смотрит в окно. Он еще в гостиной передал папе пирожки, коротко пересказал ему все, что было в больнице, подтвердил свое решение оставить малыша и, попросив время на отдых, поднялся к себе. Теперь он только и делает, что думает о Чонгуке. О его сильных руках, которые убаюкивали его, как колыбель, о голосе, на который реагировало все его естество. Думает, что жаль, что не остался в ту их первую и последнюю ночь до утра, не спал на его груди. Если бы Юнги знал, что ждет его после той ночи, то он не выбирался бы из его объятий, выспался бы за всю отныне уже беспокойную жизнь вперед, вобрал бы в себя все его тепло. Он даже недостаточно его целовал. Хотя, наверное, всей его жизни не хватило бы, чтобы насытиться его поцелуями. Или это гормоны, или реально Юнги уже с ума сходит по нему и его запаху. Явно гормоны, потому что на смену жажде по его ласке приходит тоска, ведь у Чонгука будет другой омега или, может, уже есть. Другой ему родит, будет его целовать, спать на его груди и растить с ним ребенка, а Юнги только молча гаснуть. Всю жизнь он только и будет скучать по не сбывшемуся. И уже плевать, что Чонгук из клана. Плевать на все. Видимо, это урок от вселенной ему за то, что зарекался, судил свысока, считал, что знает лучше. Любовь — жестокая и несправедливая, и хотя больно выбрал сделать сам Юнги, ему больно ровно настолько же. Может, даже хуже, ведь у Чонгука есть причина его ненавидеть, а у Юнги только причины его любить. Без остатка и до конца.

***

Сегодня день коронации Жозе и свободы омег клана Альмейда. Юнги, во всяком случае, только за эту мысль и цепляясь, прибыл сюда на последний этаж возвышающегося над городом небоскреба вместе с отчимом и папой. Через панорамные окна, у которых стоят многочисленные гости торжественного мероприятия, открывается вид на ночной город. Официанты в черных перчатках бесшумно скользят между ними с подносами шампанского, а уставившийся на эмблему Совета на стене Юнги борется с тошнотой из-за запаха чрезмерно сладкого парфюма, наполнившего помещение. Здесь сегодня собрались представители всех кланов города и их семьи. Сильва, продолжая цеплять на лицо улыбку, которая если пропадет, обойдется ему дороже терпения, ходит с Жозе под руку по залу. Юнги стоит у колонны в углу, держит в руках бокал шампанского, но не делает и глотка. Омега одет в бежевый костюм с укороченным пиджаком, идеально подчеркивающим его тонкую талию. Его черные и блестящие волосы, свободно ложатся на плечи, доходя почти до ключиц, создавая резкий контраст с нежным оттенком костюма. На кажущемся безмятежным со стороны кукольном лице почти нет следов макияжа. Красоте Юнги он и не нужен, чему доказательство многочисленные взгляды, которые он получает от представителей обоих полов. Члены Совета готовятся слушать речь нового главы, а Юнги ставит бокал на столик и уговаривает себя еще немного продержаться. Сегодня власть Жозе станет официальной, но омеге уже плевать. Завтра Юнги будет с папой в Испании. Они уже купили билеты, подготовили паспорта, осталось получить подпись Жозе, и после Юнги будет жить ради своего малыша, отец которого только что вошел в зал. Юнги прислоняется лопатками к колонне, не отрывает взгляда от альфы, который здоровается с гостями. На Чонгуке черный костюм, рубашка расстегнута на пару пуговиц. Его волосы зачесаны назад, на лице нет и тени улыбки. Он красив, как и всегда, и сердце Юнги болезненно жмется. Наверное, их ребенок будет тоже красивым. Должен быть. Юнги даже не расстроен, что Чонгук здесь, напротив, это последний раз, когда он видит альфу, и он запомнит его сегодняшний образ навсегда. Чонгуку протягивают руки, улыбаются, что-то говорят, а он отвечает короткими кивками и держит дистанцию, которую никто не осмеливается нарушить. Жозе, стоящий ближе к сцене, демонстративно отворачивается, будто появление Чонгука не заслуживает его внимания, а Юнги теперь ловит на себе не восхищенные, а сочувствующие взгляды. Конечно, насильник и жертва в одном помещении. Хотя жалость вряд ли из-за этого, потому что на данный момент доказан сам факт их секса, а не вина Чонгука. Так что сочувствие тут скорее ядовитое, мол, переспал с ним, не получил что бы там ни хотел, обвинил в изнасиловании и остался у разбитого корыта. Чонгук проходит глубже в зал и сразу замечает Юнги. Он продолжает обмениваться приветствиями, кивает кому-то из старших кланов, но его внимание только на Юнги. Когда гостей просят занять места для речи нового главы Совета, в зале начинается движение, и Чонгук, воспользовавшись этим, меняет направление и идет прямо к Юнги. Омега, понимая, что здесь слишком много внимания, а он прямого контакта с альфой в этот раз точно не выдержит, разворачивается и быстрыми шагами двигается к туалету. Залетев в туалет, Юнги опирается ладонями о края раковины и делает подряд несколько вдохов. Последний застревает в глотке, потому что он видит в зеркале остановившегося позади него Чонгука. — Выглядишь потрясающе, — и нет в словах Чонгука лжи. Хотя нет и слова, которое в полной мере бы описало красоту Юнги. Он похож на ангела в этом светлом костюме, и пусть Чонгук знает, что душа у него грешная, его все равно влечет к этой красоте. Нежный, хрупкий, безумно желанный, он прямо сейчас хлопает длинными ресницами, а Чонгук еле сдерживается, чтобы его не поцеловать. — Напрасно ты вошел, мой отчим… — Скажи мне правду, Юнги, — перебивает его мужчина, закрывает собой пути для отхода. — Скажи, почему ты сделал это? Он тебе заплатил? Он угрожал? Почему ты здесь и разделяешь его триумф, если при этом выглядишь сломленным? Я же вижу, что ты страдаешь, — не удерживается, касается пальцами его скулы, пускает разряды тока по чужому позвоночнику. — Скажи мне правду. — Потому что так надо было, — до крови прикусывает щеку изнутри Юнги, часто-часто моргает, чтобы не разрыдаться. — Пропусти меня, — дергается влево, но альфа выставляет руку, а потом и вовсе вжимает его в раковину. — Скажи мне правду, — цедит сквозь зубы Чонгук. — Ну или кричи, пусть прибегут, обвинят меня в еще одном изнасиловании. — Чонгук, пожалуйста, я знаю, что ты зол, — взглядом бегает по его лицу Юнги, все время цепляется о губы, которые так близко, что стоит совсем немного податься вперед и можно попробовать их снова. — Я зол, потому что ты молчишь, — понижает голос альфа и делает то, на что Юнги не решается. Он сначала легонько касается его губ, мажет по ним своими, но уже через мгновение его рука ложится на затылок омеги, и поцелуй становится настойчивее. Язык Чонгука скользит между приоткрытых губ, медленно проталкивается внутрь, и Юнги сразу же отвечает. Он чувствует, как чужой язык лениво проводит по его нижней губе, потом снова возвращается внутрь, сплетаясь с его языком в медленном, тягучем танце. Поцелуй становится глубже, влажнее, губы то прижимаются крепче, то чуть расходятся, позволяя вдохнуть воздух, прежде чем снова столкнуться. Мозг Юнги словно отключается, а все его мысли растворяются в неуместном, грязном, но, оказалось, жизненно необходимом поцелуе. Он сжимает пальцами ворот его рубашки, трется о него всем телом и не может скрыть вздох разочарования, когда альфа отстраняется. — Почему? — прислоняется лбом к его лбу Чонгук. — Он семья, — выпаливает ему в лицо омега, перед глазами которого стоит образ его измученного папы. — Какая же ты дрянь, — зловеще усмехается мужчина. — Я все ищу повод тебя оправдать, я этого жажду, но правда такова, что ты дрянь, и мне нужно с этим смириться. — Прошу, прости меня, я сожалею, но я не могу ничего исправить, — опускает глаза Юнги. — Что мне тебе сказать, чтобы ты поверил, что я не хотел причинять тебе боли? — Ничего, твои слова такие же пустые, как и ты сам, — кривит губы Чонгук и, убрав руки, отступает. — Ты — его единственный наследник, и поздравляю, сегодня ваша семья блистает. Но хочу, чтобы ты запомнил, это ненадолго, поэтому наслаждайся, пока можешь. Потом будешь жить воспоминаниями. «Как и я живу ими, только и делая, что мечтая о том, что утрачено». — Я не хотел этого, но ты словам не веришь, — тихо вздыхает Юнги. — Потому что они лживые, а правду ты не говоришь. — Моя правда в том, что мне жаль. — Правда в том, что ты продажная тварь с образом невинного ангела, который даже мне мозги запудрил, — отрезает Чонгук, а Юнги слушает треск своих костей, отказывающихся удерживать его на ногах. — В том, что ты выбрал быть марионеткой этого ублюдка, хотя если бы назвал цену, что он заплатил, я бы ее перебил. Правда в том, что я тебя никогда не прощу. — А если я так попрошу, — оторвавшись от раковины, медленно опускается на колени Юнги. — Если я попрошу у тебя прощения на коленях, ты сможешь меня простить? Ты поверишь, что я искренен? Мне оно жизненно необходимо, Чонгук. Умоляю, ты сказал, что если я встану на колени, ты простишь. Он смотрит на него снизу вверх, в глазах блестят звезды, а горящие после грубого поцелуя губы так и шепчут «прости». Простить его за расколотое предательством сердце Чонгук бы еще мог, но за продолжающуюся ложь, глядя прямо в глаза, — даже его любви не хватит. — Я сказал, что подумаю, а вот прощу ли, зависит от тебя, — щурится Чонгук, пронизывает парня холодом во взгляде, а потом делит боль на два, опускает руку на свой ремень. Юнги, поняв его достаточно открытый намек, не скрывая обиды в глазах, резко подскакивает на ноги. — Так я и думал, ты даже прощения правильно просить не умеешь, — скалится мужчина и первым покидает туалет. Стоит Юнги двинуться за ним, как он видит покрасневшего отчима с пеной у рта что-то выговаривающего Чонгуку в коридоре. — Ты прекратишь за ним ходить? Ты ему жизнь сломал! — грубо схватив Юнги за руку, тянет его на себя Жозе. — Твою я отберу, если не отойдешь, — холодно говорит Чонгук, и Жозе отступает. — Он за это поплатится, он не смеет так разговаривать с главой Совета! — уже ему в спину возмущается Жозе. — Что он хотел? Что ты ему сказал? — оборачивается он к Юнги, которого снова шатает. — Ничего, и я ему ничего не сказал, — выдыхает омега и радуется, что можно уже уходить.

***

Приехав домой, Жозе сияет от счастья и даже не скрывает этого. Он наливает себе виски и, опустившись на диван, отвечает на очередной поздравляющий его звонок. Юнги снимает с себя пиджак, а потом, взяв со стола бумаги о разводе, подходит к мужчине. — Выполняй свою часть уговора, ставь подпись, — требует парень. — У нас самолет утром, поэтому не тяни, избавь нас от своего присутствия в нашей жизни. — Какой шустрый, — ухмыляется Жозе, убрав телефон, и пристально смотрит на омегу. — Ты серьезно думаешь, что я буду идти на поводу какого-то щенка? Ты думаешь, что можешь мной манипулировать? Мной — главой Совета? — Ты сам поставил условия, и я их принял, — старается не терять самообладание Юнги. — Именно, я их поставил и я их отменяю. Я жить без него не могу, — смотрит на вжавшегося в диван рядом Сильву мужчина. — А ты единственный, кто может мне помешать, — поднимается он на ноги. — И знаешь, что я понял? Нет тебя — нет проблем. Мы с твоим трусливым папой как жили замечательно, так и продолжим. — Что ты несешь, ублюдок? — срывается к нему Юнги, а Жозе сразу подзывает охранника у двери. Тот перехватывает, мечтающего ногтями содрать чужое лицо омегу, блокируют его руки и не дает наброситься на мужчину. — Отпусти его, хватит уже, — просит мужа Сильва. — Зачем? Чтобы он поскакал к своему ебарю и рассказал ему правду? — кривит губы Жозе. — Правда будет такой, какой нужно мне, а именно, что твой сыночек не пережил изнасилование, у него травма, вот и сорвался. Притом буквально. Скажем, с крыши какого-то здания. Все поверят, что он не захотел жить после случившегося. Тем более он сегодня публично столкнулся со своим насильником, и психика не выдержала. — Нет, ты не сделаешь этого! — в ужасе смотрит на него Сильва, пока Юнги пытается переварить услышанное. — Ты не тронешь его, клянусь, я убью тебя! — бросается на мужа с кулаками омега, но Жозе наотмашь бьет его по лицу. Сильва не сдается, он вопреки боли, вцепляется обеими руками в его лицо и получает локтем в нос. Юнги слышит крик папы, звенящий в ушах, отчаянно пытается вырваться, но охранник с силой выворачивает его руки. — Я ведь предлагал тебе уехать, не мешать нашему счастью, но ты не захотел, — утирает лицо Жозе. — Уведите его, сделайте все чисто. Юнги волокут в сторону двери, а Сильва, чье лицо залито хлещущей из носа кровью, бросается за ними. — Зачем этот цирк, двор полон моих людей, — закатывает глаза наблюдающий за супругом Жозе и наливает себе у стойки коньяка. — Хочешь, чтобы я и тебя за ним отправил? А я отправлю, если ты не продолжишь изображать красивую статую в этом доме, — оборачивается с ухмылкой, но улыбка застывает на губах мужчины, потому что Сильва, который не смог вырвать сына из рук охранника, сорвал с его пояса пистолет и целится сейчас прямо в мужа. Все происходит слишком быстро, никто не успевает среагировать, помешать омеге, как он подряд три раза нажимает на курок, а Жозе, ударившись о барную стойку, сползает на пол. Прежде чем завалиться на бок и избавить мир от своего существования, мужчина хрипит «вызовите Совет», и его взгляд застывает на муже. Сильва ничего не чувствует. Ни боли от вывернутой руки, из которой выбил пистолет охранник, ни страха перед тем, что его ждет, и уж точно ни вину за содеянное. Он тяжелым мешком опускается на ковер, не реагирует на зовущего его и рыдающего сына, и так и смотрит на тело своего мужа. В дом вбегают люди Жозе, переговариваются, и сколько бы Юнги ни умолял подпустить его к папе, ему не разрешают.

***

Чонгук, который после «коронации» вместо дома поехал в офис, сидит в кабинете и глушит только раскупоренную бутылку коньяка. Перед глазами все так же стоит Юнги. Красивый, хрупкий Юнги, который украл его покой, а всю оставшуюся альфе жизнь сделал безвкусной. Чонгук зол на себя, что желая сделать ему больно, лишил себя еще пары минут наедине, а ведь вместо потока обвинений и оскорблений он мог его просто целовать. Мог бы снова прикоснуться к его светящейся коже, почувствовать его тепло, задохнуться от его запаха. Чонгук, как преданный пес, несмотря ни на что, все так же тянется к нему, будто его сердце оглушает разум и не желает помнить о причиненной ему боли. Уважает ли Чонгук себя? Вряд ли, ведь желание быть с Юнги сильнее даже его гордости. Альфа уже и не сердится на себя, смиренно принимает собственную слабость и выбирает стремиться к тому, кто снова может его ранить. — Слышал новости? — Матиас врывается без стука и сразу идет к столу. — Нет, что еще? — ерошит волосы вынырнувший из мыслей Чонгук. — Омега Альмейды его застрелил. — Что? — сразу выпрямляется в кресле Чонгук. — Совет уже оповещен и у них. Учитывая, что полицию не вызывали, будут решать все сами, — второпях рассказывает Матиас. — Подробностей не знаю, но он несколько раз в него выстрелил, и тот мертв. Ты, как глава клана, думаю, тоже будешь присутствовать на суде. — Как Юнги? Где он? — подскочив на ноги, тянется за пиджаком Чонгук. — Там же. Их обоих удерживают пока в доме. Что будешь делать? Ты же будешь что-то делать? — выгибает бровь мужчина. — Я знал, что там что-то нечисто, но этот чертов омега мне так ничего и не рассказал! — взрывается Чонгук, на ходу продумывая следующее ходы. — Как я помогу ему, если он не из моего клана и не относится к моей семье? В любом случае я что-то придумаю, но сперва мне нужно увидеть его, — идет на выход, и Матиас следует за ним. — Сколько обычно времени до вынесения приговора? — нервно поглядывает на панель на стене Чонгук, пока они ждут лифт. — Такого громкого убийства в кланах еще не было, но думаю не больше суток, — отвечает Матиас. — Попробуем решить все разговорами, — кивает Чонгук. — Я новичок в этой чертовой системе, деталей их деятельности, которая вне рамок бизнеса, не знаю, но раз я тоже состою в Совете, мое слово в этом вопросе будет иметь вес? — Сомневаюсь. Семейные дела всегда полностью решаются по кодексу, — качает головой Матиас и проходит за ним в лифт. Чонгук достает из кармана завибрировавший телефон и, увидев, сообщение от Юнги, читает: — Пожалуйста. Я с колен больше не встану. — Он думает, что просто так я ему не помогу, — горько усмехается Чонгук и оборачивается к другу. — На всякий случай пусть наши будут готовы. Если разговоры не помогут, я буду решать по-другому.

***

Ворота особняка Альмейды распахиваются перед роллс-ройсом без вопросов. Чонгук выходит из автомобиля, для которого еле сделали место, учитывая, что двор уже заполнен машинами представителей всех кланов, и, поправив ворот рубашки, двигается к ступенькам. Альфа отмечает про себя, что особняк слишком мрачный и неприятный для жизни того, чья одна улыбка заставляет все вокруг искриться. На террасе уже расставлены кресла, образующие полукруг, и в них сидят несколько глав кланов. Чонгук коротко с ними здоровается, все торопится внутрь, чтобы уже увидеть своего омегу, убедиться, что он не пострадал, и выдохнуть. В гостиной тоже много людей, альфа замечает на полу у бара накрытое плотной темной тканью тело, сам Сильва с пятнами крови на груди и лице стоит чуть в стороне, окруженный представителями своего клана. Его не удерживают насильно, но, судя по нависшим вокруг альфам, ему не позволят сделать и шаг. Чонгук слышит голос зачитывающего Сильве кодекс альфы и, вслушавшись, ловит слова о том, что кодекс не терпит исключений, а убийство главы, даже если это муж и выстрел был совершен как самооборона, — карается казнью. Он сильно сжимает челюсть, а потом, обернувшись, снова ищет глазами Юнги и находит. Омега сидит на ступенях, чуть в стороне, его взгляд устремлен в пол, а вокруг него стоят двое охранников. Юнги выглядит так, будто из него разом высосали все жизненные силы. Хотя это неудивительно, учитывая, что грозит его родному человеку. Юнги пугающе бледный, его губы дрожат, пальцы вцепились в край ступени и его трясет мелкой, неконтролируемой дрожью. Чонгук подходит к парню, охрана сразу же расступается, и он, проигнорировав устремившиеся к нему взгляды, опускается на корточки перед ним. Юнги поднимает глаза, и альфа видит в них панику, отчаяние и только что появившийся проблеск надежды. — Не плачь, успокойся, все наладится, — говорит мужчина, сильно обеспокоенный тем, что из-за напряжения даже подбородок омеги подрагивает. — Они его казнят, — голос Юнги ломается. — Они его казнят, а он просто меня защищал. Жозе хотел, чтобы меня убили, будто самоубийство, чтобы я не рассказал тебе, что он заставил меня написать то заявление, но я это сделал, потому что иначе он бы убил моего папу, и я так боялся… Ему не хватает воздуха, он все время делает глубокие вдохи, тараторит все разом, путается в словах, а Чонгук, в котором клокочет ярость на труп, протянув руку, легонько сжимает его пальцы. Он ведь подозревал, но дальше углубляться не стал, решив, что это очередная попытка его сердца оправдать деяния вероломного омеги. — Дыши, береги энергию, Юнги, не трать ее на прошлое, нам надо думать, что дальше делать, — поглаживает его костяшки Чонгук. — Процесс не реализуется так быстро. Совет выносит приговор, но исполнение обычно затягивается. Я что-нибудь придумаю, решу этот вопрос. Пока я и те, кто мне подчиняется, будем голосовать против. — Их голосов может быть больше, они все равно его казнят. Я слышал, что его уведут в другое место, что, если я даже не успею ничего? Иди в полицию, позови полицию, — прикладывает ладонь к губам Юнги, не давая сорваться стону. — Вы из враждебного мне клана и у нас нет связи, чтобы действовать быстро и напролом, у меня руки связаны. Полиция работает на нас же, поэтому ничем не поможет, — тихо говорит Чонгук. — Если бы ты был из моего клана, я бы открыл переговоры в защиту твоего папы, но и этого я не могу. Пока я могу только голосовать, как и все остальные, но это тоже может помочь. — А если я беременный от тебя? — поднимает на него глаза Юнги и читает в них непонимание. — Если я ношу твоего ребенка — это делает меня частью твоего клана? — кладет ладонь на живот парень. — Юнги. — Это правда, я не лгу, клянусь, не в этот раз, — всхлипывает омега. — Здесь твой ребенок. Ему мало совсем, но он есть, я в больницу ходил, они сказали, это точно. Потрогай, прошу, проверь, я тебя не обманываю, — отчаянно цепляется за его руку, пытаясь поднести ее к своему животу. — Я верю, перестань, — осторожно касается костяшками его щеки Чонгук, омега сразу льнет ближе, трется о его руку. — Ты носишь моего ребенка, а значит, ты из моего клана, — выдыхает шокированный новостью мужчина и кивком подзывает Матиаса, который все это время стоит у Сильвы и отгоняет от него особенно грубых в своих словах представителей кланов. Альфы отходят, Юнги так и сидит на ступеньках и, как бы ни пытался, не слышит, о чем они переговариваются. Спустя пару минут к нему подходит Матиас, а Чонгук идет к главам кланов. — Что там происходит? Что он им говорит? — спрашивает Юнги альфу. — Он выдвигает предложение, что раз ты носишь его ребенка, кстати, поздравляю, — улыбается Матиас, — то ты, как и твой папа, теперь под его защитой. Они должны его отпустить. — А если не отпустят? — цепляется пальцами за рукав его пиджака Юнги. — Если они его не послушают? — Ты, может, и не знаешь Убишу, но я его знаю, так что им же хуже, — мягко улыбается ему Матиас. — Никто и ничто в этом мире не встанет между ним и его беременным омегой. — Не принимают, — возвращается к ним Чонгук, спустя минут десять, и хотя выглядит спокойным, глаза выдают то, что внутри альфы бушует шторм. — Сильва был его мужем и принадлежал его клану, а значит, он должен понести наказание, но тебя отпускают, как уже члена моего клана. — Нет, — слезы по-новой брызгают из глаз Юнги. — Не плачь, дай мне сделать все более-менее цивильно, — тянется к нему Чонгук. — Они убьют его, — задыхается от слез омега, его и не слушает. — Я сейчас всех здесь убью, если ты не перестанешь реветь, — рычит Чонгук и, взяв его под руки, поднимает, но парень его отталкивает. — Нет! Я не оставлю папу! — делает шаг назад Юнги, не давая Чонгуку его снова схватить. — Ты уходи, ты пытался, я благодарен, но я не сдамся, я им глотки перегрызу, если тронут его, — разворачивается парень, чьи глаза блестят безумием, но альфа легко, словно он ничего не весит, перехватывает его за талию, и обхватив обеими руками, несет на выход. — Ты в положении, стресс тебе вреден, прекрати сопротивляться, — игнорируя перешептывания вокруг, просит парня Чонгук. — Никто твоего папу не казнит. — Но ты же сказал не принимают, — притихает Юнги и крепче обхватывает его за плечи, чтобы не соскользнуть. — Помолчи пару секунд, дай мне тебя увезти, — шепчет Чонгук и, наконец-то усадив его на сидение автомобиля, сам опускается рядом. — Я ничего не понимаю, — растерянно смотрит на него Юнги. — Если ты обманул меня, чтобы просто увезти, и папу казнят, клянусь… — Здесь совсем скоро будет небезопасно, поэтому я тебя и увожу, — кивает шоферу Чонгук, и автомобиль выдвигается. Юнги, который не особо понимает слова мужчины, но верит ему, так и сидит напряженно, все время оглядывается назад, смотрит на удаляющиеся ворота и двигающийся за ними внедорожник охраны. Чонгук держит его руку в своей ладони, нежно поглаживает, словно прикосновениями пытается успокоить, а сам все время поглядывает на плоский живот парня. Он еще не осознал масштаб новости, не успел, учитывая, происходящее, но это не отменяет факта, что помимо тревоги за совсем скорое будущее, в нем поселилась радость. У него будет ребенок от омеги, которому он сам на блюдечке подал свое сердце в их самый первый вечер в том ресторане. От омеги, мысли о котором вытеснили для Чонгука все остальное. От омеги, которому он простил бы не одно, а еще десять предательств, потому что понял что безнадежно слаб перед ним. Их с Юнги ребенок. — Все будет хорошо, — повторяет Чонгук, видя, как мечется по сидению парень. — Я не позволю никому навредить тебе или твоему папе. А ты перестань вредить малышу, успокойся. — Даже после всего, что я натворил, — раздирает свои пальцы Юнги, который верит каждому его слову. — Ты из-за ребенка это все делаешь, помогаешь мне… — Так сильно, как сейчас, ты меня не разозлил, даже написав то заявление, — мрачнеет мужчина. — Я не низкий человек, Юнги, и да, из-за ребенка я тут камень на камне не оставлю, но ехал я сюда с этой же целью только из-за тебя. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, но это не остановило меня от причинения тебе боли, — виновато говорит Юнги и, нахмурившись, смотрит на пролетающие мимо прямо по встречной автомобили. Сначала один черный автомобиль, потом второй, третий, и все они одинаковые, с затонированными стеклами, за которыми невозможно разглядеть лица. — Пятнадцать, — выдыхает ничего не понимающий Юнги. — Куда они несутся? Чонгук тоже наблюдает за тем, как колонна исчезает в повороте к особняку, и легонько усмехается. — Забрать твоего папу, — отвечает он спокойно. — Как? — Я объявил войну, — как ни в чем ни бывало, говорит альфа, а потом тянет ошарашенного парня к себе, обнимает, а его лицо вжимает в свою грудь. — А теперь закрой глаза и не слушай, — он прикладывает ладони к его ушам, но Юнги все равно слышит один глухой хлопок, за которым следует уже очередь. Шофер давит на педали, все больше отдаляя их от места битвы, а Юнги голову не поднимает. Чонгуку держать его уже и не надо, он сам жмется к нему, цепляется, ищет безопасность в руках, которые никогда его не подведут. — Что ты наделал? — наконец-то спрашивает Юнги, когда они уже подъезжают к офису альфы. — Остался изгоем, — целует его в лоб Чонгук и, получив разрешение, нежно прикладывает ладонь к его животу.

***

Полгода спустя — Ты снова не спишь, хотя час ночи, — Чонгук проходит в их с Юнги спальню и, сняв пиджак, сразу опускается на кровать, на которой, обняв свой живот, сидит омега. — Ты снова удивляешься, — сразу же утыкается лицом в его грудь Юнги и вдыхает родной запах. — Я не сплю без тебя. — Как малыш, беспокоит? — кладет ладонь на его внушительный живот альфа и нежно поглаживает. — Осталось мало, скоро мы возьмем его на руки. — Да, да, возьмешь, но сперва выполни свой долг, — копошится рядом Юнги. — Ты заставляешь меня переживать из-за секса, и хотя я очень люблю его с тобой, врач сказал… — Меньше разговоров, больше действий, — расстегивает его рубашку Юнги, покрывает хаотичными поцелуями его лицо. — Потом доктору пожалуешься, а пока я себя по щекам бил, чтобы не уснуть, тебя дождаться. — Ты невозможно упрямый, — хмурится Чонгук, но все равно расстегивает свои брюки. Юнги сразу же поворачивается к нему спиной, ложится на бок, и задрав футболку до груди, обнажает свою сочную задницу. — Ты точно хочешь? — целует его в шею Чонгук, мнет ладонями ягодицы, на которых все еще свежи следы его зубов. Чонгук не лжет, он правда переживает из-за аппетита своего беременного омеги. Врач говорит, что секс исключать необязательно, но все равно просит быть осторожными, и именно второе дается Чонгуку тяжело. Он привык, что секс с Юнги — это всегда дико и безумно, а сейчас весь процесс он концентрируется только на своей силе, лишь бы не сорваться, не причинить ему и малышу вреда. Юнги ужасно неповоротливый, но при этом все равно ведет себя так, будто это не у него живот размером с большой арбуз. Альфа толкается медленно, сдерживает и себя, и пытающегося активничать на его члене непослушного омегу. Юнги ворчит и щипает его руки, и даже пробует повернуться, оседлать мужчину, но Чонгук затыкает его глубокими поцелуями и блокирует его руки. Это омегу не останавливает, он начинает ругаться, требует «вытрахать из него душу», а когда и это не работает, переходит к подначиванию. — Убишу, зверь, альфа — огонь, тот, чье имя произносят шепотом, а трахаешься так, будто я твой первый омега! — Это не сработает, ты уже пробовал, — усмехнувшись, кусает его в плечо мужчина. — Я тебе говорил, что могу удовлетворить тебя десятком других более безопасных способов, но… — Мне нужен твой член! — перебивает его Юнги, двигаясь бедрами назад. — Сам сделал меня беременным, сам последствия и расхлебывай. Чонгук тяжело вздыхает, а потом укладывает парня на лопатки и, продолжая двигаться в нем, покрывает поцелуями его горло. Он спускается ниже, обхватывает губами чувствительный сосок и, вырвав из омеги стон, медленно посасывает. Юнги аж глаза закатывает от удовольствия, зарывается пальцами в его волосы, сильнее вдавливая его лицом в свою грудь, и больше попыток взять все в свои руки не предпринимает, позволяет Чонгуку довести его до предела. — Чувствую себя использованным, — говорит Чонгук спустя десять минут довольному после ошеломительного оргазма омеге и поправляет подушку под его головой. — Зато я буду сладко спать, но сперва принеси мне моих киндеров и стакан молока, — просит Юнги. — Сердце мое… — Еще одно слово про вред секса или сладкого, и я уйду от тебя! — вскипает моментально омега. — Понял, — застегнув брюки, встает на ноги Чонгук. Через пару минут он возвращается с двумя шоколадками киндер Буэно и стаканом молока и, устроившись рядом, наблюдает за тем, как омега их аппетитно поедает. — Пока ты после секса и со сладким я рискну, и сделаю тебе предложение в четвертый раз, — объявляет Чонгук. — Нет, — даже не задумывается Юнги, чьи губы измазаны в шоколаде. — Юнги, я уже не из кланов, и я люблю тебя, а значит, я не буду такой мразью, как твой отчим, — говорит мужчина. — Жозе тоже был чудесным до брака, — хмыкает Юнги. — Но я не из-за этого отказываюсь, любимый, — льнет к нему парень. — Нашей любви не нужны бумаги. — Нужны, у нас ребенок на подходе, — не согласен с ним Чонгук, который поглаживает живот любимого. — Когда придет время, я сам сделаю тебе предложение, а пока больше я не хочу слышать его от тебя, — твердо объявляет Юнги. — Ты понял? — Хорошо, — кривит губы Чонгук. — Не факт, что я скажу «да». — Скажешь, — улыбается ему Юнги и, устроившись в его руках, сладко засыпает. Чонгук одним дерзким поступком полгода назад нарушил древнее равновесие, пошел против решения Совета и силой вывел из-под их власти двух омег. Кланы замяли смерть Альмейды, а Чонгук взамен согласился не продолжать войну и не придавать огласке факт того, что он один смог встать против нескольких семей. Пойдя на прямое столкновение с ними из-за Сильвы, Чонгук автоматически перестал быть частью кланов Сан-Паулу, и даже его имя официально запрещено произносить на заседаниях Совета. Формально Чонгук больше не принадлежит Совету и не подчиняется правилам, которые тот расписывает для всех кланов. Фактически — он стал полностью автономным, независимым от решений других главой собственного клана, которого боятся больше, чем любого, входящего в Совет. Учитывая, что Убишу никогда не был просто участником Совета, а всегда действовал как отдельная сила с собственными ресурсами, людьми, экономикой, построенной не на милости старших, а на личной хватке и холодном уме, став изгоем, он просто освободился. Да, альфа потерял возможность быть частью системы, которая помогла бы с решением определенных проблем, но зато он понял, что должен делать все, чтобы этих проблем не было. Остальные кланы прекрасно понимают, что Чонгук пересек черту, а значит, больше не будет ограничиваться только переговорами и своим влиянием, и тоже ведут себя с ним осторожно. Обвинение в изнасиловании с Чонгука сняли, и так как виновник всего этого сфабрикованного дела был к тому времени мертв, Совет ограничился извинениями перед мужчиной. Чонгук купил Сильве дом недалеко от их с Юнги особняка. Вокруг дома омеги круглосуточная охрана, которая следует за ним при любом его выходе в свет. Первые недели дались Сильве тяжело. Он Жозе не оплакивал, но все никак не мог смириться с тем, что он отныне убийца и, в отличие от сына, не мог оправдать себя даже тем, что защищал свое дитя. Привыкший жить в постоянном напряжении и ожидании удара, Сильва понемногу учится новой жизни, а Чонгук и Юнги ему в этом всячески помогают. Сильва отвыкает на все просить разрешение, выбирает одежду, не оглядываясь на чужое одобрение, и даже смеется, не боясь, что у него будут спрашивать причину смеха. Матиас, который не скрывал, что заглядывается на омегу, от него не отходит. Сильва уже привык к этому хмурому альфе, постоянно маячащему рядом, и даже зовет его к себе на ужины. Юнги боялся, что папа, открывшись другому альфе, снова получит боль, но Чонгук убедил его, что Матиас, несмотря на род его деятельности, очень хороший человек. Теперь Юнги наоборот испытывает облегчение, когда Матиас с папой и, не стесняясь допрашивает родителя об их очередных посиделках. Юнги, который несмотря на то, что предательство не было его выбором, первое время их совместной жизни с Чонгуком все никак не мог избавиться от чувства вины и постоянно просил прощение. Чонгук, устав убеждать его, что зла не держит и все понимает, в итоге наложил вето на слово «прости» и пообещал, что если еще раз услышит его из уст любимого, назовет их сына Киндер Буэно. Альфа искренен в своих словах, и хотя в начале его немного задевало, что Юнги сразу не пришел к нему за помощью, быстро понял, что омега, не зная в то время силу его чувств и то, на что он был готов ради него, не мог этого сделать. Три года спустя Кабинет наполнен гулом голосов, руководители направлений по очереди докладывают о контрактах и поставках, а Чонгук просматривает лежащую перед глазами папку. Периодически он задает помощнику короткие уточняющие вопросы и возвращается к папке. Матиас стоит у окна, сцепив руки за спиной, и наблюдает за автомобилями внизу. Матиас и Сильва уже живут вместе, и альфа с нетерпением ждет конца совещания, чтобы наконец-то поехать домой и забрать омегу в ресторан, где они будут отмечать двадцать месяцев своих отношений. Внезапно дверь в кабинет открывается, влетевший внутрь первым секретарь не успевает сказать и слово, как за ним заходят трое мужчин в форме. — У меня словно дежавю, — усмехается Чонгук и просит секретаря оставить их. — Господин Чон, — начинает старший из прибывших, — мы действуем в рамках возобновленного производства по делу трехлетней давности. Просим уделить нам несколько минут. Матиас не двигается от окна, но его внимание теперь полностью на вошедших. — Основание? — спокойно спрашивает Чонгук. — В органы поступило заявление о возможном незаконном лишении свободы двух совершеннолетних граждан. Речь идет о событиях трех с половиной лет назад — вооруженном инциденте на территории частного владения. В заявлении указано, что вы организовали их принудительное перемещение и удерживаете их под фактическим контролем. — Три с половиной года прошло, а мы снова это обсуждаем, — вздыхает Чонгук. — Производство возобновлено на основании новых показаний, — отвечает офицер. — В материалах указано, что вы обеспечили данным лицам жилье, охрану и материальное содержание, что может свидетельствовать о создании контролируемой среды, исключающей их самостоятельное решение о месте проживания. Матиас наконец отрывается от окна. — Обеспечение безопасности и материальная поддержка не являются лишением свободы, — говорит он спокойно. — Это предстоит установить, — сухо отвечает офицер. — У вас ведь нет заявления от самих предполагаемых потерпевших? — спрашивает его Чонгук. — О чем мы тогда вообще разговариваем? — В настоящий момент нет, пока нам необходимо получить ваши объяснения и… — Я ни от кого не скрываюсь, и уже было доказано, что в самом инциденте я не замешан, — перебивает его Чонгук. — Люди, о которых идет речь, совершеннолетние, дееспособные и свободны в своих действиях. Они сами выбрали жить со мной после случившегося, и если им захочется уйти, они уйдут. В любом случае, не будем тянуть, мои представители подъедут к участку, и если мое присутствие все же останется обязательным, то приеду и я. Заодно узнаю, кто именно был так щедр к полиции, что заставил вас потратить ваше время. Офицеры и работники без комментариев покидают кабинет, а Чонгук, переговорив с адвокатом, вешает трубку. — Кто-то из твоих бывших друзей в Совете никак не успокоится, — говорит Матиас, подойдя к столу. — Сдается мне, что ты даже знаешь, кто. — Знаю, и будут продолжать беспокоить меня бумагами, я стану всем их советом, сперва нынешних с землей сравняю, — скалится Чонгук. — Война все равно случится, и я буду тем, кто ее ускорит. Они не хотят жить в городе, в котором сила их противника только разрастается, а я не хочу больше тратить время на их попытки меня ужалить. Это должно закончиться раз и навсегда. А теперь мне надо ехать за Юнги и крошкой.

***

Чонгук приезжает к танцевальной студии, у которой стоят его же люди, как всегда за пять минут до окончания занятий. Сколько бы у альфы ни было дел и встреч, свою семью он всегда забирает сам. Он даже представлять не хочет, что однажды вышлет за ними своих людей и упустит хоть одну улыбку радующегося его приезду любимого и бегущего к нему карапуза, которого называет не иначе, как свое сердце. Следом за его роллс-ройсом аккуратно выстраиваются еще два автомобиля, охрана выходит первой, осматривает периметр, один остается у входа, второй у машин, и только после выходит Чонгук. Он прислоняется к автомобилю, поправляет рукав рубашки и с улыбкой смотрит на бегущего к нему из распахнутых дверей малыша. Ребенок еще издали что-то ему выкрикивает, несется к нему с растрепанными после танцев волосами и красными щеками, которые Чонгук обязательно зацелует. — Отец! — визжит мальчик, и альфа, сразу же поймав его, поднимает на руки. — Ну как, меу Мэл (мой мед), уже танцуешь лучше всех? — спрашивает он, целуя сына в щеку. Юнги долго думал, как им назвать своего омежку, в итоге в один из вечеров, когда ребенку уже было три месяца, Чонгук объявил, что его будут звать Мэл. — Это же мед на нашем языке, вот и наш малыш будет медом, — объяснил альфа. — Все же лучше, чем киндер буэно. — Хорошо не пчелой, — вздохнул Юнги, но имя оставил. — Я самый быстрый, папа меня хвалил! — с серьезным видом объявляет Мэл, а Чонгук смотрит на идущего к ним Юнги. Волосы омеги небрежно собраны на затылке, он в мягких вельветовых штанах и футболке, в руках спортивная сумка. — Не хвалил я его, — ворчит Юнги, подставляя альфе губы для поцелуя, и отдает сумку шоферу. — Он еле ногами передвигает, путается в шагах и меня не слушается. — Папа, я слушаюсь и я хороший, — обиженно бурчит ребенок. — Конечно, хороший, — крепче прижимает сына к себе Чонгук. Год назад Чонгук купил для Юнги собственную танцевальную студию, где омега вместе с талантливыми хореографами учат детей танцевать. Чонгук никогда не забудет тот первый танец в клубе, который ему подарил Юнги, и пусть для него омега танцует каждое утро на их кухне, он исполнил мечту парня. Мэл вырывается из объятий Чонгука, чтобы показать новый шаг, делает два неуклюжих поворота, чуть ни теряет равновесие, но гордо поднимает подбородок. — Видел? — Видел, ты скоро точно лучше папы танцевать будешь, — серьезно говорит Чонгук и, открыв дверцу автомобиля, помогает сыну устроиться на сидении и передает ему шоколадку. — Устал? — улыбается любимому Чонгук и протягивает и ему киндер Буэно. — Лучший, — целует в щеку альфу Юнги. — От массажа ног не откажусь. — Ты опять тут показывал сложные движения, когда мы только узнали, что снова будем родителями, — хмурится альфа. — У меня еще и живота нет, а танцы полезны, не начинай, — ворчит Юнги. — Секс полезный, — цокает языком мужчина. — Секс меня и сделал снова беременным, — смеется Юнги. — Отдадим завтра с утра Мэл дедушке и займемся полезным, — подмигивает ему. — Надеюсь, ты готов заниматься сексом каждый день следующие месяцы и не будешь как и с Мэл занудничать. — Я всегда готов заниматься с тобой сексом, и будь справедлив, я только в последние месяцы беременности боялся, — хмурится Чонгук. — Ты же знаешь, как я люблю тебя подначивать, — прикусывает губу Юнги. — Мне нравится, что бесстрашный Убишу боится своей силы только со мной. — В любом случае нам пока придется повременить с планами, — нехотя говорит Чонгук. — Мне нужно на время отправить вас на острова, и папу возьмешь, позагораете, отдохнете. — У тебя проблемы? — сразу же мрачнеет парень. — Да так, говорят, я вас насильно удерживаю, и ты под психологическим воздействием, — усмехается мужчина. — Так это правда, — хмыкает Юнги. — Я под воздействием любви. — Пока буду решать вопросы, будете подальше, — повторяет Чонгук. — Мне надоело тратить время на походы в органы, хочу раз и навсегда закрыть вопрос, а значит, вам здесь делать нечего. — И не подумаю, — скрещивает руки на груди омега. — Я от своего мужа никуда не уеду. — Юнги, — выгибает бровь Чонгук, который зацепился за слово «муж». — Я делаю тебе предложение, что не понятно? — бурчит омега. — Я думал, я его услышу уже при внуках, — старается не улыбаться Чонгук. — А кольцо где? А на колено встать? — Попробуй сказать «нет», — шипит Юнги. — Кольцо сам купишь и на колени встанешь. — Мне надо подумать, хочу ли я вообще быть твоим мужем, — трет подбородок мужчина и возмущается, что Юнги бьет его в плечо. — Конечно, я согласен, любовь моя. Пока ты будешь на островах, я все организую, у тебя будет самая красивая свадьба, — улыбается Чонгук. — Я же сказал, я тебя и этот город не оставлю, — твердо повторяет Юнги. — Ты же его ненавидишь, а теперь я тебя вытащить отсюда не могу, — ворчит Чонгук. — Я уже давно люблю этот город, Чонгук, потому что в нем живет моя любовь, — встав на цыпочки, обвивает руками его шею Юнги. Чонгук решает больше не спорить, не портить им вечер, в котором ему наконец-то сделали долгожданное предложение, и открывает дверцу для Юнги. Давно пора смириться, что у него самый упрямый омега в мире, и война с ним — единственная, в которой он даже не собирается побеждать. Все остальные он выиграет.