Убишу

Четыре дня назад — Опаздывать на свидание, о котором ты сам умолял, не комильфо, — говорит Юнги опустившемуся на стул напротив молодому альфе и, поднеся бокал к губам, понимает, что тот снова пуст. — Я, пока тебя ждал, половину бутылки выпил, уже горячее заказал, и не уйду только потому, что не ел ничего с утра. — Отец без меня не в состоянии дела решать, прошу прощения, — подливает вина омеге альфа, которого зовут Фернандо. — Эти старики пусть и не признаются, но уже никчемные. Он говорит и говорит, а Юнги потягивает вино и думает, что напрасно такой редкий на свободе вечер потратил на этого распинающегося о себе папенькиного сыночка. — Я, конечно, официально просто руководитель направления, но ты же понимаешь, как это работает, — продолжает Фернандо, поправляя манжет рубашки или, скорее, демонстрируя часы, которые Юнги уже видел на отчиме и знает, что стоят они около ста штук зеленых. — Все ключевые решения проходят через меня. Отец доверяет мне больше, чем совету директоров. Иногда думаю, если я на неделю уеду, компания просто развалится. Люди так любят успех, но не понимают, какой ценой он дается, — вздыхает Фернандо и смотрит на Юнги, явно надеясь найти подтверждение тому, что омега польщен его присутствием. Вместо этого он видит, как парень зевает, а потом, поднявшись на ноги, говорит, что идет припудрить носик. Справив нужду, Юнги моет руки, а потом, намочив салфетку под краном, убирает следы размазавшегося под глазами лайнера. — Как же ты сегодня хорошо выглядишь и как же несчастен, — усмехается своему отражению омега и поправляет бордовую блузку, цвет которой выгодно контрастирует со струящимися как шелк по плечам черными волосами. Идиотское свидание, на которое Юнги изначально не хотел идти, но все же согласился, решив, что лучше слушать очередного отпрыска местной «элиты», чем сидеть дома и сходить с ума от тревоги, окончательно испортило вечер. Тем более вечеров, когда он спокойно может покинуть свою «тюрьму» у него не так много. Юнги и сам считается представителем этой «элиты», но отдал бы все, чтобы быть подальше от нее, а еще лучше свалить из этого города и никогда сюда не возвращаться. Но мечты пока остаются только мечтами, поэтому Юнги расстегивает еще одну пуговицу на рубашке, обнажает ключицы и частично плечи, и пусть он уже твердо решил, что Фернандо ничего не перепадет, он хотя бы его изведет. Закинув салфетки в урну и убедившись, что выглядит он роскошно, Юнги толкает дверь и сразу же оказывается напротив крупного мужчины в костюме и с наушником в ухе. — На выход, — не дав парню опомниться, грубо говорит ему мужчина и подталкивает его к залу. — Эй, руку убрал! — пытается оттолкнуть уже схватившего его под локоть и тащащего в зал мужчину Юнги. Ему это все-таки удается, он отскакивает от мужчины и, обернувшись к залу, видит, что он почти пустой. Еще пару минут назад все столики здесь были заняты, играла музыка, официанты еле успевали разносить заказы. Сейчас занят только один столик в углу, а вокруг стоит давящая и даже зловещая тишина. — На выход сказал, — снова двигается к нему альфа, а Юнги бросается к своему столику за телефоном и портмоне. Фернандо, конечно, и след простыл. — Какого черта тут творится! Я столько не пил! — восклицает омега и пятится в сторону, лишь бы его снова не схватили под локоть. — На выход, красавчик, — указывает ему на дверь мужчина, а Юнги смотрит на единственный занятый столик, за которым сидят двое альф, а третий стоит чуть в стороне. — Вы все здесь охренели! — громко объявляет Юнги, двигаясь теперь к напольному горшку с цветами слева. — Я еду заказал, я голоден, почему я должен уходить из-за каких-то мажоров! — Ну все, — бросается к нему тот же мужчина, а Юнги, развернувшись, случайно заезжает локтем ему в подбородок. Он жмурится в ожидании ответного удара, а он вполне возможен, учитывая, как бесцеремонно ведет себя с ним этот альфа, но вместо этого слышит другой голос. — Что у вас там, Хуан? Оба, среагировав на громкий и явно недовольный голос, замирают на месте, и Юнги, обернувшись, смотрит в сторону столика, откуда он и донесся. — Я скажу тебе что! — не медля, двигается к столику омега, и к нему теперь разом бросаются трое других, разгуливающих невдалеке альф. — Пропустите. Повторяет тот же голос, и альфы замирают на месте, так и не дотянувшись до омеги. — Простите, патрон, — опускает голову тот, кто пытался первым вытащить Юнги из ресторана, а омега, подойдя к столу, подбоченившись, смотрит на сидящего в центре мужчину. А смотреть есть на что. Есть такие альфы, как Фернандо, которых Юнги за свои двадцать лет встречал достаточно. У них всех как по стандарту: сытый блеск в глазах, чрезмерная, порой доходящая до комичности самоуверенность, приобретенная за счет фамилии, ради которой они сами не старались. Они вырастают, как принцы во дворцах, по наследству получают деньги родителей и чаще становятся теми, кто вместо того, чтобы эти богатства преумножить, их растрачивает. Но есть и другие, те, кого Юнги сам в жизни еще не встречал, но читал о них в книгах. Это те, кто может только появиться на страницах, а читатель уже понимает, что именно вокруг него дальше и будет строиться весь сюжет. Этот альфа именно такой. Он просто сидит расслабленно за столом, буравит пока еще нечитаемым взглядом омегу, и кажется, что все пространство вокруг принадлежит только ему. То, что оно ему подчиняется уже после замерших вокруг телохранителей, сомнению не подлежит. Его сила чувствуется кожей. В этом мужчине нет показного величия, только спокойная, опасная уверенность хищника, который не сомневается в собственных клыках. Юнги ловит себя на мысли, что забыл, зачем он вообще подошел и продолжает рассматривать незнакомца. Его черные волосы зачесаны назад, открывая лоб и подчеркивая резкость линий лица. У него выраженные скулы, сжатые губы, в которых нет и намека на улыбку, но при этом в этой сдержанности больше притяжения, чем в десятке отрепетированных ухмылок, которыми успел его одарить Фернандо. Но самое цепляющее в этом мужчине — его глаза. Юнги натыкается на его взгляд всего лишь на мгновение, но этого хватает, чтобы омега почувствовал себя голым. И дело не в похоти, которую Юнги часто ловит в чужих грязных взглядах. Его взгляд не просто раздевает, а пробирается дальше, под кожу и плоть, касается самой души. Юнги чувствует, как внутри все сжимается от непонятного пока страха, и первым отводит взгляд. И в этот момент он уже ясно осознает разницу между этим альфой и другими. Фернандо просто дали этот мир с ним поиграть, а этот именно тот, кто легко может его у него отобрать. — Слушаю, — откидывается на спинку стула мужчина, и Юнги выныривает из своих мыслей. Чонгук только опустился в кресло, как заметил его. Хотя не заметить упорно сопротивляющегося и даже наезжающего на одного из его самых крупных парней омегу было бы невозможно. Теперь этот маленький напряженный парень стоит прямо перед его столиком с гордо поднятой головой и взглядом, в котором нет и намека на то, что он отступит. Это Чонгука сперва в нем и цепляет, но потом он замечает его черные, струящиеся по плечам, красиво подчеркивающие светлую кожу волосы. Тонкая бордовая блузка облегает точеные плечи омеги так, что не оставляет места воображению. Он настолько хрупкий, что, кажется, одно резкое движение могло бы сломать его пополам, но в то же время в этой хрупкости нет и намека на слабость, ведь он подошел, он не боится. Прямо сейчас омега стоит перед ним, как котенок, готовый обнажить коготки в любую секунду, но Чонгука весь его вид только умиляет и восхищает. Осознает ли этот парень масштаб силы напротив? Конечно, это хорошо видно по его глазам, но все равно не отступает. Это привлекает Чонгука не меньше, чем его кукольное лицо. Маленький нос, аккуратные губы, ресницы, отбрасывающие тень на скулы. В приглушенном свете ресторана его красота кажется мистической, ведь вряд ли просто человек может носить такой редкий, подчиняющий даже сильнейшего дар. Чонгук думает, что пусть это не то, что он обычно делает, но в любое другое время он сам бы первым подошел к такому омеге и предложил бы знакомство. И он сделал бы это, еще и не подозревая, какой паренек дерзкий, ведь именно его смелость и разжигает сейчас в Чонгуке нечто новое и глубинное. Он чувствует, как внутри него тихо, лениво потягиваясь, просыпается зверь, имя которому не агрессия, а предвкушение. У Чонгука на секунду действительно сводит челюсть, он проживает фантомное ощущение, будто клыки ноют, чешутся от желания проверить на вкус этот характер, смелость, а потом и плоть. — Твое эго за одним столом не умещается, что всех посетителей выставили? — задирает подбородок Юнги, благодаря урчащему животу вспомнив, что все еще голоден. — Люди есть хотят! Я хочу! А ты свидание мне испортил! — Присаживайся, — кивает на стул перед собой мужчина, и тот, кто на нем до этого сидел, без слов поднимается и сразу же удаляется. Юнги мешкает пару секунд, пытаясь понять, стоит ли ему идти дальше, и, поймав во взгляде мужчины сомнение, что он это сделает, плюхается на стул. Азарт загорается в чужих глазах, и игра начинается. — Значит, я твоему свиданию помешал? — сам лично протягивает ему меню Чонгук. — Первое? — Да, и последнее, — листает меню Юнги, лучше смотреть на расплывающиеся перед глазами буквы, чем плыть самому из-за чужого взгляда. — Твой альфа тебя оставил и сбежал, таким второй шанс давать не стоит, — усмехается мужчина. — Спасибо тебе, — захлопывает меню Юнги. — Напугал всех вокруг. — Но не тебя, — щурится Чонгук. — Но не меня, — задирает подбородок Юнги. — Что будешь? — подзывает официанта альфа. — Я все закажу, все равно ты платишь, — хмыкает Юнги, все еще избегая перекрестного взгляда. — Вы слышали, — кивает официанту мужчина. — Нет, я шучу, все не съем, — снова берет меню Юнги. — На закуску хочу карпаччо из говядины с трюфельным маслом и пармезаном, — проводит он пальцем по строчке. — На горячее буду филе-миньон средней прожарки с перечным соусом и запеченными овощами, — делает паузу, открывает последнюю страницу меню. — А на десерт, пожалуйста, фисташковый крем-брюле с карамельной корочкой и свежими ягодами. Все равно вряд ли вы мне Kinder Bueno подадите, — вздыхает и протягивает меню официанту. — А, и бокал выдержанного бордо. Чонгук внимательно слушает его заказ, а потом просит повторить ему все то же самое, кроме десерта, и вместо вина принести виски. — И принесите ему, пожалуйста, его киндер, — говорит мужчина. — Какой он хотел. — Ну рассказывай, кто ты и почему людей боишься? — взяв из корзины кростини, жует Юнги, который запомнил замечание про шоколад и его учтивость с официантом. Может, не такой он и пугающий. — Меня Чонгук зовут, а тебя? — двигает к нему масло мужчина. — Шуга, — решает не говорить настоящие имя омега, мало ли, вдруг этот альфа знает его отчима. — Сколько лет тебе и чем занимаешься? Тоже сынок депутата? — Интересное у тебя умозаключение, но я торгую железом, — тянется за поставленным перед ним стаканом мужчина. — Мне тридцать три, с отцом не знаком. — Сирота? — широко распахнув веки, смотрит на него Юнги. — Да, — кивает мужчина. — Ты про себя лучше расскажи. — Я приезжий, не отсюда. — Теперь понятно, почему я не встречал тебя, иначе такую красоту запомнил бы. «Присвоил бы». — Дешевый подкат, но ладно, — отпивает вина Юнги. — Мой папа здесь живет, и я пару месяцев как у него гощу. Я сам учился и жил в Буэнос-Айресе. Уже не терпится вернуться, не нравится мне этот город, — приступает к закуске омега. — Восприму как личное оскорбление, — хмурится Чонгук. — Сан-Паулу — моя любовь, но с ним надо знакомиться осторожно и поэтапно, как и с дерзкими омегами. Я покажу тебе его сердце и обещаю, ты влюбишься. — Хорошо там, где нас нет, а Сан-Паулу очередной, казалось бы, мега-развитый город, но если приглядеться, все равно третий мир, — кривит губы Юнги. — Не хмурься так, я тебя, видать, за живое зацепил. Я о том, что здесь небезопасно, по ночам спокойно не погуляешь, плюс все думают — раз Бразилия, то здесь обязательно солнечно, а у нас небо чаще серое. Меня утомляет обилие визуального шума из-за всех этих баннеров, и то, что город очередные «бетонные джунгли». За что его любить? — Любой большой город выглядит почти так же, — улыбается Чонгук. — Где бы ты хотел жить? — Нигде. Я свое место пока так и не нашел, — вздыхает омега и отправляет в рот мясо. — Ради такой вкусной еды стоило бороться и не уходить, — смеется, и Чонгук впитывает в себя каждое мгновение этой открытой улыбки. — Ты почему не ешь? Даже не смотришь на еду, — хмурится Юнги. — Я смотрю на еду, — опасный блеск проскальзывает в глазах пристально смотрящего на него Чонгука. Он скользит взглядом по его губам, поднимается к глазам, смотрит с таким голодом, что Юнги не по себе. Омега, кончики ушей которого краснеют, ерзает на месте и неловко отводит глаза. — На кого учился? Или работал? Что ты делаешь в Аргентине? — прерывает неловкую тишину мужчина, старается вытащить максимум информации не потому, что ему сложно будет самому все разузнать, а хочется, чтобы он говорил. Его хрипловатый бархатный голос ласкает слух, и альфе даже кажется, что он мурлычет. — На финансиста, но это такая скука, — опустошает бокал Юнги и понимает, что больше вина заказывать не стоит. — Вообще моя страсть — это танцы, даже несколько лет ими занимался, мечтал о своей студии, но дальше не пошел, — теперь в его голосе скользит грусть. — Почему? — Ну, танцами карьеру сделать вряд ли удастся, хотя я ее и без них особо не сделал, — усмехается омега и, так и не притронувшись к десерту, доедает свои Киндеры. — Может, ты просто недостаточно хорошо танцуешь? — выгибает бровь Чонгук. — О, я вижу, что ты делаешь, но нет, доказывать обратное не буду, — улыбается Юнги. — Ты еще не заслужил от меня танца. — Я сделаю все, чтобы это случилось, — с уверенностью говорит Чонгук. — Мне жаль, что твоя мечта с танцами не сбылась. — Может, некоторые мечты обречены оставаться мечтами, — тень печали ложится на лицо парня. — Все же взрослая жизнь — это когда приходится выбирать не то, что любишь, а то, что надежно. — Не согласен, точнее, я бы не был таким категоричным, — хмурится мужчина. — Взрослая жизнь — это наоборот возможность реализовывать свои мечты, прокладывать путь, который для тебя никто не расчистил. Соглашаться только на «надежное» — ошибка, платить за которую не всегда может быть тебе по карманам. — Не совсем понимаю, — смотрит на него Юнги. — Надежность — это та самая стабильность, которую ищут все люди. Это безопаснее, чем бросаться в неопределенность. Хотя, — задумывается, — неопределенность во всем. Мы называем что-то надежностью, при этом не будучи уверенными, что в следующую минуту все еще будем живыми. — Или не будучи уверенными, что ужинать будем с тем, с кем пришли на первое свидание, — улыбается Чонгук. — Ладно, я вкусно поел и неплохо пообщался, но пора выдвигаться, — убирает с колен салфетку Юнги, которому кажется, что он уже и так переборщил с откровенностями для первой и, скорее всего, последней встречи. — Уходишь, значит, — цокает языком мужчина. — Ага, — поднимается на ноги Юнги. — Оставь контакты, я тебе город покажу, ты должен полюбить Сан-Паулу, — предлагает Чонгук. — Хм, должен ли? — щурится Юнги. — Ладно, дайте, пожалуйста, ручку, — просит он у официанта, и стоит ему ее протянуть, как нагибается, доведя телохранителей альфы чуть ли не до инфаркта, и, схватив Чонгука за руку, выводит цифры на его запястье. — Интересное тату, — смотрит на его запястье парень, — может, я все-таки увижу его целиком, — подмигивает и возвращает ручку официанту. — Может, я тебя все же подвезу? — совсем не хочет с ним прощаться Чонгук, который не помнит, когда в последний раз ему было так интересно с кем-то ужинать. — Только если хочешь, чтобы я не ответил на твой звонок, — на прощание улыбнувшись, удаляется Юнги. — Это первый раз в моей жизни, когда омега не пошел со мной, — подносит к губам стакан Чонгук. — Ты оскорблен? — опускается в кресло, в котором до этого сидел парень, Матиас. — Напротив, я пленен, — растягивает губы в улыбке Чонгук. — Ты слишком давно со мной, чтобы не понять этого. — Я люблю подтверждение своим мыслям, — усмехается Матиас. Матиасу сорок пять лет, он разведен, детей нет. Пять лет назад альфа работал на другой клан, а Чонгук, тогда еще со стороны наблюдая за его работой, быстро обратил внимание на то, как Матиас формулирует предложения, просчитывает риски и видит слабые места в стратегии. Его идеи были конкретными, практичными и, главное, рабочими. Проблема была в том, что тогдашний босс Матиаса редко к нему прислушивался. Чонгук запомнил мужчину и позже сделал предложение перейти к нему. Матиас согласился и со временем стал не просто помощником, а руководителем всей системы безопасности альфы. Сейчас он возглавляет охрану, координирует людей, отвечает за периметр, маршруты, проверку информации и внутренний контроль. За годы работы доверие между ними только возрастало, и сегодня Чонгук спокойно может не проверять каждое решение Матиаса, потому что знает, что тот уже все просчитал. Более того, в нынешнем окружении альфы Матиас — единственный человек, в чьей надежности он не сомневается и кого считает другом.

***

Юнги доезжает до места, которое вынужден называть своим домом, к полуночи. После такого странного, но в то же время интересного вечера, оставившего в парне приятное послевкусие, сюда не хочется совсем. Юнги не торопится внутрь, стоит во дворе особняка, позволяет ночной прохладе освежить пропитанные алкогольными парами мысли, и только потом толкает дверь в свою золотую клетку. Тишина в этом доме явление непривычное, и хотя лучше пусть будет она, чем крики и обвинения, дышать от этого все равно не легче. Юнги двигается к лестнице, ведущей на второй этаж, и с каждым шагом чувствует, как все сильнее сжимается его грудь. Юнги ненавидит это место. Ненавидит эти стены, увешанные предметами искусства, высокие потолки и окна, которым не рассеять царящую здесь тьму, но он вынужден возвращаться сюда из раза в раз, добровольно запирать себя в клетке, выхода из которой он пока найти не может. Самое страшное в его ситуации, что он узник, которому даже не нужен надзиратель, ведь эта тюрьма удерживает его сама, потому что здесь, в этих стенах, живет его дорогой человек. Он останавливается перед дверью, за которой тот, ради кого он снова вернулся, и прежде чем открыть ее, делает глубокий вдох. Ненависть Юнги к этому дому тесно переплетается с любовью к папе, и он не знает, на сколько его еще хватит. Если бы у него был выбор, то он бы давно забрал папу и уехал. Он вычеркнул бы из их жизни этот особняк, город, эту страну, сжег бы паспорт, и даже в воспоминаниях запер бы эту часть своей жизни. А ведь три года назад все выглядело иначе, и Юнги искренне радовался тому, что его добрый и одинокий папа наконец-то нашел своего человека. Тогда его папа — Сильва — познакомился с очень приятным мужчиной, который, к слову, и Юнги сразу понравился. Жозе Альмейда был галантным, внимательным и заботливым альфой. Он красиво ухаживал за папой, поддерживал, все время был рядом, и Юнги видел, как омега оживает рядом с ним, от души улыбается. Сильва, который слишком рано потерял мужа, наконец позволил себе снова быть счастливым, а не жить только ради сына, как делал до этого. Юнги радовался его счастью, не чувствовал угрозы от Жозе, ведь тот был внимателен к нуждам папы и заботливым. Их роман был ярким, включал в себя цветы, подарки, поздние свидания и выезды на пикники. Юнги тогда смотрел на них и думал, что если и любовь, то он хочет именно такую, но как же сильно он ошибался. Будущий муж его папы оказался не просто успешным и богатым человеком, а был и является главой одного из крупнейших кланов города. Тогда, впервые узнав об этом, Юнги сразу же насторожился, ведь пусть он сам не из клановой семьи, лично с такими не знаком, но как и многие в городе, достаточно наслышан про их деяния, особый кодекс, а главное, жесткий контроль и образ жизни. Он попробовал поделиться беспокойством и с папой, но так как любовь редко дружит с логикой, Сильва его беспокойства всерьез не воспринял. Он убедил сына, что принадлежность его альфы клану — это не то, из-за чего им стоило бы расстаться. Юнги понял, что любая попытка снова открыть эту тему расстраивает папу и даже приводит их к спорам, больше не вмешивался, а Сильва дал свое согласие на брак. Юнги, конечно же, присутствовал на свадьбе, если ее можно было так назвать, потому что Жозе убедил папу, что все должно быть по их традициям. В итоге Сильва не смог позвать на свадьбу родных, более того, на церемонии фактически присутствовали только главы других кланов, советники и их многочисленные телохранители. Прямо в середине церемонии в зал вынесли тяжелую книгу в черной коже, и именно тогда Юнги узнал, что в кланах брачный союз — это прежде всего контракт о подчинении. Юнги уже не помнит все пункты, которые зачитывал вслух тогдашний глава Совета кланов из кодекса, но некоторые из них все же врезались в память: омега признает власть мужа безусловной и ставит интересы клана выше личных, наследники принадлежат клану отца, контакты с внешним миром могут быть ограничены в целях безопасности, в случае угрозы, омега обязан следовать решениям клана без обсуждений, а нарушение кодекса рассматривается как предательство и карается в соответствии с законами клана, а не законами государства. Юнги помнит, как у него тогда похолодели внутренности. Он испуганно смотрел то на папу, то на этот чертов кодекс, все ждал, что тот назовет происходящее безумием, докажет всем, что он не вещь, которую передают во владение другому человеку, но не дождался. Сильва, продолжая улыбаться, поставил подпись на брачном договоре, который впоследствии стал их приговором. Позже, когда Юнги подошел к папе, пытался воззвать его к разуму, тот тихо сказал ему, что это просто условности и нет ничего плохого в том, чтобы поддерживать семейные традиции любимого. «Жозе нас не обидит, не бойся», — заверил его Сильва. Но бояться было чего, потому что оказалось, что все это время Жозе просто играл роль. Истинное лицо отчима не раскрылось за один день, но практически сразу же после переезда в его особняк, Юнги начал замечать изменения в поведении альфы. Жозе стал не бояться повышать голос на Сильву, спокойно отменял его встречи и выходы в центр, окружил его охраной, которая больше напоминала Юнги контроль. Сильва все реже улыбался, вздрагивал в присутствии мужчины и со временем вовсе отказался покидать особняк. Вся нежность Жозе сменилась холодом и даже агрессией. Он не выбирал выражений, пропадал сутками, на вопросы папы, где и с кем он был, срывался с цепи и называл его красивой декорацией, которая должна сидеть дома и не позорить его фамилию. Юнги несколько раз доходил до конфликта с ним, но это обычно заканчивалось тем, что он срывался и на парня, а папа потом очень долго плакал и просил не вмешиваться в их отношения. Юнги, видя боящегося собственной тени папу, настаивал на разводе, но Жозе на это только смеялся и повторял, что «в кланах не разводятся, а умирают». Самое ужасное, что и Сильва на разводе не настаивал, твердил, что у альфы день плохой и все нормализуется, словно не замечал, что с момента, как они пересекли порог особняка, все дни плохие. Юнги, поняв, что жить в таких условиях, где папа занимается самообманом, его не слушает и заставляет смотреть на свои страдания, он не в состоянии и решил уехать. Жозе, к счастью омеги, эту новость принял позитивно, более того, сам устроил его в университет в Аргентине и оплатил его проживание. Юнги знает, что это было бегство, замаскированное под выбор, но в тот момент, он должен был сделать это, иначе бы он сорвался, и все закончилось бы плохо для всех троих. Но расстояние не спасло Юнги от постоянных дум и переживаний за папу. Он почти каждый день звонил Сильве, общался с ним по телефону, и с каждым новым разговором чувствовал, как все больше гаснет его любимый омега. Юнги просил папу обратиться за помощью, начать требовать развод, в конце концов, уехать к своим братьям, но тот только бурчал, что это невозможно. Жозе, быстро поняв, откуда ветер дует, резко остановил финансирование проживания Юнги в другой стране и потребовал его возвращения. Юнги отчиму этого не показывал, даже папе не признавался, но он боится мужчины, поэтому, несмотря на его угрозы, вернуться отказался. Вместо этого Юнги вылетел из университета из-за отсутствия финансирования, съехал в комнатку на окраине и устроился бариста в местном кафе. Так он успел прожить недолго, потому что три месяца назад, во время очередного телефонного разговора, Юнги увидел синяки на лице папы. Сильва в тот вечер долго отказывался включать видео, хотя обычно они говорили только так, а когда включил, себя не показывал. Юнги сразу понял, что что-то не так, и в итоге, когда после требований омеги папа включил камеру, парень убедился в своих самых страшных подозрениях. Юнги вернулся обратно в ненавистный им из-за одного человека город следующим же рейсом. Жозе в особняке не было, а Сильва, у которого уже не было сил скрывать, честно рассказал ему, что Жозе теперь часто поднимает на него руку. Юнги сразу поднялся к нему, собрал в сумку немного его вещей и, схватив папу за локоть, потащил на выход. Охрана их за ворота так и не выпустила, а вернувшийся с работы Жозе не просто избил папу перед глазами Юнги, но еще и самого парня приложил головой о стену. — Идите в полицию, я пока допью коньяк, как раз мне позвонят, чтобы я вас забрал, — сказал им тогда Жозе. — И как только вернетесь, а другого развития событий тут не будет, я сломаю вам обе конечности. Вы не понимаете, что вы из клана, а здесь вопросы решает не полиция и уж точно не жалкие омеги. Поэтому или вали обратно в Аргентину, — предложил он Юнги, — или будь паинькой и делай, что я говорю, и, может, никто не пострадает. Я не позволю вам опозорить мой клан разводом или побегом, я вас сзади дома обоих похороню. Быть вдовцом лучше, чем быть первым главой клана, от которого ушел омега. Юнги больше в Аргентину, конечно же, не вернулся. Он даже из дома не выходит, пока Жозе здесь, потому что если альфа сорвется, может встать между ним и папой. Когда Жозе уезжает по делам, исчезает на дни или недели, напряжение в особняке чуть ослабевает. В такие редкие моменты Юнги позволяет себе гулять, и даже ходить на свидания. А пока он продолжает возвращаться в этот чертов особняк из-за страха оставлять папу наедине с чудовищем, которое однажды может не рассчитать силу. Из-за постоянного нервного напряжения у Юнги уже начинает сдавать здоровье. Он так сильно сжимает челюсть, что у него часто ноют зубы, болит голова, а усталость не проходит, даже когда ему удается поспать пару часов. Большую часть ночей Юнги просто лежит в кровати в своей комнате и слушает. Любой звук шагов, голос чуть выше обычного, скрип двери, и парень уже стоит в коридоре, готовый вмешаться, пусть даже потом придется еще и свои синяки залечивать. Он совершенно не может расслабиться, находится в состоянии повышенной тревожности и все время ждет очередных криков или ударов. Выхода Юнги пока не видит и выбирает просто оставаться рядом, ведь так у папы есть шанс дожить до следующего дня. Сегодня был именно такой вечер, когда Юнги мог позволить себе свободно подышать. Воспоминание о разговоре с тем альфой, его взгляд, то, как он его слушал, — заставляют сердце Юнги трепетать. Пусть ужин был не запланированным и очень коротким, Юнги уже знает, что запомнит его надолго. Он проходит в спальню папы, видит, что тот не спит, и опускается на кровать. — Ты потанцевал? — Сильва сразу тянется к сыну, обнимает и прижимает к себе. Юнги жмется к нему, слушает его мягкий голос, а сам думает о том, как же несправедлива жизнь. Его папа всегда был красивым и интересным омегой, к свету которого тянулись другие люди. Даже его улыбка, та, которая теперь у Юнги только в воспоминаниях, была настолько светлой и открытой, что в ответ всегда хотелось тоже улыбнуться. Но оказалось, что чрезмерная доброта, как и доверчивость, — это не то, что нужно этому миру. Его доброго и когда-то умеющего искренне улыбаться папу обманул и сломал хищник, и теперь от его света ничего не осталось. — Я не ходил танцевать, пап, я был на свидании, — ложится рядом с мужчиной Юнги. — Но мой кавалер слился. Зато я встретил кое-кого другого, — мечтательно улыбается омега, вспомнив красивого нахального мужчину. — Расскажи. — Да особо нечего, кроме того, что мне было хорошо, — проверяет телефон, который предательски молчит, парень. Интересно, он позвонит? — Я рад, сынок, — тихо говорит Сильва и гладит его по волосам. — И мне очень тяжело от мысли, что ты вынужден жить в этом доме из-за меня. Я бы так хотел, чтобы ты уехал, начал новую жизнь, завел друзей. — Прекрати, я никогда тебя больше не оставлю, — твердо говорит Юнги. — Если я и уеду отсюда, то только с тобой. Мы начнем новую жизнь вместе. — Юнги, пойми уже, это кланы, — вздыхает Сильва. — Он никогда не даст мне развод. Нет ни одного представителя любого клана, кто когда-либо разводился. Поэтому я не сомневаюсь, что его слова про задний двор — это не просто угрозы. Оставь меня, я просто не буду его провоцировать и продолжу заниматься садом, смотреть фильмы и тихо жить. — Ты пугаешь меня больше, чем он! — подскакивает на месте никак не привыкший к его капитуляции Юнги. — Ты смирился, папа, и меня поражает, как ты так спокойно принимаешь, что всю оставшуюся жизнь ты проведешь в этих стенах в постоянном страхе. — Это лучше, чем видеть, как рушится твоя жизнь, потому что ты вызвался меня охранять, — опускает глаза Сильва. — Я не хочу, чтобы он сорвался однажды и ты пострадал. Прошу тебя, уезжай, тебя ведь он не держит. — Не может быть так, чтобы выхода не было, — качает головой Юнги. — Он есть всегда, и я его найду. Мы снова сбежим, я сейчас раздумываю о том, как это сделать и не оставить следы. — Нет, Юнги, мы этого не сделаем, он не шутил, когда сказал, что за следующую попытку побега — нас покалечит. Прошу, не провоцируй его, — с ужасом смотрит на него Сильва. — Значит, я найду другой выход, а ты уже запомни, что я больше от тебя никуда не уеду. Юнги кладет голову на бедро мужчины и дремлет, пока Сильва пальцами расчесывает его волосы.

***

Юнги, как и каждое утро в этом особняке, просыпается резко и с чувством тревоги, которое накрывает его сразу же, стоит увидеть знакомый потолок. Он лежит несколько секунд, прислушивается к шуму снизу и, подскочив на ноги, натягивает на себя штаны и босиком бежит наружу. Омега выходит в коридор, подходит к лестнице и, держась за перила, немного нагибается вперед, чтобы понять, на кого кричит вернувшийся отчим. Папы внизу не видно, и Юнги, убедившись, что альфа говорит по телефону, выдыхает и возвращается к себе. Первым делом он тянется за телефоном, с разочарованием отмечает, что от нового знакомого так ничего и нет, и идет в душ. Скорее всего, у Чонгука не осталось таких же приятных впечатлений от их встречи как у него. Для него, небось, это был просто вечер, в котором он угостил очередного омегу ужином, а Юнги никак не может перестать думать о нем. Хотя вчера Юнги казалось, что интерес у них обоюдный. Видимо, просто казалось. Когда спустя час Юнги спускается вниз позавтракать, то видит Жозе снаружи на крыльце, а рядом кутающегося в кардиган папу. Передумав пока завтракать, омега тоже выходит на улицу и, прислонившись к перилам, слушает, как Жозе орет на садовника. Юнги не вслушивается в претензии альфы, ему они и неинтересны, он думает о том, что отчим сегодня с утра на взводе, а значит, их с папой ждет ужасный день. Сильва зовет сына на кухню позавтракать, и Юнги вместе с омегой возвращаются в дом. Когда они жили только вдвоем, папа с утра включал музыку, жарил ему панкейки, а сам танцевал, стоя у плиты. Юнги все бы отдал, чтобы вернуться в то время. Как и Сильва, который ошибочно полагал, что счастье без пары невозможно. Счастье — это свобода, которая может быть как и с парой, так и без нее, но, как доказывает практика, чаще все же без нее. Сейчас они даже лишними словами обмениваться не рискуют, молча и угрюмо пьют свой кофе и ждут, когда чудовище, под настроение которого они вынуждены подстраиваться, покинет дом. — Юнги. Омега вздрагивает, услышав свое имя, и поворачивается к остановившемуся позади Жозе. Завтракать сегодня Юнги опять не будет. Одно слово от этого альфы, он не только есть, он даже жить уже не хочет. Высокий, худощавый, но при этом с тяжелым кулаком, который Юнги за три месяца успел опробовать четыре раза, мужчина нависает сверху, буравит его недобрым взглядом. — Опять шатаешься допоздна и спишь до обеда, — цедит сквозь зубы Жозе, пока подскочивший на ноги Сильва делает ему кофе. В доме полно прислуги, но альфа требует, чтобы его обслуживал именно муж. Юнги еле сдерживается, чтобы не подойти к папе, не отобрать у него чашку и не дать ей по лицу твари. Хотя, он уже это делал, говорил Жозе, что у него есть руки и ноги и он может сам делать себе кофе, но получил пощечину, от которой до сих пор звенит в ушах. — Ну, конечно, ты же дармоед, привык за чужой счет жить, — криво усмехается Жозе, нарочно провоцирует, но Юнги молчит. Он уже знаком с этой игрой, которая никогда не заканчивается его победой, и решает не поддаваться. Жозе тем временем пробует кофе и с силой отталкивает от себя чашку. Кофе разливается по столешнице, и Сильва бросается за салфетками. — Сто раз говорил, я пью экстра-горячий, ты мне опять пойло сделал! — Это экстра-горячий… — Заткнись и поменяй, — отрезает Жозе. — Сын у тебя такой же, как и ты, никакой пользы. — А какую пользу я должен приносить? — Юнги чувствует, как внутри поднимается волна злости и бессилия, но голос у него ровный. — Вот именно, какую? — делает шаг к нему Жозе. — Ты носишь мою фамилию, являешься членом клана, но из-за твоего образа жизни я тебя даже пристроить никуда не могу! Кто захочет жениться на шалаве? — Слава богу, что никто, — прикусывает губу Юнги. — Видишь! Вот об этом я и говорю! — восклицает альфа. — Но ты не думай, что ты умный, и раз свидания, на которые я тебя послал, провалил, я отступлю. Я знаю, что ты делаешь, — щурится мужчина, а Сильва опускает на стол новый кофе в чашке на блюдечке, которые звенят от дрожи в его руках. — Ты нарочно тем альфам мозг запудрил, свою натуру не скрывал, вот они на второе свидание и не согласились. Только ты не учел, что я умнее и опытнее, и ты или принесешь мне пользу, или… — Закопаешь на заднем дворе, я уже слышал, — закатывает глаза омега. — Юнги, — с мольбой в голосе зовет его Сильва. — Все нормально, пап, я делаю все, что он говорит. Так ведь? — смотрит на альфу парень. — Я сходил на свидания, которые ты устроил, терпел сынков твоих дружков, и я не виноват, что они не способны вынести омегу умнее, сильнее и интереснее, что они такие же слабаки, как и ты… Юнги отлетает к шкафчику позади, больно бьется о него спиной, и хотя глаза чешутся из-за подступающих слез, запрещает себе плакать. — Так продолжаться не будет, — голос Жозе приобретает зловещие оттенки. — Я за шкирку потащу тебя к тому, кого посчитаю нужным, и заставлю заключить выгодный для меня брак. Ты будешь чьей-то послушной игрушкой, а я убью одним выстрелом двух зайцев. Так что проглоти свою ненависть и прими, что ты просто интрумент в этой семье, который должен работать. — Я ничего этой семье не должен, — тихо, но отчетливо произносит Юнги. — И я ей не принадлежу. — Юнги, пожалуйста, — просит папа. — Не надо. — А то что? Он снова толкнет меня или ударит? — шипит парень. — У него силы только на омег и хватает. — Не нравится — убирайся, тебя насильно никто здесь не держит, — бьет по больному Жозе. — Мы с твоим папой и без тебя отлично жили, — грубо тянет на себя супруга и вжимает в себя. Сильва в его руках дрожит, но не дергается. — А раз ты выбрал остаться, то не забывай, что ты должен подчиняться. Как и то, что побег, который ты пытаешься устроить для своего папы и моего любимого, — грубо целует Сильву альфа, — не состоится. Вы можете покинуть особняк, даже город, но я из клана и вас найдут. Так вот когда вас найдут, вас будет судить Совет кланов, как предателей. Тебя, может, и нет, но моего мужа точно. Такой жизни ты ему желаешь? Точнее, такой скорой смерти? Жозе отталкивает Сильву и, развернувшись, покидает кухню, оставив там двух разбитых омег. Первое время Юнги не понимал, почему Жозе не отпускает Сильву, ведь это можно было бы сделать и без развода, который в кланах запрещен. Жозе, как и сотни других альф этого города, может жить с другим омегой, дать супругу свободу, но формально они все еще могли бы оставаться семьей. Потом Юнги понял, что дело не только в правилах кланов, которые Жозе отказывается нарушать. Жозе одержим его папой. Это объясняют и его долгие ухаживания, попытки влюбить в себя мужчину, и брак, с которым Жозе долго не стал тянуть. Жозе всегда знает, где находится Сильва, с кем разговаривает, что он вообще делает в течение дня. Любой взгляд омеги на кого-то, даже измененная интонация при других, сразу же выливаются в скандал и рукоприкладство, потому что альфа свою ревность не контролирует. Но самое отвратительное — это то, как Жозе смотрит на папу. Юнги постоянно ловит этот взгляд, с которым точно не смотрят на любимого человека, но смотрят на вещь. Это не любовь, а убивающая двоих, скорее, уже троих болезнь. Если раньше Юнги еще надеялся, что отчим облагоразумится, то сейчас он уже смирился, что добровольно Жозе Сильву никогда не отпустит, просто потому что не сможет жить без того, кого считает своей собственностью. Более того, недавно Сильва проговорился, что несмотря на то, что они с Жозе уже немолоды, альфа хочет наследника. Юнги пришел в ужас, услышав это, но папа заверил его, что делает все, чтобы этого не произошло. Зная, какой Жозе хитрый, Юнги не сомневается, что рано или поздно он поймет, что супруг лжет ему об отсутствии контрацепции, и тогда Сильве будет несдобровать. Поэтому Юнги и мечется, как птица в клетке, все пытается придумать, как забрать папу из этого дома. Хотя день начался ужасно, в обед настроение омеги резко подскакивает, потому что Сильва говорит, что Жозе приедет только к завтрашнему вечеру. Юнги очень хотел бы сходить куда-то с папой погулять, но омега снова лжет, что ему не хочется, а на самом деле пытается избежать лишних скандалов с мужем. Весь день Юнги проводит с папой. Они на какое-то время забывают о том, в каких условиях живут, вместе готовят пиццу, а потом копаются в саду, где пока Сильва ухаживает за цветами, Юнги рассказывает ему сплетни про звезд. Телефон все так же предательски молчит, и Юнги решает смириться, что тот альфа о нем забыл. Только Фернандо не затыкается, все твердит про второй шанс, но Юнги, устав от потока его бреда в сообщениях, блокирует альфу. — Не сиди дома, сходи куда-нибудь, — сняв защитные перчатки, идет к нему Сильва. — Может, снова того альфу встретишь. — Нет, он мне не написал, так что вряд ли, — с грустью говорит Юнги. — Но я выйду, да, если ты не против, хочу развеяться. Сидеть в доме, где даже воздух принадлежит Жозе — последнее, чего хочется Юнги. Лучше он будет сторонним наблюдателем чужих жизней, на время забудет о своей. Сильва заверяет его, что он не против, более того, говорит, что устал и проведет остаток вечера у себя перед плазмой. Они вместе ужинают, а потом Юнги уходит собираться. Он застегивает на шее красивый чокер, который покупал еще в Аргентине, и проверяет в зеркале свой образ. Юнги одет в черные узкие брюки и черную полупрозрачную блузку. Отчим ненавидит его образ жизни, который он большей частью сам себе надумал, а еще больше ненавидит его стиль. Юнги не упустит момента поддержать свой имидж и в лишний раз сделать что-то ему назло, поэтому от откровенных и вызывающих нарядов отказываться и не думает. Тем более, они ему идут. Омега покидает особняк к десяти и, приехав в элитный клуб, в котором ему бронь, учитывая фамилию Жозе, не нужна, занимает столик наверху. У Юнги было много друзей, когда они жили с папой, но со временем все они отдалились. Юнги знает, что виноват в этом не только его переезд из их старого района в богатый, но и друзья, которые, несмотря на попытки парня сохранить отношения, остро восприняли новую разницу в социальном положении и со временем вовсе перестали с ним контактировать. Юнги завел друзей и в Буэнос-Айресе, но опять же, расстояние и ту дружбу разрушило, и пусть иногда он переписывается с ними, это уже не те отношения, что у них были там. Сейчас Юнги дружбы не ищет, более того, не видит в этом смысла. Он выходит наружу, как заключенный в особые «часы выгула», и мало того, что от стыда это никому не объяснит, так и вряд ли кто захочет дружить с тем, кто не в состоянии в любой момент сорваться с места. Юнги сидит в одиночестве на втором уровне в клубе, прячется в приглушенном свете и наслаждается музыкой, которая здесь звучит мягче. Он потягивает вкусный коктейль и периодически смотрит вниз на танцующих через стеклянные ограждения. Танцпол кишит «золотой» молодежью города, вспышки прожекторов скользят по обнаженным плечам и драгоценным камням, обвивающим чужие шеи и запястья. Красивые омеги, которые одеты от лучших кутюрье, искристо смеются, не уступающие им в образах альфы угощают их выпивкой, кружат в танце, и Юнги испытывает чувство, которое в последнее время все чаще в нем просыпается. Юнги им завидует. Он завидует тому, как свободно они проживают свою молодость, не прислушиваются к каждому шороху, не ждут постоянно беды и не учатся заранее сжиматься, чтобы последующий удар оказался не таким болезненным. Юнги вздрагивает из-за резкого всплеска смеха внизу и пытается вспомнить, когда он сам за последний год так искренне от души смеялся. Кажется, больше так смеяться он уже никогда и не будет. К его столику дважды присылали коктейли, оба раза Юнги лишь коротко благодарил официанта и так же коротко просил передать отправителям, что он не заинтересован. Юнги пришел сюда не за вниманием и новыми знакомствами. Ему просто хочется, чтобы музыка заполнила голову, вытеснила все мрачные мысли, потому что порой одиночество среди сотен людей оказывается тем самым спасением, которого не достичь в своих стенах. Он бы тоже спустился на танцпол, отдался бы музыке, но людей внизу очень много, а у Юнги мало сил, чтобы быть милым. Он делает еще один медленный глоток, чувствуя, как тепло напитка разливается внутри, расслабляет плечи, и отвлекается на телефон, оповещающий о входящем сообщении. — Хочу тебя увидеть. Ни приветствия, ни имени, но Юнги уже знает, кто это. Только этот таинственный альфа, покоривший его одним единственным совместным ужином, может позволить себе опустить прелюдии и перейти прямо к делу. Хотя Юнги и не привык к тому, чтобы перед ним не лебезили, эта черта Чонгука его только поджигает. Он открывает сообщение и тоже без приветствия скидывает ему свою геолокацию. Еще неизвестно, приедет ли Чонгук, но сердце Юнги уже бьется в горле. Он проверяет в камере телефона свой макияж, поправляет волосы и смотрит то на телефон, который упорно молчит, то на дверь внизу. Проходит минут двадцать, Юнги уже думает ему написать, что уезжает, как к нему идет официант с огромным букетом бордовых пионов и кладет их аккуратно на столик перед омегой. Юнги не успевает спросить, от кого они, потому что он ждет альфу, а не его цветы, и видит, что толпа внизу стремительно редеет и еще через пять минут в клубе не остается никого кроме персонала. Понявший, откуда ветер дует, Юнги перекидывает ногу через ногу, подносит к губам бокал и смотрит на идущего к нему Чонгука. — Любишь одиночество? — не дожидаясь приглашения, опускается в кресло напротив альфа, и перед ним сразу же ставят стакан с виски. «Какой же все-таки этот мужчина роскошный», думает Юнги, разглядывая его широко расставленные длинные ноги, обтянутые дорогой тканью бедра, и только потом поднимает взгляд к глазам. Эти глаза не давали ему покоя сутки, и Юнги сомневается, что вообще когда-то их забудет. — А ты боишься людей? — не отстает от него Юнги. — Не можешь есть и пить, если вокруг другие? — Не хочу, чтобы тебя что-то отвлекало от меня, — скалится мужчина, не скрывает, как внимательно разглядывает парня. Это впервые, когда Чонгук позволяет какому-то омеге так сильно занимать свои мысли. Это даже забавляет. Все часы после ресторана Чонгук ловил себя на том, что снова и снова возвращается к его облику, и окончательно убедился, что хочет его. Чонгуку безразлично, что на данном этапе хочет сам омега, потому что он готов сделать все, чтобы их желания совпали. — Значит, ты все же большой босс, — играет с ниспадающей на плечи прядью волос Юнги. «Очень большой», шумно сглатывает, снова бросив взгляд на его бедра. — Не сказал бы, но имею небольшой бизнес. «Хотел бы иметь тебя». — Женат? — щурится омега, прикусив губу. — Нет. — Почему? — Мы снова знакомимся, как я понял, я не против, — усмехается альфа. — Не было необходимости в браке. — Надо же, не сказал, что того самого не встретил, — улыбается Юнги, Чонгук думает о том, какие все же на вкус его губы. — Спасибо за цветы. — Пожалуйста. Я не мог прийти на свидание с пустыми руками. — У нас свидание? — Сейчас начнется, — поднимается на ноги альфа и протягивает парню руку. Юнги думает пару секунд, но все же вкладывает в нее свою. Ладонь Чонгука широкая, теплая, Юнги нравится, как его рука в ней пропадает. — Куда идем? — двигается за ним омега. — Я же обещал показать тебе мою любовь, — пропускает его наружу первым Чонгук, и Юнги смотрит на три черных автомобиля, стоящих в ряд. Цветы выносят следом и грузят в первую машину. Шофер сразу же открывает для них дверцу стоящего посередине роллс-ройса. — Почему ты грустишь? — стоит им оказаться в салоне автомобиля, спрашивает его Чонгук. — Рано я решил, что ты будешь по-другому меня очаровывать, — вздыхает Юнги. — Я и не пытаюсь, ты уже два раза сидел со мной в пустых помещениях, теперь сидишь в моей машине, думаю, ты уже очарован, — усмехается мужчина. — Я спросил про грусть, потому что когда ты улыбаешься, твои глаза не улыбаются. — Я грущу, ты прав, потому что думал, раз ты сказал свидание, мы будем вдвоем, и ошибся, — кивает омега на сидящих впереди шофера и Матиаса. — Не хотел отвлекаться от тебя, моя ошибка, — цокает языком Чонгук и зовет Матиаса. Все альфы сразу же покидают машину, а Чонгук, обойдя ее, сам открывает дверцу для Юнги и протягивает ему руку. Омега хотя немного и растерян, выходит наружу и вместе с мужчиной идет к гелендевагену спереди. — Ошибка исправлена, — говорит устроившемуся рядом парню севший за руль Чонгук. — Роллс неповоротливый, а так покатаемся с ветерком. — Вот это мне больше нравится, — откидывается назад Юнги и любуется через стекло ночным городом. — Ты не спрашивал, сколько мне лет. Ты вообще ничего такого не спрашиваешь, только я, — оборачивается к нему парень после десяти минут тишины в дороге. — Я спрашиваю только то, что мне интересно, а твой возраст — не важен, главное, что ты совершеннолетний, — усмехается Чонгук. — А если я старше тебя? — щурится парень. — Прекрасно, я люблю омег постарше, — хмыкает мужчина. — А если у меня есть муж? — не отстает Юнги. — Если ты выбираешь проводить вечер со мной, а не с ним, то он мне тоже безразличен. Смотри, — протягивает руку вперед Чонгук, и Юнги видит подсвеченное здание музея искусств. — Я люблю эти огни. Я видел десяток мегаполисов, но именно здесь мне кажется, что они пульсируют, как живые, — рассказывает альфа. — Этот город настолько большой и яркий, что тут невозможно чувствовать себя обычным. Он заражает, делает тебя частью себя, и тебе тоже хочется только наверх, только блистать. — Надо же, как ты красиво рассказываешь, не ожидал от тебя, — искренне говорит Юнги. — Потому что я люблю этот город, — улыбается Чонгук, останавливаясь на светофоре. — Он жесток, но если сдать экзамен, пройти все полосы препятствий, он принимает тебя как своего. Он учит тебя дисциплине, и он же потом щедро одаривает. Юнги молчит, смотрит в окно и думает о том, что в этом ярком, искусственном свете город и правда перестает казаться ему враждебным. Хотя, это из-за мужчины рядом, чья любовь к Сан-Паулу, возможно, заразительна. Чонгук тем временем покидает проспект, и стекло и бетон уступают место зелени. Юнги знает этот парк, сам сюда много раз приходил, но он хочет увидеть его и глазами Чонгука, поэтому ничего не говорит, а любуется. Чонгук подъезжает к озеру, после которого дорога заканчивается, и останавливается. В темной воде перед ними отражаются небоскребы, по дорожке впереди проносятся велосипедисты, а Юнги наслаждается тишиной. — А этот парк я нашел сам еще в юности, — тихо рассказывает Чонгук. — Когда в городе было тяжело дышать, я шел к природе. Далеко уйти не удавалось, вот я и таскался сюда после дел. У каждого, наверное, должно быть место, где он чувствует себя не вечным гонщиком за благами, а просто человеком. Это мое. — У меня такого места пока нет, — смотрит на парк Юнги, а Чонгук только на него. — Могу отдать тебе свое, — предлагает альфа, и их взгляды пересекаются. — Мне кажется, в том и фишка, что оно должно найти тебя само, — тихо отвечает Юнги. — Надеюсь, оно не в Аргентине, — усмехается Чонгук. — Потому что не смогу тебе его показать? — приподнимает брови омега. — Потому что уедешь. Юнги смущается, ведь в голосе Чонгука нет и намека на шутку, а его слова должны быть ею. Они только познакомились, ничего друг о друге толком не знают, поэтому серьезность и легкая грусть в голосе альфы неуместны и при этом безумно желанны. — Поехали дальше, — вдруг говорит Чонгук и выезжает из парка. Еще час они кружат по городу, о котором, как о своем лучшем любовнике, рассказывает ему Чонгук, а Юнги думает о том, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Юнги почти не знает этого мужчину, но рядом с ним не страшно и он не чувствует тревогу. Теперь они двигаются по узким улочкам вдали от центра, и гелендваген наконец-то останавливается у маленького уличного киоска, из которого на улицу валит дым. Снаружи стоят потемневшие пластиковые столики, а из старой колонки, установленной прямо на земле, доносится самба. — Мы будем здесь есть? — выйдя на тротуар, растерянно смотрит на мужчину Юнги, желудок которого, несмотря на ужин с папой, урчит от запаха жареного теста и мяса. — Не смотри так, — протянув руку, нежно убирает волосы с его лица Чонгук, Юнги не дергается. — Здесь лучшая еда в городе. — Я тебе поверю, — кивает омега и устраивается на пластиковом стульчике снаружи. Следующая за ними охрана Чонгука заходит внутрь, а сам мужчина закуривает. К ним сразу же выходит старенький альфа, и Чонгук, поднявшись с места, крепко обнимает мужчину в грязном фартуке. Он спрашивает у него про внуков, тепло общается, а Юнги с улыбкой за ними наблюдает. — Я приходил сюда после дел раньше, сейчас тоже периодически заезжаю, когда хочется поесть их выпечку, — говорит Чонгук омеге и благодарит мальчугана, вынесшего им на бумажной тарелке горячие бразильские пирожки — пастель и бутылки с лимонадом. Мальчик засматривается на Юнги, ставит бутылку, как он думает, на столик, и та, упав на землю, разлетается на осколки. Юнги сразу же нагибается вниз, проверяет выглядывающие из-под шорт мальчишки голые ноги и, убедившись, что его не задело, поднимается и сталкивается с внимательным взглядом Чонгука. — Простите, я новую принесу, — бурчит залившийся краской от стыда мальчуган, но Юнги убеждает его, что ничего страшного. Чонгук тоже ободряюще улыбается мальчишке и отодвигает стул, чтобы осколки убрали. Спустя пару минут, они уже тянутся за пирожками, и Юнги, стараясь не измазаться в жире, откусывает. Он с удовольствием жует тонкое хрустящее тесто, внутри которого расплавленный сыр и мясо, и снова откусывает. Чонгук пока не ест, наблюдает за ним, словно от его вердикта зависит вся его жизнь, и, заметив, удовлетворение на лица парня, улыбается. — Видишь? Город — это не здания и достопримечательности, — говорит мужчина. — Это вкус, который ты запоминаешь на всю жизнь. Юнги, который и правда покорен угощением, на это только кивает. У паба через дорогу громко смеются парни, мимо пролетает мотоцикл, а теплый ветер приносит запах лайма. Юнги настолько хорошо, что он словно забывает всю свою жизнь до их встречи. Было бы замечательно ее никогда и не вспоминать. — Почему ты так хочешь, чтобы я полюбил этот город? — наевшись, спрашивает альфу Юнги. — Потому что я люблю его, — цокает языком Чонгук. — А еще потому, что если ты полюбишь мой город, может, однажды ты сможешь полюбить и мою жизнь. — А какая она, твоя жизнь? — Юнги задерживает на нем взгляд. — Скучная в целом, — кривит губы Чонгук. — Поэтому вместо того, чтобы показать тебе ее, я показывал мальчишеские маршруты своего прошлого. — Сан-Паулу все еще не мой любимый город, но мне понравилось свидание, — отпивает лимонада Юнги. По дороге в центр Юнги больше на город не смотрит. Он, прислонившись плечом к спинке сидения, наблюдает за альфой, который крутит руль. Его красивый, высеченный словно умелыми мастерами профиль то светится из-за уличных огней, то оказывается в тени. На костяшках рук, лежащих на руле, виднеются старые поблекшие шрамы, и Юнги очень хочется спросить про все его битвы, узнать получше о его пути, что он и делает. — Ты когда-то бил тех, кто слабее? — Что за вопрос? — поворачивается к нему Чонгук и замечает, что он смотрит на его руки. — Я не думаю, что кто-то ответит на это честно, ведь видно же, как сильно я пытаюсь тебя очаровать, — улыбается. — Но я отвечу честно, а ты сам решишь, верить или нет — не бил. В моем мире слабые действуют из-за спины, так что кулаки для сильнейших. — Я не то имел в виду, — бурчит Юнги. — Ты омег бил? — И детей тоже, — смеется Чонгук и, заметив серьезный взгляд парня, стирает улыбку. — Нет. Тебя кто-то обижает? — Я просто хочу понять, что ты за человек, — закатывает глаза Юнги, а потом отворачивается к окну, чтобы не выдать, насколько эта тема остра для него. Чонгук спросил, куда его отвезти, а Юнги назвал ему район, в котором они раньше с папой жили. Омеге хочется рассказать ему про себя, отметить, что он из клана, чтобы Чонгук понимал, с кем связался, но в то же время страшно, что это прекратит их свидания. Юнги не сомневается, что так и будет, ведь Чонгук не станет встречаться с омегой из клана, потому что они чужаков в семью не приводят и вообще от них проблем много. Юнги и их с папой жизнь эти годы — тому доказательство. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я подвез тебя до дома? — заехав в нужный квартал, паркуется у тротуара Чонгук. — Уверен. — Я хотя бы провожу, помогу цветы донести… — Нет, — не дав ему договорить, отрезает омега. — У тебя дома есть альфа, — откидывает голову назад мужчина. — Ты же сказал, что это не имеет значения, — говорит Юнги. — Не имеет. — Спасибо за вечер, — подается вперед парень, собираясь сделать то, к чему готовился последние полчаса, но Чонгук его опережает. Он накрывает его губы своими, языком их раскрывает и глубоко целует. Юнги, чьи пальцы так и застывают на вороте его рубашки, мягко отвечает, наслаждается поцелуем, который, к сожалению, не длится вечно. — Никогда не целовался ни с кем в первое же свидание, — выдыхает ему в губы Юнги. — Точнее, никогда не хотел поцеловать никого на первом свидании. — Ты не поедешь ко мне? — касается губами его скул Чонгук. — Домогаться не буду, обещаю. Просто очень не хочу, чтобы эта ночь так быстро закончилась. — Нет, — озвучивает Юнги, все естество которого стремится к нему, а не от него. Он открывает дверцу, но Чонгук просит помедлить и, потянувшись назад, достает с заднего сидения небольшой бумажный пакет и протягивает ему. — Что это? — не открывает его Юнги, а смотрит на мужчину. — Твои киндеры, — усмехается тот. — Пока мы ели, парни принесли. — Ты запомнил, — треснуто улыбается омега, сердце которого сжимается из-за такого значимого для него жеста. — Я запомню все, что важно тебе, — говорит Чонгук и, первым выйдя из машины, придерживает для него дверцу. Он же вручает ему цветы и стоит на тротуаре, пока омега с тяжелым букетом и пакетом не исчезает с поле зрения. — Узнать его адрес? — подходит Матиас к боссу. — Нет, он сам его скажет. Не хочу ничего испортить, потому что впервые боюсь напугать.

***

Папа спит, Юнги решает его не будить. Он ставит цветы в вазу в своей комнате и, достав из пакета пару шоколадок, прямо в одежде валится на кровать, снова и снова пересматривает в голове сегодняшнее свидание. Юнги было мало, он вообще не хотел уходить, а теперь сильно скучает по Чонгуку. В то же время писать тому, от кого только ушел, похоже на отчаяние. Хотя это оно и есть, Юнги впервые встретил человека, рядом с которым он забывает о всех своих проблемах и витает в облаках. Утром, впервые за последние недели в этом доме, Юнги просыпается не с тревожностью, а чувством легкой эйфории. Он сразу тянется за телефоном на тумбе и, стоит увидеть на экране «доброе утро, хейтер моего города», расплывается в улыбке. Юнги отправляет в ответ «я уже не хейтер» и идет в душ. После душа Юнги ищет фен, чтобы приступить к сушке волос, но, услышав недовольный голос отчима снизу, решает сделать это попозже. Он идет вниз, еще со ступенек слышит, как стоящий на выходе Жозе оскорбляет вжавшегося в колону папу, и ускоряет шаг. — Я тебе денег не даю, что ты мужа на работу в этих безвкусных, застиранных тряпках отправляешь? — рычит альфа, а Сильва так и смотрит на чашку в своей руке. Юнги подходит ближе, все пытается понять, чем в этот раз недоволен этот терроризирующий их альфа, но не может. Сильва одет в жакет приятного лавандового цвета и белые брюки. — А ты, я смотрю, икона стиля, — становится между ним и папой Юнги. — Прекрати орать на него, он может сам решать, что ему носить. — Юнги, все нормально, иди к себе… — Защитничек явился, — перебив мужа, переключает внимание на парня Жозе. — Пока он живет в моем доме и носит мою фамилию — я решаю, как ему одеваться. А тебе самому бы одежда не помешала, может, моя охрана тогда с руками в штанах не ходила бы. Жозе покидает особняк, громко хлопнув дверью, а Юнги идет на кухню сделать себе кофе. — Прекрати нарываться, это только нагнетает обстановку в доме, — заходит на кухню следом Сильва и, достав из холодильника яйца, собирается приготовить сыну завтрак. — То есть, обычно у нас тут все спокойно и хорошо? — скрещивает руки на груди Юнги. — Сынок, я знаю, что ты делаешь это из лучших побуждений, но пойми уже, что ваши постоянные с ним стычки бесполезны и приводят к тому, что он все больше звереет, — тяжело вздыхает Сильва. — Если ему не перечить, не спорить, то можно провести хотя бы один день без этого напряжения. — Надо мне что-то делать, — горько улыбается Юнги, выслушав его. — И сделать это срочно, потому что, боюсь, скоро, даже открыв перед тобой все двери, я не смогу вывести тебя из этого дома. Ты ведешь себя уже как типичная жертва, привязанная к своему абьюзеру. — Не умничай, лучше скажи, омлет или глазунью? — ворчит сразу же Сильва, а Юнги, отказавшись от завтрака, забирает кофе и идет сушить волосы. Почти весь день он проводит у себя, периодически выходя только, чтобы немного посидеть с папой. С работы Жозе обычно возвращается к восьми, и как только вечереет, Сильва идет собираться его встречать, а Юнги решает не выходить. На сегодня ему утренней грызни с отчимом достаточно, да и с папой лишний раз спорить не хочется. План омеги проваливается, потому что отчим опять орет на Сильву, и Юнги, несмотря на абсолютное нежелание видеть его рожу, приходится присутствовать на ужине. Парень, которому и кусок в горло не лезет, поднимается к себе совершенно опустошенным. Даже час в обществе Жозе словно высасывает из него все жизненные силы. Чонгук объявляется к полуночи и, убедившись по ответам на сообщения, что омега не спит, набирает его. Юнги трубку не берет. Он так и сидит, уставившись в мигающий на покрывале телефон, и хотя все нутро разрывается от желания ответить, услышать голос, который так восторженно рассказывал ему про город, он себе запрещает. Что Юнги сможет сказать ему, учитывая, что единственное, чего он хочет — это рыдать. Вряд ли Чонгук поймет, почему омега, с которым он только познакомился, всхлипывает ему в трубку. Грузить чужого ему человека своими проблемами — не просто неправильно, но и унизительно. Не говоря уже о том, что во время их разговора Жозе может разораться, и Юнги умрет от стыда. Поэтому он все же тянется к телефону, но открыв сообщения, предлагает переписываться. — Ладно, вспомню, каким я был в двадцать, — пишет ему в ответ мужчина. — Только не говори, что твой рядом лежит. Я, может, и шутил, но я ревную. — Ты сам его придумал. — Тогда почему ты не согласился встретиться и не хочешь позвонить? — Ты хочешь все испортить? — Нет. Они общаются почти до двух часов ночи, обсуждают интересы, разные мелочи, даже вспоминают свое детство, и Юнги засыпает с улыбкой и пока только зарождающимся в нем страхом, что к этому можно привыкнуть.

***

Утром, к радости Юнги, он узнает от папы, что Жозе уехал к брату в соседний город, что значит, что минимум сутки он в особняке не объявится. Юнги сразу же чувствует прилив сил и пишет Чонгуку, что будет вечером в том же клубе. — Я бы забрал тебя в более интересное место, — прилетает ему в ответ через минуту. — Я люблю привычное. Юнги проводит день с папой, помогает ему с перестановкой в гардеробной. Он хочет поговорить с ним о том, что он его уже беспокоит больше, чем Жозе, но Сильва строго говорит, что копаться в своей голове не позволит, и омега не давит. Они вместе обедают, смотрят пару серий любимого папиного сериала, а потом Юнги поднимается к себе готовиться к вечеру. Он долго думает о наряде и в итоге останавливается на той самой бордовой блузке, в которой он был в их первую встречу, но подбирает к ней другие украшения. — Ты кончики волос завил, так еще красивее, — проходит в его спальню Сильва. — Надеюсь, у тебя будет чудесный вечер. — Мне начинает казаться, что ты радуешься, когда я ухожу, — хмурится Юнги, пристально смотря на него. — Я радуюсь, потому что пусть и на время, но у тебя бывает возможность жить своей жизнью, а не исполнять роль моего охранника, — слабо улыбается Сильва. Юнги на это ничего не говорит и, закончив собираться, целует папу в щеку и идет к воротам, за которыми его ждет такси. Когда Юнги заходит в пустой клуб, он уже не удивляется. Омегу сразу же встречает знакомый ему мужчина, который постоянно маячит за Чонгуком, и говорит, что альфа ждет его наверху. — Передай ему, что я пришел не коктейли распивать, а танцевать, — улыбается ему Юнги, а сам идет к диджею. После приезда в Сан-Паулу Юнги ни разу не танцевал, хотя танцы для него всегда были чем-то большим, чем просто движением под музыку или развлечением. Юнги жил танцами, только в них и растворялся, забывал обо всем вокруг. Но с момента возвращения он так и не смог заставить себя выйти на танцпол. Юнги приходил в клубы, потягивал коктейли и просто наблюдал за тем, как кружатся в танце другие. Он тоже мог бы так, ведь танцы — это его стихия и отрада, но особняк словно выжимал все его силы, вырубал свет внутри, и Юнги даже не мог поднять руки. А сегодня, еще по дороге сюда, Юнги вдруг понял, что хочет танцевать для Чонгука. С момента появления этого альфы в его жизни, Юнги все чаще начал вспоминать прошлого беззаботного себя и даже начал верить в то, что у него все еще есть шанс на новую жизнь. В ответ на это Юнги очень хочется показать Чонгуку частичку себя, которая не загружена проблемами семьи и не истощена переживаниями за папу. Через три минуты помещение заполняет Nostalgic Bitch группы Oscar and the Wolf, а Юнги, дойдя до середины танцпола, поднимает голову. Чонгук стоит у стеклянного ограждения наверху и, опираясь о локти, смотрит на него. — Для тебя. Заслужил, — улыбается ему Юнги и двигает головой под музыку. В движениях омеги нет вызова, желания понравиться, он просто медленно двигается, позволяет музыке вести себя, проходить через его тело. Чонгука от него не отвлекают ни огни, ни сама музыка, он все воспринимает как фон, а его внимание на одной-единственной фигуре, движущейся внизу. Пора уже признать, что вся выработанная годами отстраненность и безрализичие дают трещину, стоит перед его глазами появиться этому невероятному красивому и одержимому шоколадом омеге. В каждом повороте Юнги есть свобода, от которой невозможно отвести глаз. Он словно в своей стихии, никому не принадлежит, ничего не смущается, а просто блистает, заставляет альфу слепнуть из-за своего света, но все равно продолжать искать глазами только его. Юнги чувствует тяжесть чужого взгляда, поднимает голову, улыбается, и ловит в ответ улыбку. Их разделяют статусы, приоритеты, обстоятельства, и сама жизнь, в которой следовало бы быть осторожными, так быстро и легко даря другому сердце, но когда их взгляды пересекаются, все эти преграды перестают иметь значение. Юнги медленно проводит ладонью по ключицам, двигает бедрами, а Чонгук перестает дышать ровно. Это ощущение абсурдно для альфы, привыкшего жить в постоянной опасности и риске, ведь никогда прежде причиной этого сбоя не становился человек, без которого он уже не представляет себя. Что-то теплое и одновременно болезненное разливается у него под ребрами, потому что Чонгуку кажется, что это слабость. Но Юнги запрокидывает голову, позволяя свету скользнуть по линии его шеи, выглядит ослепительно, и Чонгук понимает, что даже если это слабость, она его больше не пугает. Песня заканчивается, Юнги делает последний медленный поворот и поднимается к нему. Чонгук с улыбкой смотрит на идущего к нему парня и понимает, что впервые чувствует не жажду обладания, а нечто куда пугающее — собственное сердце, которое он уже, кажется, безнадежно отдал ему. Юнги плюхается на диванчик рядом, Чонгук сразу тянет его на себя и, обхватив ладонями его лицо, шепчет «спасибо» и жадно целует. — Понравилось? — отодвинувшись, переводит дыхание омега. — Я хотел бы видеть твой танец всю свою жизнь, — не раздумывая, отвечает мужчина. — Надеюсь, у тебя нет проблем с памятью, — хмыкает Юнги. — Ты поразительный, — усмехается Чонгук, пропуская меж пальцев его локоны. — Поедем поужинать? В этот раз в ресторан. Юнги внимательно смотрит в его глаза пару секунд, облизывает губы, словно мнется, о чем-то думает, и снова получает поцелуй. — Поедем к тебе, — выпаливает ему в губы Юнги, и Чонгук легонько кивает. Спустя минуту альфа уже ведет его за руку на выход, открывает для него дверцу гелендевагена, а сам садится за руль. Машина уносит их сквозь город, рука Юнги в руке Чонгука, а внутри все замерзло в предвкушении. Они обрывками целуются в автомобиле, потом в лифте, поднимающем их в пентхаус, не отвлекаются на первое открытие дверей и снова нажимают на кнопку. Ими обоими управляет бездонный голод, жажда друг друга, и никто никого даже на миг не отпускает. Они рвутся друг к другу беспорядочно, торопливо, еле успевают ловить воздух, собирают боками все углы. Юнги стаскивает с него пиджак еще в коридоре, бьется лопатками о стену, но игнорирует боль. Чонгук подхватывает его на руки и, пройдя в спальню, сразу укладывает на середину большой кровати. Он не медлит, первым делом стаскивает с него брюки вместе с бельем и снова целует. Снова и снова, потому что целоваться с Юнги будоражит его похлеще любого самого безумного секса. Омега томно стонет в его губы, когда он грубо мнет его ягодицы, не боясь порвать ткань, зарывается ладонями под его блузку. Юнги оголодал по ласке, по животной страсти, по силе, которая способна оглушить все его тревоги, и глушит. Он сам взбирается на него, сам кладет его ладони на все свои правильные точки, выгибается, когда альфа вылизывает его горло, просит еще. Чонгук переворачивает его на живот, задирает блузку до лопаток, и разводит его ягодицы. — Ты не просто языком молоть умеешь, — стонет Юнги, пока он его вылизывает, все пытается развернуться, помешать, не кончить от того, как искусно он трахает его языком, но Чонгук вдавливает его лицом в постель, не отрывается. Параллельно он снимает с себя рубашку, и когда Юнги снова оборачивается, то по его лицу можно прочитать, насколько он впечатлен. Чонгук сильный, и сила эта в каждой мышце, в картах вен, в груди, на которой заканчиваются те самые татуировки, которые когда-то Юнги увидел только на запястьях. Юнги языком проходит по всем узорам, чувствует, как подрагивает под ним чужое тело и, отодвинувшись назад, помогает Чонгуку натянуть на член презерватив и насадить себя на него. Альфа держит его за бедра, ладони скользят выше к лопаткам. Он фиксирует его на месте, не дает активничать и начинает вдалбливаться с таким темпом, что у запрокинувшего назад голову Юнги под веками звезды взрываются. — Можешь придумать стоп-слово, — лижет его губы Чонгук. — Не хочу, — ловит язык губами парень. Юнги думает, что в нем все же нет костей, потому что Чонгук лепит его под себя, продолжая крепко удерживать, нанизывает на свой член, а на любой протест жестко целует в распухшие губы. Юнги в долгу не остается, вонзается ногтями в его плечи, рычит, пытаясь выбраться, вернуть себе контроль и оказывается вжатым лицом в подушку, пока Чонгук, задрав его задницу, входит сразу и до упора. Юнги бормочет что-то несвязное, Чонгук слышит только маты, толкается глубже и глубже, заставляет парня метаться по кровати. Периодически альфа замедляется, пытает их обоих тем, что любуется, как его член погружается в чужую задницу, не понимает, как от одной этой картины не кончает. Юнги пытается наказать его за пытку, оттолкнуть, и, несмотря на то, что на запястьях как наручники чужие пальцы, вжимает ладонь в его пресс. Чонгук на это только усмехается, подается вперед, погружается до конца и заставляет омегу захлебнуться собственными слюнями, наполнившими его рот. Задница горит, горло усеяно засосами, а на ключицах уже есть следы клыков, но Юнги хочет еще. Он сжимает его в себе, стонет в голос, когда Чонгук, поймав его руки, заводит их за спину и, удерживая в одной ладони, снова погрузившись в него, кусает в мочку. Юнги со стоном бормочет «пожалуйста», а Чонгук, продолжая медленно двигаться в нем, любуется его способным вызвать зависть богов профилем. Он не сдерживается, касается пальцами его мокрого лба, проводит вниз по спинке носа к губам, а Юнги, воспользовавшись этим, ловит губами его пальцы. Он так и кончает, смачно посасывая его пальцы и хрипя врезавшееся в память Чонгука навечно «еще». Стоит опустошенному после ошеломительного оргазма Юнги притихнуть, альфа поворачивает его лицом к себе и, приподняв за талию, вновь толкается. Юнги выгибается, зарывается руками под подушки, закатывает глаза от удовольствия. Чонгук читает его эмоции по лицу, толчок за толчком вырывает из него стоны, которые затыкает грубыми поцелуями, одну ладонь держит на его животе, который под ней словно вибрирует, а вторую на бедре парня. Кончив, альфа долго из него не выходит. Они так и лежат, переплетаясь на разворошенной кровати минут двадцать, потом Юнги снова разводит колени и больше не предпринимает попыток вести. Ему этого и не надо, потому что, что бы этот альфа с ним ни делал, ему нравится. Чонгук в постели не просто ненасытный, он еще сладко и выворачивающе грубый, где цель не сделать больно или показать свою доминантность, а в том, чтобы омеге было хорошо. И Юнги хорошо, притом настолько, что после второго оргазма он просто лежит на его груди, скользя по ней то вверх, то вниз, и не прилагая для этого усилий. Чонгук крепко держит его под ягодицами, не дает от себя отлипать и сам из него не выходит. После он укладывает его рядом и, прижав к себе спиной, легонько кусает в плечо. — Все еще не расскажешь мне про своего мужа? — убирает прилипшие к его лбу из-за пота волосы мужчина. — Не останешься до утра? — Нет и нет, — еле находит в себе силы отвечать Юнги. — Хочешь жить со мной? — обернувшись через плечо, внимательно смотрит на него. — Хочу каждую ночь спать между твоих ног. Что мне для этого сделать? — совершенно серьезно спрашивает Чонгук. «Убить моего отчима». — Шуга, — приподнимается на локте Чонгук, покрывает коротким поцелуями его лицо. — Скажи, что мешает, что мне сделать, и я все решу. — Трахнуть меня еще раз, а потом сварить мне кофе, — прячет за улыбкой свою боль омега. Чонгук выполняет оба требования парня, а потом сидит на кровати и наблюдает за тем, как тот собирается. — Когда я тебя снова увижу? — Не влюбись только, это опасно, — застегнув блузку, идет к нему Юнги, а альфа сразу ловит его и за бедра тянет на себя. — А если уже? — целует его в середину груди поверх ткани Чонгук. — Если я влюбился? — Мы поговорим, но не сейчас, может, завтра, то есть сегодня, учитывая, что уже четыре утра, — прижимается к нему Юнги, прячется в его объятиях от безжалостной судьбы. Он обязательно расскажет ему, из какой он семьи, и будет ждать вердикта, потому что Чонгук не единственный, кто влюбился. Юнги категорически отказывается от сопровождения, но Чонгук все равно провожает его до такси, а потом еще долго стоит у дороги и курит. Матиас, который живет с мужчиной в одном здании, подходит минут через пятнадцать и просит ему прикурить. — Все еще не будем выяснять ничего? — интересуется Матиас, которому, как профессионалу, не нравится, что босс не разрешает пробить личность омеги. При этом он знает, что идти против слова Чонгука и самовольничать — недопустимо. — Я женюсь на нем, Матиас, он мне детей родит, а этого всего не будет, если он узнает, что я вместо того, чтобы дождаться, когда он откроется, как подлец выискиваю о нем информацию, — отрезает Чонгук.

***

Уже во дворе, увидев мерседес отчима, Юнги чувствует, как холодеет его нутро. По словам охраны и Сильвы, он не должен был вернуться раньше, чем через сутки, и Юнги, поверив в это, оставил папу. Он вприпрыжку поднимается на крыльцо и, залетев в дом, первым делом ищет глазами папу. Сильва, к удивлению омеги, несмотря на раннее утро сидит в кресле и пусть выглядит как и всегда несчастным, но признаков физического насилия на нем нет. — Нагулялся? — отложив газету, привлекает его внимание расположившийся рядом с супругом Жозе. Юнги демонстративно игнорирует его вопрос, идет к лестнице, чтобы подняться к себе, но замирает, услышав за спиной: — Сядь, если можешь, учитывая, чем ты занимался всю ночь. Ошарашенный его словами омега оборачивается, а Жозе добивает: — Да, да, шлюшка, я все знаю. — Даже если так, — старается не терять самообладание Юнги. — Моя личная жизнь тебя интересовать не должна. — Юнги… — Папа, не вмешивайся, я вынужден терпеть то, как он ведет себя с тобой и даже то, что он мне наговаривает, но с кем я сплю — его не касается, — отрезает Юнги. — Еще как касается, учитывая, что спишь ты с Чон Чонгуком, — цокает языком явно довольный происходящим Жозе. Юнги пока не понимает, откуда такой триумф в его глазах и чему он вообще радуется, но, кажется, скоро узнает. — И? — шумно сглатывает омега. — С Убишу, — торжественно объявляет Жозе, впитывая в себя сначала шок, потом растерянность и, напоследок, проскользнувшее в чужих глазах отчаяние. — Убишу — это и есть Чон Чонгук, — добивает. — Что? — не узнает свой голос Юнги, но кто такой Убишу он прекрасно знает. Он слышал его имя не только в этом доме, но и в городе. Глава могущественного клана, с которым на ножах клан его отчима и который вроде бы претендует на самую высшую позицию в их организации. — Нет, это не правда, — мотает головой парень. — Ты лжешь мне. — Ошибаешься, — растягивает губы в улыбке Жозе. — Ты же не думаешь, что я идиот, который не знал, с кем ты крутишь? Я узнал о вас еще в вечер, когда ты вернулся из ресторана. Ты сам — мне неинтересен, но Убишу с моего радара никогда не сходил. — Почему не сказал мне? Почему сейчас говоришь? Чему ты вообще радуешься? — подходит к нему все еще ничего не понимающий Юнги. — По той же причине, что давно разгадал твой план выходить из дома, когда меня нет, и нарочно дал тебе возможность подставить ему свою задницу, — цокает языком поднявшийся с места Жозе. — Ты, конечно, не разочаровал. — Я не понимаю, о чем ты, — хлопает ресницами парень, которому кажется, что он в каком-то мучительно нервном сне и сейчас проснется и перестанет видеть этот оскал на чужом довольном лице. — Я объясню, — усмехается Жозе и, резко притянув его к себе, грубо оттягивает ворот рубашки и рассматривает чужие следы. Ткань под пальцами альфы трескается, пуговицы рассыпаются на пол, а Юнги, с трудом выбравшись из захвата, придерживает ткань на груди, отскакивает назад и бьется о ринувшегося к нему на помощь папу. — Что ты себе позволяешь! — кричит на альфу Юнги. — Сейчас мы с тобой поедем в полицейский участок и ты напишешь заявление об изнасиловании, тем более, судя по его следам, отымел он тебя от души, — с невозмутимым видом тянется за пиджаком на спинке кресла Жозе. — Да ты больной, — выпаливает омега, давя истеричный смех. — Слушай и запоминай, чтобы я снова не повторял, — натягивает на себя пиджак Жозе. — Да, у вас с Убишу была искра, флирт, называй, как хочешь, но ты не хотел так скоро переходить к сексу, ведь омеги из таких семей, как наша, так не делают. Они не трахаются с альфой после первого же свидания! — теперь уже орет на него мужчина, чьи глаза горят безумным огнем. Венка на его лбу вздулась, Сильва пытается прикрыть собой сына, но Юнги его отодвигает. — Убишу — зверь, его репутация всем известна и, соотвественно, будет легко. Тем более он из вражеского клана, и его желание унизить меня, отымев моего пасынка, как последнюю шлюху — логично, — наступает на них тем временем Жозе. — Вместо кофе, которым он обещал тебя угостить, он заманил тебя к себе и изнасиловал. Такое случается с такими блядями, как ты, которые сами лезут в логово зверя. Мне плевать, что будет расследовать полиция, главное, что кланы не могут не принять заявление другого их члена, и это впервые, когда я рад, что ты в моем клане. Как и тому, что ты наконец-то принесешь пользу семье. — Я этого не сделаю, — отчаянно мотает головой Юнги, у которого в мыслях не укладывается весь бред, слетающий с уст отчима. — Я не твоя игрушка, и я не оклевещу человека, что бы твой больной мозг ни придумал! Он не зверь. Это ты зверь, ублюдок! — плюет на него омега и еле успевает дернуться, чтобы не получить по лицу. — Ты напишешь заявление и сыграешь свою роль блестяще, потому что у меня есть свои рычаги, — стирает с лица плевок Жозе. — У тебя же есть мечта, Юнги? — Чтобы ты сдох, — не задумывается омега. — Другая, — скалится Жозе. — Я подам на развод, заплачу тебе за услугу, потому что крах репутации Убишу и кресло в Совете — это моя мечта. Сделаем обмен. — Ты несешь бред, — истерично смеется Юнги. — Ты получишь доказательства, бумаги будут у вас через пару часов, и как только меня объявят главой Совета, я их подпишу. Потом можешь забирать своего никчемного папашу и валить на все четыре стороны. Я больше вас не потревожу, — уже спокойно говорит мужчина. — Я не буду этого делать, — ноги Юнги подкашиваются, и он, отойдя в сторону, опускается на ступеньки. — Я даже слушать тебя не хочу, — в доказательство прикладывает ладони к своим ушам. — А придется, — идет к нему Жозе, с силой отталкивает пытающегося встать между ними Сильву. Тот бьется о диван и, упав на ковер, не сразу может подняться. — Папа! — Юнги срывается к мужчине, но Жозе хватает парня за волосы и, впечатав в стену, нависает над ним. — Заткнись и слушай. Ты же спал и видел, что вы отсюда сбежите, а теперь я дарю вам такой шанс, — крепко удерживает за горло, чуть ли не перекрывает весь кислород. — Я сказал, что развод будет, и я слово не нарушу, ведь тогда ты можешь выставить меня лжецом перед кланами и доказать им, что обвинения ложные. Мне этого не надо. При этом вы не можете завтра же съехать из этого дома, и я объясню тупому тебе почему, — снова несильно прикладывает его затылком о стену. — Первое, Убишу захочет отомстить, ведь твое заявление лишит его возможности претендовать на кресло, а кто тебя защитит? Верно — я, потому что пока ты все еще принадлежишь моему клану, и это мой долг. Второе, если ты завтра же покинешь город, то твое заявление будет спектаклем на один вечер. Тебя будут вызывать, уточнять, допрашивать, а чтобы Совет окончательно принял меры — твое слово и твой несчастный вид мне пока нужны. Я ясно выражаюсь? Юнги, который уже задыхается из-за пальцев на горле, кивает. — Ты хочешь свободы для папы? Хорошо, она будет и, как я объяснил, у меня нет вариантов не сдержать слово. Как же от тебя смердит им, — рычит Жозе, скривив губы. — Мы сейчас поедем в участок, ты напишешь заявление, пройдешь все нужные процедуры, а главное, сыграешь свою роль так хорошо, что даже я зарыдаю там от боли за тебя. Так что думай и быстро. Только не обманывай себя, Юнги, ты выбираешь не между мной и Убишу, а между тем, чтобы твой папа когда-нибудь вышел из этого дома и тем, чтобы он остался здесь навсегда. Никто и никогда не узнает о нашем маленьком грязном плане, и тем более Убишу, потому что есть правило в кланах, которое никому не нарушить, и это правило — чужая семья. Твой папа и ты сам принадлежите мне, и если ты расскажешь своему ебарю об этом, он тебя вытащит, — шепчет прямо в ухо. — Я особо сопротивляться и не буду, но твой папочка подохнет от моей руки, я тебе обещаю. Он живет под моей крышей, пока кто-то будет ехать, «разбираться» и делать вид, что защищает тебя, с ним может произойти, что угодно, — он чуть склоняет голову набок, смотрит так, что холодок пробегается по спине омеги. — Несчастный случай, например. Он уже падал с лестницы и не один раз. Ты это помнишь, вы и в больницу ходили, а врачи написали, что он оступился, бытовая травма. Все поверили и поверят снова. Поэтому, если у тебя появится желание быть честным, имей в виду, ты можешь не успеть вернуться и попрощаться. Это выгодное предложение, и ты можешь хотя бы раз не выбирать себя, а помочь своему папе. — Мразь, — доносится позади пропитанный злостью голос Сильвы. — Сукин сын, я не позволю тебе ломать его жизнь! — Папа, не надо… Юнги не успевает преградить бросившемуся к ним омеге путь, как Жозе бьет его по лицу наотмашь, и Сильва, упав на пол, больше не поднимается. — А теперь возвращаемся к главному, так мы идем в полицию? — как ни в чем ни бывало, смотрит на склонившегося над родителем плачущего парня Жозе. — Заявление надо подавать сразу, пока его следы на тебе не прошли. — Ублюдок, — шипит Юнги, продолжая гладить приходящего в себя мужчину по волосам. — Тебе это с рук не сойдет. — Тебе же хуже, если так, потому что прежде чем пойти на дно, я сделаю все, чтобы вы оба оказались под кустами в саду, — заверяет его Жозе. — Папа, ну же, очнись, — Юнги наблюдает за дрожащими ресницами Сильвы, за расплывающимся на лице синяком, который покрыл еще свежий другой, усиленно замазанный тональным кремом, потому что это животное рядом бьет и за свои синяки. Потому что Сильва должен всегда выглядеть безупречно для него. Разбитое сердце, стыд перед альфой, не сделавшим ему ничего плохого — все меркнет для Юнги. Думать и не надо, он должен спасти папу, пусть даже пожертвовав собой и Чонгуком. Альфа, которого он полюбил, не просто из клана, он его глава, но даже учитывая это и то, что у них бы априори ничего не вышло, ведь для Юнги все люди из кланов — чудовища, он бы не хотел лишать его мечты. А кресло в Совете, наверное, мечта Чонгука, ведь недаром отчим так одержим этой же должностью. Юнги только и остается, что оправдывать себя тем, что жизнь человека важнее, а его папа точно долго здесь не протянет, а значит, жертва Чонгука будет не такой значительной, как его жертва. Тем более, что его любовь убьет даже не Жозе, а сам Юнги, которому хватило примера Сильвы, чтобы понять, что с кланами он ничего общего иметь не хочет. Они с Чонгуком бы все равно расстались, потому что альфы из кланов самодуры, уверенные, что право владеть чужой жизнью идет в комплекте с их фамилией. Они не спрашивают, не слушают, не дают выбор, а только приказывают, а за непослушание еще и избивают. Юнги не хочет такой жизни, даже вопреки прямо сейчас оплакивающему только родившуюся любовь сердцу. Он не хочет просыпаться рядом с человеком, который считает его собственностью, активом, красивым приложением к власти. Если выбор стоит между таким браком и одиночеством — Юнги выбирает одиночество. Если выбор стоит между жизнью самого родного человека и предательством — он выбирает второе.

***

Сегодня Чонгук идет по коридору без наручников с двумя сотрудниками по бокам и выглядит так, будто бы он здесь не как обвиняемый, а тот, кто пришел проверить работу полиции. Тем более, что все в участке знают, кто он, и прекрасно понимают, что демонстрация силы будет выглядеть смешно. Чонгук идет прямо, бросает бесцветные взгляды на окружающих, и никто из них не подозревает, что в альфе бурлит час назад проснувшийся вулкан из ярости, направленной на одного конкретного человека. Участок живет своей жизнью, кто-то говорит по телефону, кто-то делает записи, но каждый, с кем пересекается его взгляд, сразу же опускает свои глаза. Вся правохранительная система города подозревает об истинной деятельности Убишу, но никогда до этого дня этот альфа, нагоняющий страх одним своим именем, еще не пересекал порог полицейского участка. Те, кто не допущен к его делу, сгорают от любопытства, а те, кто его ведет, молчат как рыбы. Чонгук двигается дальше за офицерами, а сам все ищет глазами того, из-за кого он сюда и прибыл. На мгновение альфа замедляет шаг, потому что видит сидящего чуть вдали за столом сгорбившегося Шугу, который что-то говорит следователю. Блузка омеги перекошена, несколько пуговиц вовсе отсутствуют. Его длинные, все так же блестящие под искусственным светом волосы растрепанны и ниспадают на лицо, словно он за ними прячется, а плечи напряжены. Чонгук цепляет взглядом темный след на его шее сбоку и усмехается. Он прекрасно помнит, когда и как он появился, но он не помнит, что рвал его одежду. За его спиной стоит Жозе, и картина в голове Чонгука окончательно складывается. — Сюда, — говорит ему один из офицеров, и альфа, пройдя в небольшую комнатку, опускается за стол. Через минуту туда проходит до этого разговаривающий с омегой следователь и, заняв свое место, открывает папку. — По результатам медицинского освидетельствования, — начинает без прелюдий следователь, — у потерпевшего Юнги Альмейды зафиксированы телесные повреждения. Гематомы на шее и внутренней стороне плеч, ссадины. Уже подтвержден факт полового акта, произошедшего в указанный промежуток времени. «Значит, его зовут Юнги», — усмехается про себя Чонгук и думает о том, как же сильно он все же ошибся в человеке. Точнее, о том, как же подло с ним поступила его обычно не подводящая интуиция, не распознала под всем этим лоском и ангельской красотой гниль. Юнги даже на медицинское обследование согласился, зная, что все, что было ночью, было добровольно. Насколько же он низок, что позволил осматривать себя, чтобы доказать факт секса, когда как сам же раздвигал ноги перед ним. — Что за связь у них с Альмейдой? — спрашивает следователя Чонгук. — Вопросы задаю я, — старается звучать ровно мужчина. — Он его отчим. Чонгук приподнимает уголок губ в улыбке. «Все и всех всегда проверяй лично», — эхом отдает в голове голосом самого мужчины, а потом и Матиаса, но вслед уехавшему поезду камни бросать бессмысленно. Раз в жизни Чонгук позволил себе абсолютное доверие, утонул в человеке, с которым так сильно хотел сделать все правильно, а в ответ получил нож в спину. Это даже хорошо, это опыт, и Чонгук сделает соответствующие выводы из случившегося. Потом. Сперва он разрушит этой мрази жизнь так же хладнокровно, как это прямо сейчас делает он. — Потерпевший утверждает, что указанные действия были совершены против его воли, — продолжает следователь. — Что вы пригласили его выпить кофе и применили силу. На основании этого вы обвиняетесь в совершении насильственных действий сексуального характера. — Медицинское заключение не определяет согласие, а от хорошего секса следы всегда остаются, — спокойно отвечает Чонгук. А секс и правда был хорош. Лучший из всех, что когда-либо были у Чонгука, и даже сейчас, вопреки кипящей в нем ярости, он, обрывками вспоминая ночь, чувствует трепет. — Вы правы, — кивает следователь. — Но оно подтверждает факты, а оценку им дает следствие. — Он лжет, — откидывается на спинку кресла Чон. — Это вы скажете в официальных показаниях, а пока вы находитесь в статусе временно задержанного, — говорит следователь и здоровается с вошедшим адвокатом альфы. Мигель Лима сильно удивился, когда получил звонок от Матиаса и узнал, в чем именно обвиняют его босса. Лиме пятьдесят лет и последние годы он и его команда ведут дела Чонгука. До сих пор его щедро оплачиваемые альфой услуги были направлены только на решение вопросов его бизнеса, поэтому сейчас адвокат в замешательстве. Лима с Чонгуком не в близких отношениях, но и их короткого общения достаточно, чтобы знать о его особом кодексе и о том, что этот прекрасно контролирующий себя мужчина, опасность которого нельзя игнорировать, не может пойти на такое ужасное и низкое преступление и воспользоваться чьей-то слабостью. Следователь, забрав папку, покидает комнату, а Лима устраивается на его месте. — Ты спокоен, — сразу говорит он своему клиенту. — Я не виновен. — Это хорошо, — кивает Лима. — Слушай внимательно, сейчас против тебя есть три вещи: заявление о насилии, медицинское заключение, подтверждающее факт сексуального контакта и наличие повреждений, и давление со стороны отчима «потерпевшего». — Это подстроено, и, что скрывать, омега роль сыграл блестяще, — усмехается Чонгук. — Жозе не мог открыто нанести мне вреда и сделал то, что от него ожидалось — разрушил мою репутацию. Они вместе с пасынком все подстроили. — Мы разберемся, — кивает Лима. — Медицинское заключение не фиксирует принуждение, а контакт и следы. Плюс я должен знать, были ли у вас отношения? — Этого никто не докажет, — цокает языком Чонгук. — Я знаю его всего пару дней. — Ошибаешься, я докажу, — спокойно говорит адвокат. — Сообщения, встречи, камеры - я все нарою. Ты, главное, молчи. Говорить буду я. — Это обвинение, да и все дело не про насилие, Мигель, — подается вперед Чонгук. — Это про борьбу за власть. Эти мрази хотят меня очернить в преддверии выборов главы Совета, и им это удалось. Плевать, какой вердикт вынесет суд и пойдет ли вообще дело дальше. Кланам доклады полиции не нужны, им хватает заявление от члена одного клана, пострадавшего из-за другого. Если дело получит размах, а оно уже, думаю, получило, то у Совета нет вариантов проигнорировать жалобу, и они уберут мое имя из списка. Я уже, считай, потерял кресло, поэтому не важно, куда в итоге приведет следствие. — Тогда у меня неутешительные новости, — достав свой телефон, протягивает его альфе мужчина. Чонгук смотрит на экран и кривит губы. — Совет уже все знает, — говорит Мигель. — Я же сказал, все продумано, расписано и реализовано с ювелирной точностью, — прикрывает веки Чонгук. — Теперь будет срочное собрание кланов в связи с возникшими обстоятельствами и будут рассматривать твой вопрос, — убирает телефон адвокат. — Рассматривать? — усмехается Чонгук. — Пока идет следствие, у меня нет ни одного шанса. Они либо заморозят процедуру, либо выберут другого кандидата. Будет второе, иначе бы Жозе и его пасынок так не выкладывались. Но знаешь, уже не важно, — поднимается на ноги альфа. — Я всегда был изгоем, им, значит, и останусь. Я и полез туда ради выгоды, но и без нее не обеднею, тем более, я люблю свободу и плюс мог бы подчинить их всех и без этого кресла. Ты реши вопрос с обвинением, я никого никогда не насиловал и такой низости не должно быть в моем деле. На этом все.

***

Чонгук выходит из участка на залитую солнцем улицу, спускается по ступеням, и только напряженная линии челюсти выдает, как тяжело ему дается эта показная выдержка. Он всегда знает, как отвечать на ущерб, как защищаться и наказывать обидчиков, но это впервые, когда мысли альфы настолько спутаны, что он даже спустя два часа не видит в голове список последующих действий. Внизу его уже ждут автомобили, охрана, заметив босса, сразу же выстраивается полукругом, создавая привычный коридор безопасности. Чонгук уже двигается к Роллсу, когда, заметив движении слева впереди, оборачивается и замирает. Жозе открывает заднюю дверь своего автомобиля для Юнги, а Чонгук срывается с места и, несмотря на попытки Лимы удержать его, сбрасывает его руку. — К нему нельзя без представителя закона… Лима, поняв, что его уже не слушают, только смотрит вслед мужчине и качает головой. Чонгук подходит к автомобилю, на Жозе он даже не смотрит, а так и буравит взглядом вжавшегося в дверцу Юнги. Сам омега глаз не поднимает, но Чонгук называет его имя, и приходится. Жозе рычит, что это недопустимо, грозится вызвать офицеров, но Чонгук его игнорирует. Он так и смотрит на Юнги, и в его взгляде нет равнодушия, холода или даже злости. В нем одно только отвращение, и Юнги его разделяет. Вряд ли Чонгук может настолько же сильно считать его омерзительным, как омега сам. Пальцы Юнги дрожат, он сжимает край дверцы, потому что уверен, что если отпустит, то распластается под ногами мужчины. Чонгуку ничего говорить не надо, и лучше пусть молчит, потому что Юнги с его взглядом не справляется, а услышав голос, по швам разойдется. Но Чонгук не жалеет, что и ожидаемо, ведь Юнги его не пожалел — он выбрал семью и подставил его. Хотя был ли у него вообще выбор? — Любишь пожестче, так бы и сказал, — Чонгук делает еще шаг ближе, так что между ними остается всего несколько сантиметров. Он голос не повышает, рук не распускает, а Юнги думает, что лучше бы кричал. Лучше бы ударил его, притом так сильно, чтобы весь свет перед глазами померк и не пришлось вынашивать в себе эту боль. — Ты вообще знаешь, что такое изнасилование? — в голосе мужчины скользит сталь. — Может, тебе показать? Чего уж обвинять меня ложно? Хоть будет за что. Юнги отшатывается, напуганным взглядом бегает по его лицу, а на него оттуда только темнота смотрит. — Это угроза! Он угрожает ему! Все это слышали? — кричит Жозе, а подбежавший к ним Лима пытается увести Чонгука, но тот не слушает. — Даже на обследование согласился, как же ты низко пал, что позволил им проверить, трахал ли я тебя, — с отвращением выплевывает слова альфа. — Да, трахал, но ты сам раздвинул ноги, еще и умолял повторить, мразь. Горло Юнги сжимается, слова застревают, и он опускает взгляд на свои руки, потому что если снова поднимет глаза, то Чонгук увидит не только его страх и отчаяние, но и вину, о которой он не может сказать ни слова. Альфа разворачивается, и быстрыми шагами идет к своему автомобилю, пока Жозе продолжает выкрикивать ему в спину угрозы.