Пожалею об этом позже

      Студия душила непривычно своей духотой и парящей агрессией из гримерки. Вика сидела на кожаном диване, чувствуя, как голые ноги прилипают к обивке, а шорты к бёдрам. Руки лежали на животе, пытаясь унять хаос внутри, который разрастался с каждым новым криком из-за деревянной двери. Скоро съёмка интервью, и ей меньше всего хотелось, чтобы королева капризности сорвала всё, а потом Вика получила приговор от Елены Сергеевны.       Четыре дня.       Целых четыре дня они не виделись лицом к лицу. Адель напросто ее избегала, Вика знала это точно, потому что специально вставала раньше, задерживалась на кухне, ждала. Но Шайбакова словно чувствовала: выходила из спальни только когда Вика закрывалась в ванной, или уходила до того, как та просыпалась. Вика ложилась спать в два часа ночи, надеясь застать ее, но Адель приходила в четыре, спала до восьми, а потом снова уходила, бросив перед этим быстрый взгляд на закрытую дверь Викиной комнаты. И тихо хлопала входной дверью, будто боялась разбудить.       Эта рутина давила на голову так, что Вика казалось сходит с ума. График полетел к чертям, анонсы переносились, поставщики звонили и орали в ухо, что она самый ужасный ассистент в мире, раз не может угомонить мелкую дрянь. Ей даже угрожали выговорами и увольнением, мол, желающих море по колено, и Вику ничего не держит.       Но она держалась. Каким-то чудом держалась, хотя каждую ночь лежала без сна, глядя в потолок, и перебирала в голове ту самую ночь.       Роковую. Ошибочную. Пугающую.       Она осела, как осадок в пробирке, и не хотела растворяться, оставляя некий налёт на стенках. Надо было это обговорить, но ни одна, ни другая не хотели даже заикнуться об этом. Им обеим снились обрывки той ночи, может, они даже думали об одном и том же и желали того же: бросить всё, кинуться друг на друга, лечь на тот самый диван. Но нельзя. Это явно не для них. Обе такие замкнутые, обе предпочтут умереть с этим секретом, чем признаться самой себе, что та ночь была самой лучшей, хоть и незаконченной.       Вчера вечером Вика не выдержала. Написала сообщение:       Завтра интервью в двенадцать. Если не приедешь, меня уволят. Адель, пожалуйста.       И это «пожалуйста» стоило ей больше, чем она готова была признать.       Адель не ответила. Но сегодня утром, когда Вика вышла из комнаты, ее кружка стояла на столе, такая чистая, перевёрнутая на сушилку. Как будто кто-то пил кофе и помыл за собой. Как будто кто-то был здесь, пока она спала.       И вот они в студии. И Адель в гримерке. И всё снова идёт по кругу.       Вика тяжело выдыхала каждый раз, когда в гримерке что-то громыхало и падало с треском, а после слышались крики и тихие всхлипы. Честно, вообще не хотелось туда лезть и получить тоже от раздражённой Шайбаковой, которая видимо встала не с той ноги.       Вот Вика видит, как из комнаты выбегает молодая девчушка-визажист, вся в слезах, без своих инструментов, прижимает к груди разбитую палетку. Она забегает за угол, скрываясь от глаз, и Вика слышит, как там начинают утешать, но голоса глухие, далёкие.       Она вообще не хотела успокаивать Адель. Это было бы бесполезно. Пустая трата времени, да и наверняка Вика бы тоже получила. Но была и другая причина, по которой она не хотела заходить в гримерку.       Они так и не поговорили.       Не о той ночи. Не о том, как Адель смотрела на нее в примерочной, поправляя платье. Не о том, как ее пальцы задержались на спине. Не о том, что между ними было что-то, что нельзя было просто так игнорировать. Но они игнорировали. Четыре дня. И, кажется, готовы были игнорировать вечно.       — Что происходит? — Раздался голос сбоку.       Вика подняла голову. Над ней стоял мужчина с густыми усами и бородой, в руках папка с документами. Его грузинские брови были нахмурены, усы двигались в такт с бородой, когда он говорил.       — Почему мой визажист в слезах?       — Могу только предположить, — сухо ответила Вика, отводя взгляд на плитку, а потом на грязные кроссовки мужчины. Поморщила нос.       — И вы ничего не собираетесь с этим поделать? — Мужчина развёл руками, чуть не выронив папку. — Что же вы за работник, раз не можете уследить за пылом человека? Это возмутительно!       Вика молчала в тряпку, хотя очень хотелось встать и уйти с этого проклятого места. Собрать вещи из дома и улететь в Питер, даже если придётся жить на улице, даже если не есть, даже если…       — Кто ваш менеджер? — Голос мужчины стал грозным, оборвав мысли Вики. — Я ему обязательно позвоню, скажу, что берут не тех людей на работу.       Казалось, он хотел добавить еще что-то, но из двери гримерки с быстротой выбежал стилист и захлопнул ее за собой. Он посмотрел озадаченно на двух людей у дивана.       — Тут есть ассистент Адель? — Спросил он, подходя ближе, и увидел, как Вика подняла руку. — Угомоните ее. Я хоть и понимаю, что она сейчас звезда, но с ней просто невозможно работать. Я ухожу.       Парень бросил пару «ласковых» словечек в адрес Вике и ушёл прочь. Мужчина с усами довольно хмыкнул и потопал за ним, оставляя Николаеву одну.       — Блять, — выдохнула она и поднялась с дивана.       Ноги были ватными, в горле пересохло. Она подошла к двери, замерла на секунду, прислушиваясь. Тишина. Или почти тишина, только тяжёлое дыхание, которое она узнала бы из тысячи.

***

      Вика толкнула дверь.       Внутри был хаос. Разбросанные кисточки, разломанная палетка теней, разбитый флакон тонального, с вытекшей жидкостью, которая медленно расползалась по полу. Стулья сдвинуты, вешалка с одеждой опрокинута, и Вика вспомнила, что слышала грохот минуту назад.       Адель стояла, оперевшись о туалетный столик, опустив голову. На ней был обычный серый лонгслив с закатанными рукавами на локтях и джинсы собственного бренда, которые безумно нравились Вике, ведь они сидели идеально, подчёркивали бёдра, делали ноги визуально длиннее. Волосы рассыпались по шее, закрывая лицо.       Она развернулась на звук шагов, и Вика увидела ее лицо. Спокойное. Абсолютно спокойное, как будто ничего не было. Как будто она только что не кидала вещи и не швырялась рабочими инструментами.       — Что тебе нужно? — Спросила Адель, подходя ближе. Запустила руку в кудрявые волосы, оттягивая их назад, но они всё равно упали на лицо.       Вика смотрела на нее и чувствовала, как внутри всё закипает. Усталость, злость, обида — всё смешалось в один горячий ком, который требовал выхода.       — Почему ты так себя ведёшь? — Спросила она, и голос ее дрогнул. — Почему ты так поступаешь с людьми?       Адель удивилась. Вика видела это, как приподнялись брови, как на секунду расслабились плечи. Она смотрела на Вику, на ее жалобный, полный усталости взгляд, и в карих глазах мелькнуло что-то. Не злость. Жалость? Или что-то другое, от чего Вика захотела провалиться сквозь землю.       — Ты пришла меня воспитывать? — Голос Адель был спокойным, слишком спокойным. — Серьёзно?       — Я пришла, потому что через час интервью, — Вика старалась говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. — Потому что ты выгнала визажиста, и стилист ушёл, и теперь я не знаю, как мне поступить. Потому что Елена Сергеевна убьёт меня, если ты не выйдешь.       — И тебя волнует только это? — Адель склонила голову, и в ее голосе появилась знакомая насмешка.       — Меня волнует, чтобы ты не испортила всё, что строила годами, из-за того, что… — Вика запнулась, не зная, как закончить.       — Из-за чего?       — Из-за того, что происходит у тебя в голове, — выдохнула Вика. — Я не знаю, что с тобой. Ты не спишь, не ешь, пропадаешь неизвестно где, а когда появляешься, то срываешься на всех. Это не похоже на тебя.       — Не похоже на меня? — Адель усмехнулась, и усмешка вышла кривой, злой. — Ты меня совсем не знаешь.       — Я знаю тебя достаточно, чтобы понимать, что ты делаешь больно себе и другим, — Вика сделала шаг вперёд, чувствуя, как колотится сердце. — Где ты была эти дни?       Адель замерла. Ее лицо окаменело, и в глазах вспыхнуло что-то опасное.       — Не твоё дело.       — Это моя обязанность, — Вика смотрела ей в глаза, не отводя взгляда, хотя это стоило огромных усилий. — Я твой ассистент. Я должна знать, где ты, чтобы планировать съёмки, чтобы отвечать на звонки, чтобы…       — Чтобы что? — Адель шагнула вперёд, сокращая расстояние. — Чтобы волноваться? Чтобы ждать меня?       Вика попятилась, натыкаясь спиной на что-то, а именно на манекен, который качнулся и чуть не упал. Она схватилась за него, удерживая равновесие, и в этот момент Адель сделала ещё шаг.       — Ты следишь за мной? — Спросила Адель, и в ее голосе была злость, но глаза… глаза были полны чем-то другим. Болью? Отчаянием?       — Я живу с тобой, — ответила Вика, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вижу, когда ты уходишь и когда возвращаешься. Я вижу, что ты…       — Что я?       — Что ты просто действуешь мне на нервы, — сказала Вика.       Адель смотрела на нее, и в карих глазах что-то кипело. Злость, боль, что-то еще, чему Вика боялась дать имя. Она сделала шаг вперёд, и Вика снова отступила, но теперь за спиной был только диван.       — Ты думаешь, что знаешь меня? — Голос Адель стал тихим, почти шёпотом, но в нём было столько яда, что Вика почувствовала, как по коже бегут мурашки. — Ты думаешь, что имеешь право спрашивать, где я была?       — Это моя работа.       — Работа, — Адель усмехнулась, и в усмешке было что-то горькое, надломленное. — Ты только о работе и говоришь. Тебя всегда волнует только работа.       — А что я должна говорить? — Вика почувствовала, как в груди поднимается злость. — Ты пропадаешь на четыре дня, не отвечаешь на сообщения, срываешь съёмки, а я должна спрашивать о твоих чувствах?       — А ты не хочешь узнать о моих чувствах? — Адель шагнула еще ближе, и теперь между ними не было ничего. Вика чувствовала ее дыхание, слышала ее сердце или это ее собственное колотилось так громко? — Тебе правда всё равно?       Вика смотрела на нее, и внутри всё дрожало. От злости, от усталости, от этого безумного, невозможного разговора, который она не хотела вести здесь, сейчас, в этой комнате, полной хаоса.       — Мне не всё равно, — сказала она, и голос ее сорвался. — Но я не знаю, что ты хочешь услышать. Я не знаю, что тебе нужно от меня.       — Мне нужно, чтобы ты перестала врать, — Адель сжала челюсть, и Вика увидела, как на скулах заходили желваки. — Мне нужно, чтобы ты сказала правду.       — Какую правду?       — Что ты чувствуешь ко мне.       Слова повисли в воздухе. Вика смотрела в карие глаза, которые горели каким-то безумным огнём, и не могла вымолвить ни слова. Внутри всё кричало, всё требовало ответа, но язык не поворачивался.       — Я… — начала она, но Адель не дала договорить.       — Где я была? — Перебила она, и в голосе появилась знакомая резкость. — Ты хочешь знать? Я была в барах. Я пила, лишь бы не видеть твоего лица.       Вика смотрела на нее, и мир сузился до этой маленькой комнаты, до этой девушки, которая стояла перед ней, смотря на Вику со злобой и несправедливостью. Внутри всё кипело: злость, ревность, боль, всё смешалось в один горячий, пульсирующий комок.       — Ты… — начала она, но слова застряли в горле.       Адель смотрела на нее, и в глазах было что-то отчаянное, почти безумное. Она шагнула вперёд, и Вика отступила, натыкаясь вплотную на диван. Адель толкнула ее, и Вика упала на спину, не успев даже вскрикнуть.       В следующую секунду Адель уже была сверху.       Она нависала над Викой, уперевшись коленом в диван между ее ног, руки впились в подушки по обе стороны от ее головы. Вика смотрела в карие глаза, расширенные, полные какого-то тёмного, пугающего огня, и чувствовала, как колотится сердце.       — Адель, — выдохнула она, и голос ее был чужим, хриплым.       Адель не отвечала. Она смотрела на нее сверху вниз, и в ее лице не было ничего от той прежней Адель, которая была. Только что-то животное, отчаянное, сломанное.       Вика чувствовала, как дрожит ее тело. Как тяжело она дышит. Как ее пальцы впиваются в диван, будто она пытается удержаться, не сорваться.       — Ты хочешь? — Спросила Адель, и голос ее был тихим, хриплым, интимным.       Вика смотрела в ее глаза, чувствуя, как всё тело напряжено, как сердце колотится где-то в горле. Она должна была бояться. Должна была оттолкнуть, закричать, вырваться.       Но она не боялась. Она смотрела на Адель, на ее бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на потрескавшиеся губы, и видела только одно: боль. Такую огромную, что она не помещалась в этой маленькой комнате.       Вика молчала в каком то отчаяние, ведь сама не могла ответить на этот вопрос. Ведь разум говорил, ты не хочешь, надо толкнуть эту нахалку, а сердце отвечала противоположное. И кому верить?       Адель замерла. В ее глазах что-то дрогнуло, может, удивление, может, что-то ещё, чему Вика боялась поддаться.       — Скажи,— попросила она, и голос ее был чужим, срывающимся.       Но Вика не могла сказать. Как будто на рот был наклеен скотч, губы сомкнулись и не открывались, а голос кто то отнял. Она не хотела верить своему сердцу. Ведь вся это правда была самой страшной правдой, которую она когда-либо пыталась признать.       Адель смотрела на нее, и в ее лице что-то менялось. Злость уходила, оставляя что-то другое. Что-то, от чего у Вики сжималось сердце.       Она наклонилась ниже. Медленно, так медленно, что каждая секунда растягивалась в вечность. Вика чувствовала ее дыхание на своих губах, видела каждую ресницу, каждую трещинку на губах. Чувствовала, как дрожит Адель всем телом, как в лихорадке.       Она замерла в миллиметре.       Не поцеловала. Не коснулась. Просто замерла, глядя в глаза Вики, и дышала тем же воздухом.       — Скажи мне остановится, — прошептала Адель, и в ее голосе было столько боли, что у Вики защипало в глазах. — Иначе я сорвусь. Скажи, что ты не хочешь, скажи мне остановится и я остановлюсь.       — Адель, — прошептала Вика.       — Прошу.       — Я…       — Скажи это.       Адель смотрела на нее, и в янтарных глазах стояли слёзы. Те, которые она прятала годами. Прятала от Шайбаковой.       — Почему ты не останавливаешь? — Спросила она, и голос ее дрожал. — Почему ты всё еще здесь?       Вика смотрела на нее, на подростка, которая нависала сверху, дрожа, сломанная, потерянная. На девушку, которая четыре дня пыталась ее забыть и не смогла. На девушку, которая сейчас смотрела на нее так, будто Вика была единственным, что у нее осталось. На Адель, которая одной рукой приподняла футболку Вики, залезая медленно пальцами, ожидая стоп-слово.       — Я не могу, — Вика подняла руку, коснулась ее щеки. Пальцы скользнули по гладкой коже, и Адель вздрогнула, но не отстранилась.        Адель закрыла глаза, и Вика почувствовала, как ее пальцы расслабились, как напряжение уходит из тела. Она всё еще нависала сверху, всё ещё была так близко, что можно было разглядеть каждую мелочь. Но в ней что-то сломалось. Или, может, наоборот, начало собираться заново. Она убрала руку с живота, поставив обратно на диван, отворачиваясь от лица Вики.       — Что я делаю… — прошептала Адель, не открывая глаз.       Адель открыла глаза. В них всё еще была боль, но появилось что-то еще. Тихая, робкая надежда.       Адель посмотрела на нее долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, отстранилась. Села на край дивана, положила голову на руки. Вся ее поза была сломанной, уставшей, и Вика вдруг поняла, как же сильно Адель, наверное, устала. От себя. От этой игры. От того, что приходилось быть сильной, когда внутри всё разваливалось.       Вика села рядом. Не близко, но и не далеко. Просто рядом.       — Адель, — сказала она, пытаясь адекватно сформировать мысль, которая казалось превращалась в кашу только сильнее и сильнее.       — Замолчи.       Тишина в гримерке была неестественной, вязкой, как разлитый тональный крем, который медленно впитывался в ворс ковра. Вика сидела на краю дивана, чувствуя, как спина онемела от напряжения. Каждую секунду ей казалось, что Адель сейчас вскочит, опрокинет столик или выбежит вон, хлопнув дверью так, что посыплется штукатурка. Но Адель не двигалась. Она сидела, согнувшись, словно под тяжестью невидимого груза, и ее пальцы были вплетены в спутанные кудри.       Вика смотрела на изгиб ее шеи, на то, как вздымаются и опадают плечи, и внутри нее всё кипело от противоречий. Разум, наконец-то включившийся после того, как Адель отстранилась, кричал:        Это был шанс. Нужно было сказать да.       Но нужно было оттолкнуть ее сразу, как только она вошла в мою жизнь.       Но сердце, всё еще колотившееся где-то в горле, помнило жар ее дыхания на своих губах, тяжесть ее тела сверху и то, как она дрожала, ожидая приговора.       — Ты так не ответила на мой вопрос, — голос Адель прозвучал глухо, не поднимая головы.       Вика вздрогнула. Она думала, что этот разговор уже сошёл на нет, растворился в воздухе вместе с напряжением.       — На какой? — Тихо спросила Вика, хотя прекрасно знала, на какой. Но спросила, чтоб просто уточнить.       Адель подняла голову. Глаза у нее были пустыми, темными. Лишь один вопрос мгновенно возник в голове у Вики.       Она вообще плачет?       Адель Шайбакова, как знала Вика, вообще никогда не плакала. Или, по крайней мере, никогда не позволяла этому случиться на людях. Сейчас же ее лицо было открытым, беззащитным, и это пугало Вику больше, чем крики и разбитая косметика.       — Ты хочешь этого? — Медленно повторила Адель, чеканя каждое слово.        Вика открыла рот, чтобы сказать что-то привычное, что-то, что спрячет ее за ширмой профессиональной необходимости.        Мы не должны.       Это всё неправильно.       Ты просто несешь бред.       Но слова застряли в горле. Она смотрела на Адель и видела не капризную звезду, не королеву драмы, а девушку, которая четыре дня просидела в барах, пытаясь заглушить что-то, что росло между ними. Девушку, которая мыла ее кружку, пока Вика спала, потому что не могла вынести еще одного утра, смотря на пустую кухню.       — Я… — начала Вика и запнулась.       Голос не слушался. Она переплела пальцы на коленях, сжимая их так сильно, что побелели костяшки.        — Я не могу ответить.       Адель, казалось, перестала дышать. В карих глазах мелькнула тень, и Вика поняла, что ее слова можно было истолковать не так, как она хотела.       — Не потому что не хочу, — быстро добавила Вика, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Я просто боюсь. Боюсь, что я буду не той, кого ты хочешь. Что та ночь была ошибкой, в которой мы поддались слабости. Чтобы каждая закрыла свой гештальт.       Адель слушала, не перебивая.        Напряжение в ее плечах не спадало, но в глазах, в их глубине, зажглось что-то живое, что-то, что Вика редко там видела.        Понимание.       — Ты поэтому молчала четыре дня? — Спросила Адель, и ее голос уже не был колючим, в нём появилась усталая, но искренняя нотка. — Потому что боялась?       — Я также боялась, что той ночи не было, — выдохнула Вика то, что держала в себе все эти дни. Слова полились, как вода из прорванной плотины. — Я боялась, что мне всё показалось. Что ты была пьяна, или уставшая, или просто… Я лежала и думала, может, для тебя это ничего не значило? Может, для тебя это был просто способ… выпустить пар? А я сидела и сходила с ума… — она осеклась, поняв, что говорит слишком много. — Я просто устала хранить все в себе.       — А если бы я сказала нет? — Тихо спросила Адель, и ее взгляд был прикован к лицу Вики, изучая каждую эмоцию.       Вика горько усмехнулась, проводя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость.       — Тогда я бы, наверное, собрала вещи и уехала. Потому что оставаться рядом с тобой и делать вид, что я ничего не чувствую, было бы пыткой.       Слова повисли в воздухе. Адель медленно выпрямилась, разворачиваясь к Вике всем телом. Она смотрела на нее так, будто видела впервые. Как тогда в забегаловке.        — Я помню, — сказала Адель, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она выталкивала их из самой глубины. — Я была пьяна, но я не была уставшей. Только в конце. Я просто… не могла больше притворяться. Не могла притворяться, что не замечаю свои…        Адель замолчала.       Вика сглотнула. В горле пересохло. Она хотела сказать что-то, но Адель продолжила, и в ее голосе появилась та самая уязвимость, которую она так тщательно прятала за криками и истериками.       — Эти четыре дня… я пыталась тебя забыть. Думала, если не буду видеть тебя, если напьюсь до чёртиков в каком-то баре, всё пройдёт. Станет легче, — ее голос дрогнул, и она на секунду прикрыла глаза. — А потом я пришла домой, увидела спящую тебя и поняла, что мне… что мне не стало легче. Стало только хуже. Потому что я скучала.       Вика невольно подняла взгляд на Адель и встретилась с ней глазами. В них больше не было злости. Только усталость, страх и то самое, что она боялась произнести даже в мыслях.       Адель медленно, очень медленно, протянула руку и коснулась пальцами запястья Вики. Это было лёгкое, почти невесомое касание, от которого по коже побежали мурашки. Вика замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент.       — Я позвоню Елене Сергеевне, — сказала Адель, и в ее голосе вдруг проступила та самая деловая хватка, которая делала ее такой успешной. — Скажу, что перенесу интервью. У меня разболелась голова, или я порвала связки, или… неважно. Придумаю что-нибудь.       — Адель, нет, — попыталась возразить Вика, но Адель сжала ее запястье чуть сильнее, не давая встать.       — Да, — твёрдо ответила та. — Посмотри на эту комнату. Я в таком состоянии не могу давать интервью. Я разнесу их студию к чертям собачьим, и тогда точно будут проблемы. А так… мы выиграем время.       — Время для чего? — Голос Вики сорвался на шёпот.       Адель посмотрела на нее долгим взглядом. Потом медленно поднесла руку Вики к своим губам и коснулась губами костяшек. Вика чувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в ушах.       — Для того, чтобы наконец поговорить, — сказала Адель, не отпуская ее руки. — По-настоящему. Понять, что между нами.       Вика смотрела на нее, и внутри нее что-то отпускало. Та тяжесть, которая давила четыре дня, та хаос, который разрастался с каждым криком из-за двери, начали медленно таять. Она всё еще боялась. Боялась, что это иллюзия, что завтра Адель снова наденет маску, что всё пойдёт по кругу. Но сейчас, в этой комнате, полной хаоса, сидела ее Адель. Уставшая, сломанная, но такая настоящая.       — Хорошо, — выдохнула Вика, чувствуя, как ее пальцы медленно сжимают руку Адель в ответ. — Поговорим.       Адель выдохнула с таким облегчением, словно всё это время не дышала. Она опустила голову, коснувшись лбом их сплетённых рук, и Вика почувствовала, как ее плечи наконец-то расслабились.       — Только, — добавила Вика, и в ее голосе проступила тень прежней деловитости, которая, казалось, была единственным, что удерживало ее на плаву в этом безумие. — Ты сама звонишь Елене Сергеевне. И ты сама объясняешь, почему мы переносим съёмку. Я не хочу снова выслушивать, что я самый ужасный ассистент.        Адель подняла голову, и на ее лице, впервые за эти дни, появилось что-то, похожее на улыбку. Кривую, усталую, но настоящую.       — Договорились, — сказала она.       Вика смотрела на нее, и в голове всё ещё было сумбурно, всё ещё страшно, всё ещё непонятно, что будет дальше. Но когда Адель поднялась с дивана и, не отпуская ее руки, потянула за собой, Вика не сопротивлялась.          Вика знала одно: назад дороги уже не было. Четыре дня молчания, четыре дня попыток забыть друг друга закончились. И теперь им предстояло узнать, что будет, когда запретное перестанет быть запретным.       Она не знала, готова ли к ответу. Но больше не хотела убегать от вопроса.       Они обе знали, что этот разговор изменит всё.