Пожалею об этом позже

      Вика проснулась с мыслью, что вчерашнего дня не было.       Это была не мысль, а даже отчаянное, липкое, животное желание стереть всё, что случилось. Оно вцепилось в нее с первой секунды, как только она открыла глаза, еще не понимая, где находится, почему сердце колотится так, будто она бежала марафон, и почему внутри эта тянущая, пульсирующая пустота, которую нечем заполнить. Всё, что было вчера — это огромная ошибка, которую Вика, вероятнее всего, никогда не забудет из-за бури непонятых и непринятых чувств.       Солнце уже било в окна, комната была залита желтоватым, каким-то слишком честным светом, который не оставлял места иллюзиям. Адель не было рядом. Вика лежала, глядя в потолок, и перебирала в голове сценарии, как загипнотизированная.       Мозг почему-то вспышками давал те моменты. Взгляд голодных карих глаз, приоткрытые губы во вздохе, кудрявые волосы, обнажённая маленькая грудь, которая в голове Вики теперь застрянет надолго. То, как пальцы легко ее сжимали, как соски твердели, как язык скользил по телу, как Адель стонала под ней, как умоляла. Вообще не похоже на нее было. А что было бы, если бы они продолжили? Что, если бы Вика сняла штаны вместе с бельём, увидела влагу и то, как Вика проводила бы языком по самому сокровенному месту Шайбаковой, доводя ее до пика.       Или же…       Сделать вид, что ничего не случилось. Да. Самый простой. Самый безопасный. Адель наверняка ничего не помнит, ведь она была пьяна, едва стояла на ногах, уснула за секунду, так и не сняв джинсы. Алкоголь стирает память, это факт. Вика читала об этом. И если Адель не помнит, то и Вике незачем напоминать. Незачем вообще никогда к этому возвращаться.       Спрятать глубоко, закопать, забыть.       Она села на кровати, чувствуя, как тяжело вставать, как каждая мышца сопротивляется движению, будто тело стало чужим, налитым усталостью.       Стыд — вот что это было. Не раскаяние, не сожаление о том, что произошло. Именно стыд. Липкий, горячий, разливающийся от макушки до пяток. Стыд от того, как легко она сдалась. Как сама потянулась, как только Адель сказала «поцелуй меня». Как сама расстегнула рубашку, как целовала, как касалась, как хотела продолжения, так отчаянно, жадно, теряя голову. И как заснула Адель прямо под ней, на диване, с мокрыми ресницами и припухшими губами, оставив Вику одну. С разбитым сердцем, с пульсирующим между ног нерастраченным желанием, которое теперь, при каждом воспоминании, отзывалось тяжелым, почти болезненным узлом где-то глубоко внутри.       Она запретила себе думать об этом. Заставила себя встать. Заставила ноги двигаться. Заставила руки делать то, что положено: умыться, почистить зубы, расчесать волосы. Рутина, бездумные движения, которые не требуют участия мозга. Потому что если она позволит себе думать то, она рассыплется.       Но перед глазами всё равно стояли карие глаза Адель, смотрящие в упор. Ее губы, припухшие от поцелуев, чуть приоткрытые, влажные. Ее голос хриплый, умоляющий, чужой и одновременно самый родной: «поцелуй меня». Или это Вике показалось? Или это тоже алкоголь говорил? Может, Адель вообще не понимала, кого целует? Может, она видела перед собой Сашу? Или кого-то еще?       Эта мысль ударила под дых так, что Вика просто хотела провалиться под землю. Рука дрогнула, не могла пошевелиться.       А если она думала, что я Саша?       Вика зажмурилась, прогоняя эту мысль. Не думать. Не думать. Не думать. Хватит. Хватит зацикливаться на этом. Она здесь из-за денег. Это работа. Просто работа.       Она почти поверила.

***

      Адель нашлась на кухне.       Вика вышла из спальни уже одетая: чёрные шорты, простая белая футболка, волосы собраны в низкий хвост, лицо нейтральное, насколько это вообще возможно. Она замерла в дверях, и внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил грудную клетку.       Адель сидела за столом, перед ней стоял контейнер с гречкой и курицей, стандартный ее спортсменский завтрак, который Вика видела уже сотню раз. Волосы мокрые после душа, свободная серая футболка с вырезом, открывающим ключицы, лицо без макияжа, спокойное, расслабленное. Как будто ничего не произошло. Как будто она не целовала Вику вчера. Как будто не шептала ее имя, не царапала спину, не умоляла о…       Вика оборвала мысль, не давая ей закончиться.       — Доброе утро, — Адель подняла голову, и на губах появилась та самая лёгкая улыбка, которую Вика уже выучила наизусть. Не та, что для камер, не та, что для партнёров по бизнесу. А та, домашняя, чуть ленивая, тёплая. — Ты чего такая хмурая? Не выспалась?       Вика застыла на секунду, слишком долгую, чтобы это было незаметно. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, отдаваясь в висках. Она смотрела на Адель и пыталась понять: она издевается? Играет? Или правда не помнит? Или делает вид, что не помнит, потому что ей стыдно?       — Всё нормально, — голос прозвучал ровно, чуть хрипло, и Вика ненавидела себя за эту хрипоту. Она прочистила горло, прошла к плите, делая вид, что занята кофе. — Соседи ночью шумели, плохо спала.       Вранье.       Глупое, прозрачное вранье. Но Адель только хмыкнула, ничего не сказала, и Вика почувствовала одновременно облегчение и разочарование. Она стояла спиной, слыша, как Адель жуёт, как тихо звякает вилка о пластик, как собака возится под столом в поисках крошек. Обычное утро. До боли уже родное.       Никаких намёков. Никаких неловких пауз. Никаких пристальных взглядов. Как будто вчерашняя ночь была сном, который приснился только Вике.       И это было одновременно облегчением и ударом.       Она не помнит.       Вика поняла это окончательно, когда Адель спросила, который час, и разозлилась, что опаздывает на тренировку. Так обыденно, так спокойно. И внутри что-то кольнуло. Больно. Глупо, но больно. Потому что для Адель тот вечер был просто пьяным бредом, закончившимся сном. А для Вики всем. Тем, о чём она думала последние несколько недель. Тем, чего она боялась. Тем, что случилось и тут же исчезло, не оставив даже следа в памяти того, кому это было адресовано.       — У меня сегодня съёмка в шесть, — сказала Адель, отодвигая пустой контейнер. Голос был деловой, собранный. — Ты приедешь?       Скорее утверждение, чем вопрос. Вика кивнула, не оборачиваясь. Руки сново делали кофе, насыпали, заливали, ставили чашку.       Автоматически. Бездумно.       — Да, конечно.       — Тогда я на тренировку, — Адель поднялась, и Вика услышала, как скрипнул стул. Краем глаза увидела, как та потягивается, и футболка задирается, открывая полоску живота, такой напряжённого, с едва заметными мышцами, с дорожкой блеска, уходящей ниже пояса спортивок. Вика посмотрела и тут же отвела взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как внутри снова пульсирует этот проклятый узел.        — Вечером увидимся.       — Угу, — выдавила Вика, не в силах выговорить больше ни звука.       Шаги удалились. Хлопнула входная дверь. Тишина накрыла квартиру, тяжёлая, ватная, почти осязаемая. Вика осталась одна в кухне, прижимая к груди кружку с уже остывшим кофе, и чувствовала, как внутри всё сжимается от этого утреннего спектакля.       Вика закрыла глаза. Благо, Адель не напомнила. Надо было радоваться. Надо было выдохнуть. Вместо этого она стояла и думала о том, как Адель целовала ее шею. Как ее пальцы скользили по спине, оставляя огненные дорожки. Как она просила и не приказывала, как обычно, а именно просила и говорила такие слова, от которых у Вики до сих пор кружилась голова.       Может, это была не ложь. Может, алкоголь просто развязал ей язык. Может, в тот момент она действительно что-то чувствовала. Но какая разница, если утром она ничего не помнит? Какая разница, если сейчас Адель на тренировке, недавно ела курицу с гречкой и даже не подозревает, что для Вики вчерашняя ночь стала чем-то, что перевернуло всё с ног на голову?       Вика сделала глоток кофе. Он был горьким, холодным, противным. Она поставила кружку, обожглась не языком, а собственными мыслями. Стыд и облегчение смешались в какой-то тягучий, болезненный коктейль, от которого хотелось то ли плакать, то ли кричать, то ли разбить эту чёртову кружку об стену.       Вместо этого она пошла мыть посуду. Потому что нужно было чем-то занять руки. Потому что если она остановится, то начнёт думать. А думать она запретила себе категорически.

***

      День тянулся бесконечно.       Вика занималась бытовыми делами: убралась в спальне, заправила постель, хотя обычно оставляла ее до вечера. Выгуляла собаку, долго, на час дольше обычного, бродила по двору, глядя в одну точку. Проверила почту, ответила на несколько сообщений от заказчиков, параллельно она всё брала небольшие проекты по дизайну, чтоб передать Адель.       Но мысли возвращались к одному и тому же.       Она прокручивала в голове каждую секунду той ночи. Как Адель стояла в дверях кухни, опираясь плечом о косяк, пьяная, растрёпанная, с каким-то безумным огнём в карих глазах. Как Вика схватила ее за ворот рубашки, притянула к себе. Как целовала первый раз в жизни по-настоящему, не в фантазиях, не в снах, не в тихих мечтах перед сном, а наяву. И как мир перестал существовать, как всё, что было до этого: работа, дистанция, страх, правила. Всё сгорело за секунду, потому что губы Адель оказались именно такими, как она представляла: мягкими, жадными, дрожащими.       Воспоминания отдавались тяжелым, почти болезненным узлом внизу живота. Вика замирала посреди комнаты, зажмуривалась, прогоняла их, но они возвращались навязчиво, детально, безжалостно. Руки Адель на ее спине. Ее дыхание у шеи. Ее голос, когда она хрипло выдыхала и всхлипывала. И как потом Вика целовала ее грудь, чувствуя, как Адель выгибается под ней, как ее пальцы впиваются в плечи, как она стонет тихо, почти беззвучно, но этот стон до сих пор звенит в ушах.       Хватит.       Вика заставляла себя вернуться к делам. Руки дрожали. Она злилась на себя за эту слабость, за то, что не может контролировать собственное тело, собственные мысли, собственное желание. Оно было везде. В каждом воспоминании, в каждом прикосновении воздуха к коже, в каждом звуке, похожем на голос Адель.       Ты работаешь. Не валяй дурака.       Помогало ненадолго. Ровно настолько, чтобы дойти до следующей комнаты и снова замереть, потому что какая-то деталь, этот запах, свет, положение вещей возвращало ее обратно.       К четырём она начала собираться. Долго стояла перед шкафом, перебирая варианты, хотя обычно одевалась за пять минут. Выбрала чёрные брюки и светлую футболку, накинув пиджак, строго, нейтрально, никаких попыток выглядеть особенно. В зеркале на неё смотрела чужая девушка, бледная, с каким-то слишком напряжённым взглядом, с тенями под глазами, которых не скрыл никакой консилер. Вика выдавила улыбку, получилось жалко. Она отвернулась.       Перед выходом задержалась в коридоре, глядя на диван. Тот самый. Плед до сих пор лежал скомканный на спинке, подушка съехала на пол, и Вика смотрела на этот бардак и не могла заставить себя прикоснуться. Словно если она уберёт, то случившееся станет окончательно прошлым. А если оставит, может, оно ещё вернётся? Может, Адель увидит и вспомнит? Может, поймёт?       Она развернулась и вышла, оставив всё как есть.

***

      Студия встретила ее привычным запахом ткани, дерева и какого-то сладковатого парфюма, который Адель использовала для одежды, Вика так и не выучила название, но он въелся в память. Просторное помещение с высокими потолками и панорамными окнами уже гудело: осветители настраивали свет, фотограф раскладывал оборудование, несколько человек из команды Адель суетились с вешалками, переговариваясь на бегу.       Вика сразу заметила ее.       Адель стояла у зеркала в гримерке: небольшой комнате в углу студии, отгороженной стеклянной перегородкой, которая сейчас была открыта. На ней был только базовый комплект: чёрная футболка и широкие джинсы, волосы ещё влажные после душа в спортзале, лицо без макияжа, сосредоточенное, чуть хмурое. Она что-то говорила стилисту, жестикулировала, показывала на вешалку с одеждой, и каждое ее движение было резким, отточенным, уверенным.       Вика задержалась на входе, наблюдая. Адель была в своей стихии, собранная, командная, нетерпимая к чужой медлительности. Ни следа от вчерашней пьяной, растрёпанной девочки, которая шептала «я с ума схожу». Сейчас она была Шайбакова — дизайнер своего бренда, знаменитая модель. И это помогало Вике взять себя в руки. На секунду показалось, что всё будет нормально. Что она справится. Что сможет делать вид так же хорошо, как Адель.       Она вошла в студию, кивнула знакомым, прошла к основному стенду с вещами, стараясь не смотреть в сторону гримерки. Но Адель заметила ее сразу.       — Вика, иди сюда, — голос был громким, деловым, без тени вчерашней хрипоты. — Поможешь с финальной примеркой. Модель задерживается, а я хочу посмотреть, как сидит последний образ.       Вика подошла к гримерке, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее. Она чувствовала, как напрягаются плечи, как непроизвольно сжимаются пальцы. Первый раз за день они будут рядом. В замкнутом пространстве. С глазу на глаз.       — Что нужно? — Спросила она, и голос прозвучал почти нормально. Почти.       — Вон то платье, — Адель кивнула на вешалку, где висело длинное струящееся платье цвета слоновой кости. Сложный крой, открытая спина, разрез до бедра. — Надень на манекен, я поправлю драпировку. Модель должна была приехать к пяти, но у нее что-то с транспортом. Я хочу хотя бы посмотреть, как лежит ткань.       Вика сняла платье с вешалки, аккуратно, как учила Адель в первые дни держать за плечи, не мять, не касаться руками лицевой стороны, потому что потные пальцы оставляют следы на светлой ткани. Надела на манекен, поправила бретели, отступила на шаг, оценивая.       — Так?       Адель подошла, встала рядом слишком близко. Вика чувствовала запах ее шампуня, лавандовый, свежий, с какой-то едва уловимой сладостью. Руки Адель потянулись к ткани, поправляя драпировку на талии, и Вика смотрела на ее пальцы, такие длинные, с короткими ногтями, с тонкими серебряными колечками на указательном и безымянном. Те самые пальцы, которые вчера скользили по ее спине.       — Слишком свободно в груди, — пробормотала Адель, прикалывая булавку. — И здесь, на спине… Вика, подержи, я заколю.       Николаева шагнула ближе, придерживая ткань на спине манекена. Адель наклонилась, втыкая булавки, и ее пальцы скользнули по руке Вики случайно или нет, непонятно. Но Вика вздрогнула так, будто ее ударило током. Отдернула руку, сделала шаг назад, слишком резко, слишком быстро.       — Извини, — сказала она, и голос прозвучал выше, чем обычно.       Адель подняла голову, посмотрела на нее. Карие глаза были спокойными, изучающими, и в них не было ничего, кроме профессионального интереса. Или Вике казалось? Она уже не понимала. Она вообще перестала понимать, где реальность, а где ее разыгравшееся воображение.       — Ты сегодня какая-то дерганая, — заметила Адель, возвращаясь к манекену. — Нервничаешь из-за чего-то?       — Просто устала, — ответила Вика стандартную фразу, которую сама Адель использовала тысячу раз. И впервые поняла, насколько это удобное прикрытие.       — М-м-м, — протянула Адель, не оборачиваясь.       Повисла пауза. Вика стояла, не зная, куда деть руки, куда смотреть. Смотрела, как Адель работает: как ее пальцы уверенно закалывают ткань, как она слегка хмурится, оценивая результат, как кончик языка появляется между губ в моменты особой концентрации. Каждое ее движение было отточенным, профессиональным, и одновременно таким знакомым, таким родным, что у Вики перехватывало дыхание.       Она вдруг подумала, что вчера эти же руки лежали на ее спине, скользили по голой коже, сжимали ее талию, притягивали ближе. Что эти же пальцы сняли футболку, неумело, потому что Адель была пьяна, но от этого ещё более остро. Что эти же губы, сейчас сжатые в сосредоточенной линии, целовали ее, спускались ниже, заставляя Вику тяжело выдыхать, сводя брови к переносице.       Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, как внутри снова разливается этот проклятый жар, и отвернулась, делая вид, что поправляет что-то на соседней вешалке. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулак, заставляя успокоиться.       — Вика, — голос Адель заставил ее замереть.       — Что?       — Ты можешь помочь с примеркой? Я хочу посмотреть, как платье сидит на живом теле. У вас похожие параметры.       Вика обернулась. Адель смотрела на нее выжидающе, в руках держала платье то самое, цвета слоновой кости. Лицо ее было совершенно серьёзным, деловым, но Вика знала уже достаточно, чтобы заметить: уголок губ чуть напряжён, взгляд чуть слишком пристальный, и дыхание, она вдруг осознала, что смотрит на грудь Адель, на то, как часто она вздымается, дыхание было чуть глубже обычного.       — Ты хочешь, чтобы я надела платье? — Уточнила Вика, надеясь, что голос ее не дрожит. Надеясь, что Адель не слышит, как колотится ее сердце.       — Да. Ничего сложного.       Вика хотела отказаться. Хотела сказать, что это не ее работа, что пусть подождут модель, что она неудобно себя чувствует, что она не модель, в конце концов. Но Адель уже протягивала платье, и отказаться значило привлечь внимание. Значило показать, что что-то не так. А Вика не могла этого допустить. Не могла позволить Адель заподозрить, что вчерашняя ночь что-то значила. Для нее. Для Вики.       — Хорошо, — сказала она, закатив глаза и взяла платье. Пальцы встретились с пальцами Адель на секунду, и Вика снова вздрогнула, но на этот раз сумела не отдёрнуть руку.

***

      Гримерка была маленькой. Диванчик, зеркало во всю стену, столик с косметикой, вешалка с запасными вещами. Вика задернула шторку, которая служила ширмой, и осталась одна. Сначала она просто стояла, прижимая платье к груди, и пыталась унять дрожь в руках. Потом начала раздеваться.       Сняла пиджак с футболкой, аккуратно повесила на вешалку. Сняла брюки, сложила на диванчик. Осталась в белье простом, чёрном, никак не предназначенном для того, чтобы его кто-то видел. Посмотрела на себя в зеркало: бледная кожа, напряжённые плечи, слишком блестящие глаза. Она выглядела так, будто сейчас выйдет на сцену, а не в примерочную.       Платье было красивым. Тяжелая струящаяся ткань, сложный крой, открытая спина, разрез, начинающийся от бедра. Она надела его, чувствуя, как прохладный шёлк скользит по телу, как ткань облегает бёдра, как разрез открывает ногу почти до середины бедра. Застегнула застёжку на спине, ну насколько смогла дотянуться, но верхние две пуговицы остались открытыми.       Она посмотрела на себя в зеркало и замерла.       Платье было роскошным. Оно делало ее… другой. Той, кем она не была. Той, кто носит такие вещи не по работе, а по жизни. Той, кто выходит в свет, кто приковывает взгляды, кто не прячется в углу с кофе, а стоит в центре комнаты и улыбается фотографам. Вика провела рукой по ткани, поправила бретель, вздохнула. В зеркале на нее смотрела чужая Вика: красивая, уверенная, с горящими глазами и чуть приоткрытыми губами.       И в этом отражение, она увидела другую блондинку с голубыми глазами. От этой мысли стало очень мерзко и противно.       — Выходи, — раздалось снаружи.       Голос Адель был ровным, но Вика услышала в нём что-то ещё. Нетерпение? Ожидание? Или ей просто казалось?       Она одёрнула платье, поправила волосы, выдохнула. Отодвинула шторку и вышла.       Адель стояла в трёх шагах, прислонившись к столу. Когда Вика появилась, ее взгляд изменился. Не картинно, не театрально, просто на секунду задержался там, где не должен был. Скользнул по вырезу, по талии, по разрезу, по открытой спине. И тут же вернулся к лицу. Но Вика успела заметить. Успела увидеть, как потемнели карие глаза, как дрогнули губы, как сжались пальцы на краю стола.       — Повернись, — сказала Адель, и голос ее сел. Стал ниже, глубже, будто она только что проснулась.       Вика повернулась. Чувствовала на спине взгляд, как прикосновение. Кожа горела там, где открытый крой оставлял её беззащитной, от лопаток до поясницы, где заканчивалась ткань и начиналось бельё, чёрное, простое, такое неуместное под этим роскошным платьем. Она слышала, как Адель сделала шаг, потом еще один. Почти вплотную. Запах ее шампуня, накрыл с головой.       — Драпировка на спине сбивается, — сказала Адель, и ее голос прозвучал совсем рядом, у самого уха, у шеи, у того места, где бьётся пульс. — Сейчас поправлю.       Пальцы коснулись спины. Легко, почти невесомо, кончиками, там, где начиналась открытая зона. Вику пронзило насквозь. Она замерла, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь, что Адель почувствует, как ее тело отзывается на каждое прикосновение. Пальцы скользили по голой коже, поправляя ткань, прикалывая невидимые булавки, и каждое движение отзывалось где-то глубоко внутри, тем самым тяжёлым узлом, который не отпускал весь день, который сейчас пульсировал в такт сердцу.       — Ты дрожишь, — тихо сказала Адель.        Пальцы ее замерли на пояснице, там, где ткань заканчивалась и начиналась голая кожа. Ладонь легла полностью, горячая, уверенная, и Вика не могла понять — это часть работы или что-то ещё?       — Холодно, — выдавила Вика. Голос прозвучал глухо, чуждо.       — В студии достаточно тепло, — голос Адель был таким же тихим, почти шёпотом, и Вика чувствовала его дыхание на своей шее.       Вика не ответила. Стояла, чувствуя, как близко Адель, как ее пальцы всё еще лежат на спине, чуть ниже лопаток, как большой палец рисует медленные, едва заметные круги. Как молчание затягивается, становится тяжёлым, почти невыносимым. Она хотела отстраниться. Хотела сказать что-то, что разрушит это наваждение. Но тело не слушалось. Тело хотело, чтобы Адель не убирала руку. Чтобы прижалась сильнее. Чтобы обняла. Чтобы снова поцеловала.       — Готово, — сказала Адель, и ее пальцы исчезли.       Вика выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Выдох получился судорожным, слишком громким в тишине. Она повернулась. Адель стояла в полушаге, смотрела на нее, и в карих глазах было что-то, чего Вика не могла прочитать. Не спокойствие, не деловитость. Что-то другое. Тёмное, выжидающее, почти голодное.       — Тебе идёт, — сказала Адель, и в голосе ее промелькнуло что-то, что не имело никакого отношения к работе. Что-то личное, интимное, от чего у Вики подкосились колени.       Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым. Вика чувствовала, как Адель смотрит на ее губы. Как ее собственный взгляд падает на губы Адель, чуть приоткрытые, влажные, такие же, как вчера. Один шаг и всё повторится. Один шаг и она снова сорвётся.       Она помнит.       Вдруг поняла Вика с абсолютной, пугающей ясностью.        Она всё помнит. И она проверяет.       — Я пойду переоденусь, — сказала Вика, сделала шаг назад, к гримерке. Голос прозвучал хрипло, срываясь.       — Вика, — остановила ее Адель.       Она замерла, не оборачиваясь. Спина горела там, где только что были пальцы Адель. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, и Вика боялась, что если обернётся, то не сможет снова уйти.       — Ты вчера… — Адель запнулась, и Вика услышала в ее голосе что-то непривычное. Неуверенность. Колебание. Словно она хотела спросить о чём-то важном, но не решалась.       — Что вчера? — Спросила Вика, и голос прозвучал резче, чем она хотела.       Молчание. Вика слышала, как Адель дышит неровно, глубоко. Слышала, как та делает шаг вперёд, потом останавливается.       — Ничего, — сказала Адель, и в ее голосе появилась знакомая твёрдость. — Просто ты… Наверное, устала за весь день. Езжай домой, не жди меня.       Вика кивнула, не оборачиваясь. Шагнула за шторку, задернула ее, прислонилась к стене. Руки дрожали. Она сжимала их в кулаки, заставляя успокоиться, но дрожь не проходила. В ушах пульсировало: она помнит, она всё помнит, она знала, что ты чувствуешь, она проверяла тебя.       Или нет?       А что тогда это было?       Вика не знала. Она ничего не знала, кроме одного: она не может здесь находиться. Не может стоять рядом, чувствовать ее запах, видеть ее руки, слышать её голос. Не может делать вид, что ничего не было, когда каждое прикосновение Адель прожигает насквозь, когда каждая ее фраза отзывается где-то глубоко внутри, когда она готова сорваться в любую секунду.       Она переоделась дрожащими руками, натянула брюки, натянула футболку, застегивала пуговицы на пиджаке, пальцы скользили. Вышла из гримерки, бросила платье на вешалку, не глядя на Адель.       — Я в зал, проверю свет, — сказала она, направляясь к выходу.       — Вика.       Она остановилась, но не обернулась.       — Спасибо, — поблагодарила Адель, смотря в спину Вики, ища какой-то подвох.       — Пожалуйста, — ответила Вика и вышла.       В зале она нашла угол у окна, за осветителем, где ее не было видно. Просто стояла, глядя на улицу, на машины, на людей, которые жили своей обычной жизнью, не подозревая, что у нее внутри всё рушится. Дышала. Считала до десяти. До двадцати. До пятидесяти.       Ты справишься. Это работа. Просто Адель.       Она почти поверила. Почти.

***

      Съёмка прошла без происшествий. Модель приехала к шести. Высокая, худая, с идеальной осанкой и скулами, которые, казалось, порежут. Адель переключилась на работу, стала командовать, поправлять, требовать, и Вика наконец могла дышать свободнее. Она помогала с одеждой, подавала вещи, поправляла складки, но старалась держаться на расстоянии. Адель была занята, не обращала на нее внимания, и это было облегчением.       Но иногда, когда Вика поднимала голову, она ловила на себе взгляд. Короткий, быстрый, который Адель тут же отводила. И каждый раз Вике казалось, что она видит в нём что-то большее, чем просто контроль за работой. Или ей казалось? Она уже не могла отличить реальность от собственных фантазий. Каждый взгляд казался многозначительным, каждое слово было намёком, а каждое движение приглашением.       Мне кажется. Она не помнит. Она не может помнить.       Но пальцы на спине помнили. И взгляд, когда Вика вышла в платье, помнил. И голос, сказавший «тебе идёт», помнил.       К девяти съёмка закончилась. Команда разъехалась, стилист ушёл первым, фотограф задержался на минуту, чтобы попрощаться, ассистенты выключили часть света, оставив только рабочие лампы у стола Адель. Студия опустела, стала тихой, почти пугающей после дневного гула. Адель осталась у компьютера, просматривая снимки, ее лицо подсвечивалось монитором, делая черты резче, старше. Вика собирала вещи, складывала их в коробки, стараясь не шуметь, не мешать, не привлекать внимания.       В тишине напряжение стало возвращаться. Каждый шорох казался слишком громким, каждое движение неуместным. Вика чувствовала присутствие Адель каждой клеткой, хотя та сидела спиной и не смотрела в её сторону.       — Ты уже уезжаешь? — Спросила Адель, не оборачиваясь. Голос был ровным, усталым.       — Да, — ответила Вика, заклеивая коробку скотчем. — Если больше ничего не нужно.       — Не нужно, — Адель повернулась на стуле. Посмотрела на Вику долгим взглядом, таким, от которого хотелось спрятаться. — Слушай… может, поужинаем? Я закажу что-нибудь, ты сегодня почти не ела.       Вика замерла. Это было так обыденно, так по-домашнему, что у нее перехватило дыхание. Адель предлагала ужин. Как будто ничего не случилось. Как будто они просто коллеги, которые засиделись на работе. Как будто полчаса назад ее пальцы не скользили по голой спине Вики. Как будто вчера она не целовала ее так, что у Вики до сих пор кружилась голова.       — Я устала, — сказала Вика, и это была правда. Она была истощена физически, эмоционально, морально. — Может, в другой раз.       Адель кивнула, и Вика снова увидела в ее глазах то странное выражение, будто она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Будто она стояла на пороге какого-то важного шага, но в последний момент отступила.       — Хорошо, — сказала она. — Тогда завтра. У меня встреча с поставщиками до обеда, после приеду.       — Ладно, — Вика взяла сумку, направилась к выходу. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными, голова гудела.       — Вика, — окликнула Адель, когда она уже взялась за ручку двери.       Она обернулась. Адель стояла посреди студии, подсвеченная сзади рабочей лампой, и выглядела какой-то непривычно хрупкой. Без макияжа, без своей брони, без железного голоса. Просто девушка в мятой футболке, с влажными волосами и тёмными кругами под глазами.       — Спокойной ночи, — сказала Адель.       — И тебе, — ответила Вика и вышла.       На улице она остановилась, прижалась спиной к стене студии, закрыла глаза. Ночной воздух был прохладным, но ее всё еще жгло изнутри. В голове пульсировало:       Она помнит. Или не помнит. Она смотрела на тебя. Она поправляла платье на тебе. Она касалась твоей спины. Ее пальцы были на твоей пояснице.       Она помнит?       Вика открыла глаза, посмотрела на звёзды, которых не было видно из-за городского света. Небо было тёмным, пустым, равнодушным.

***

      Дома Вика снова увидела диван. Плед так и лежал скомканный на спинке, подушка на полу, и всё выглядело так, будто они только что встали, а не прошло уже больше суток. Она подошла, взяла плед в руки. Он всё еще пах Адель, ее духами, ее телом, той ночью.        Сладковатый, тёплый, знакомый до боли запах.       Вика прижала плед к лицу, закрыла глаза, и перед ней снова было лицо Адель. Карие глаза, смотрящие в упор, с каким-то безумным, отчаянным огнём. Губы, шепчущие «поцелуй меня». Руки, которые держали ее так, будто боялись отпустить.        Она стояла так, наверное, минуту. Может, две. Может, пять. Она не знала. Она ничего не знала. Только чувствовала, как внутри всё сжимается, как к горлу подступает комок, как глаза начинает жечь.       Потом она резко развернулась, бросила плед в стиральную машину, засыпала порошок, нажала кнопку. Пусть стирается. Пусть исчезнет запах. Пусть ничего не напоминает о вчерашней ночи. Пусть всё, что случилось, останется в прошлом, где ему и место.       Она вернулась в зал, легла на диван, уставилась в потолок. Сон не шёл. Мысли возвращались к сегодняшнему вечеру. К пальцам Адель на спине. К ее взгляду, когда Вика вышла в платье. К ее голосу, когда она сказала «тебе идёт». К той секунде, когда они смотрели друг на друга, и воздух между ними стал густым, и один шаг мог всё изменить.       Что это было?         Проверка? Игра? Или она правда ничего не помнит, но тело помнит? Или она помнит, но боится? Или она ждёт, что я скажу первой?       Она закрыла глаза, и перед ними снова возникло лицо Адель. Карие глаза, тёмные, выжидающие, голодные. И голос, который звучал в ушах снова и снова:       Тебе идёт.       Вика закусила губу до крови. Внутри пульсировало, ныло, требовало. Она запретила себе думать, запретила чувствовать, запретила хотеть. Но тело не слушалось. Тело помнило. Тело ждало.       Она перевернулась на бок, обняла подушку. За окном шумел город, где-то вдали сигналила машина, кто-то громко смеялся, жил своей обычной жизнью. А Вика лежала и ждала утра. Потому что утром всё будет как прежде. Адель сделает вид, что ничего не случилось. Вика сделает вид, что ничего не случилось. И они будут жить в этом спектакле, в этом молчаливом договоре не замечать слона в комнате, пока кто-то не сорвётся.       Вика надеялась, что это будет не она. Но глубоко внутри уже знала, что сорвётся. Вопрос только — когда?