Пожалею об этом позже

      Адель не знала, с чего началось это утро. Может, с того, как Вика, собирая на столе разбросанные эскизы, слишком резко отдёрнула руку, когда их пальцы встретились. Дернулась так, будто обожглась, хотя Адель едва коснулась ее просто хотела помочь. Может, с того, как она молчала весь завтрак, глядя в одну точку на столешнице, и на вопросы отвечала односложно, не поднимая глаз. Ее голос звучал ровно, но в этой ровности было что-то страшное, как будто она разговаривала сама с собой через стекло. Может, с того, как Адель поймала ее взгляд в отражении оконного стекла, когда Вика думала, что ее не видят, и в этом взгляде было столько всего, что у Адель перехватило дыхание: тоска, злость, и что-то еще, чему она боялась дать имя. Что-то тёмное и тяжёлое, что жило между ними уже слишком долго.       А может, всё началось раньше. Неделю назад. Две. В ту ночь на диване, которую они обе делали вид, что не помнят, но Адель помнила каждую секунду: тяжесть тела Вики, ее сбитое дыхание, то, как ее пальцы вцепились в ее плечи, а потом утро наступило слишком быстро. В парке, где пахло прелыми листьями и свободой, Вика сказала «я не знаю», а Адель сделала вид, что этого достаточно. Сделала вид, что можно жить с этим «не знаю», как живут с зубной болью, затирая, привыкая, делая вид, что ее нет.       Но сейчас, в этой маленькой кухне, залитой утренним светом, который делал всё вокруг слишком ярким, слишком честным, Адель больше не могла делать вид.       Она стояла, прислонившись к холодильнику, и чувствовала, как холод пробирается сквозь тонкую ткань футболки, впивается в позвонки. Смотрела, как Вика моет кружку. Движения Вики были резкими, неестественными, она тёрла губкой одну и ту же стенку уже минуту, хотя кружка была чистой. Вода текла из крана, шумно, навязчиво, заполняя тишину, которую Адель чувствовала каждой клеткой. Эта тишина давила на уши, на грудную клетку, заставляла дышать чаще.       — Ты злишься на меня? — Спросила Адель. Голос прозвучал хрипло, как будто она не пользовалась им несколько дней.       Вика не обернулась.       — Нет.       — Врёшь.       Плечи Вики напряглись. Она выключила воду, поставила кружку на сушилку, но не обернулась. Стояла, опираясь руками о край столешницы, и Адель видела, как побелели ее костяшки, там, где пальцы впивались в столешницу с такой силой, будто она пыталась удержаться на земле.       — Я не вру, — сказала Вика. Голос был ровным, но в нём появилось что-то новое. Что-то, от чего Адель напряглась всем телом.       — Тогда что происходит? — Адель сделала шаг вперёд, и пол под босыми ступнями показался ледяным. — Ты неделю ходишь так, будто... будто я сделала что-то не так. Будто ты злишься на меня за то, что я... что я чувствую.       — Я не злюсь на тебя за твои чувства.       — А за что тогда?       Вика молчала. Адель смотрела на ее спину, на светлые волосы, собранные в низкий пучок, на то, как напряжены плечи, как тонкая ткань блузки обтягивает лопатки. Внутри поднималось что-то горячее, тяжёлое. Она устала. Устала от этого молчания, от этих недоговорённостей, от того, что каждое утро она просыпалась и не знала, какой Вика будет сегодня: той, кто поправляет ее галстук и смотрит так, будто хочет сказать что-то важное, или той, кто проходит мимо, не поднимая глаз.       — Вика.       — Я слышу.       — Посмотри на меня.       Медленно, очень медленно, Вика развернулась. Прислонилась бедром к столешнице, скрестила руки на груди. Ее лицо было спокойным, но Адель видела, как подрагивают пальцы, сжимающие собственные предплечья. Вика не смотрела ей в глаза. Смотрела куда-то в сторону, на край столешницы, на забытую кем-то вилку, на что угодно, только не на Адель.       — Ты ревновала меня, — сказала Адель. Это был не вопрос.       Вика дёрнулась. Едва заметно, но Адель заметила.       — Я видела, как ты смотрела на Сашу, — продолжала Адель, чувствуя, как каждое слово выходит из нее с трудом. — Я видела, как ты выбросила нашу фотографию. Я не слепая, Вика. Я вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.       — И что ты видишь? — Голос Вики был тихим, чужим.       — Я не знаю, — честно ответила Адель. — Ты можешь смотреть на меня так, будто я единственное, что имеет значение, а через минуту проходишь мимо, как сквозь стену. Ты касаешься меня, когда поправляешь одежду, и твои пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Ты ревнуешь. Ты... — она запнулась, чувствуя, как горло сжимается. — Ты целовала меня. Ты прижимала меня к дивану, и твои руки были на моей груди. Я помню это.       Вика побледнела. Адель видела, как кровь отлила от ее лица, как побелели губы.       — А потом ты говоришь, что не знаешь, — выдохнула Адель, и голос ее дрогнул. — Не знаешь, любовь это или нет. Не знаешь, что ты чувствуешь. Не знаешь, есть ли у нас будущее. Ты говоришь, что не врёшь, но твоё «не знаю» — это и есть ложь. Потому что ты знаешь. Ты просто боишься сказать.       — Ты не права, — Вика сжала руки так, что побелели пальцы.       — Тогда скажи, — Адель шагнула вперёд. Теперь между ними было меньше метра. Она чувствовала запах Вики: утренний кофе, горький шоколад, что-то свежее, травяное. Этот запах разрывал ее изнутри. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Прямо сейчас. Если я для тебя ничего не значу, то скажи. Я приму это. Я уйду. Я перестану. Я найду способ забыть. Но если я значу хоть что-то, если эти касания, эти взгляды, эта ревность были не просто... слабостью...       — Адель, прекрати.       — Не прекращу, — голос Адель сорвался, превратившись в шёпот, в котором не было злости. Только отчаяние. — Я больше не могу. Я не могу просыпаться каждое утро и гадать: сегодня ты меня поцелуешь или сделаешь вид, что ничего не было? Я не могу смотреть, как ты сходишь с ума от ревности, но говоришь, что я для тебя просто работа. Я не могу...       Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она не будет плакать. Не сейчас.       — Если бы я сказала, что ухожу, — тихо спросила Адель, — ты бы меня остановила?       Тишина стала другой. Она стала плотной, почти осязаемой. Вика стояла, не двигаясь, и Адель видела, как тяжело она дышит, как вздымается грудь, как дрожат ресницы.       — Ответь мне, — Адель сжала край столешницы так, что побелели пальцы. — Потому что если нет, я уйду. Прямо сейчас. И не вернусь. Я не могу больше ждать. Я не могу быть той, кого терпят из жалости.       — Заткнись, — выдохнула Вика.       Голос ее дрогнул, и Адель увидела то, чего не видела раньше. Вика была на грани. Ее лицо, всегда такое спокойное, сейчас было искажено чем-то, чему Адель не могла дать имя. Болью? Страхом? Яростью? И чем-то еще, огромным, пугающим, что она так долго прятала.       — Заткнись, Адель. Прямо сейчас.       — Или что? — Адель не отступила. Она смотрела на Вику в упор. — Или что, Вика? Ты меня ударишь? Скажешь что-то, от чего мне станет больнее, чем сейчас?       — Или я скажу что-то, о чём пожалею, — голос Вики сорвался, превратившись в хриплый, почти незнакомый шёпот. — А я не хочу жалеть.       — О чём ты пожалеешь? — Адель наклонила голову. — Что скажешь, что тебе похуй на меня? Или же не похуй?       — Заткнись.       — Скажи мне, Вика. Скажи правду. Хотя бы раз.       — Я не могу сказать то, чего не чувствую.       — А что ты чувствуешь? — Адель шагнула вперёд, и теперь между ними не было ничего. Она чувствовала дыхание Вики, чувствовала, как та дрожит. — Что ты чувствуешь, когда целуешь меня? Когда смотришь на меня так, будто я единственное, что у тебя есть?       Вика молчала. Ее лицо было белым, как бумага.       — Ты не любишь меня, — повторила Адель, и каждое слово давалось ей с трудом, разрывая горло изнутри. — Ты просто не хочешь быть одна. И я для тебя — удобный способ не чувствовать пустоту. Потому что пока я рядом, ты можешь делать вид, что у тебя есть что-то настоящее. Но когда я прошу тебя назвать это, ты не можешь. Потому что этого нет.       — Не смей, — выдохнула Вика, и в ее голосе появилось что-то, чего Адель не слышала никогда. Не злость. Не боль. Что-то первобытное, от чего у Адель по спине побежали мурашки.       — Не смей что? Сказать правду? Ты ведь сама всегда говоришь, что не врёшь. Вот и я не вру. Ты меня не любишь. Ты просто... пользуешься мной.       — Заткнись.       — Пользуешься тем, что я рядом. Тем, что я жду. Тем, что я готова на всё, лишь бы ты не уходила. Ты знаешь это. Ты знаешь, что я не уйду. Что бы ты ни сделала, я останусь. Потому что я...       — Заткнись, Адель.       — Потому что я люблю тебя. А ты... ты просто позволяешь себя любить.       Вика смотрела на нее. В ее глазах не было ничего. Пустота. Такая же, как в тот день, когда Адель впервые ударила ее. Тогда Вика смотрела так же ледяным, пустым взглядом, от которого у Адель всё внутри переворачивалось.       — Ты хочешь знать, что я чувствую? — Голос Вики был тихим, почти беззвучным, но каждое слово падало в тишину кухни, как камень в воду. — Я чувствую, что задыхаюсь. Я чувствую, что не могу дышать в этой квартире, в этом городе, рядом с тобой. Я чувствую, что каждый день я просыпаюсь и не знаю, кем я буду сегодня: твоим ассистентом, твоей подругой, твоей... кем-то, кого ты хочешь. А я не знаю. Я не знаю, кто я рядом с тобой.       Адель замерла.       — Ты хочешь, чтобы я сказала, что люблю тебя? — Продолжала Вика, и в ее голосе появилась горечь, такая густая, что, казалось, ее можно было попробовать на вкус. — Я не могу. Потому что я не могу быть той, кем ты хочешь меня видеть. Потому что ты капризная дрянь, которая просто хочет, чтоб я была ее, чтоб я тебя любила. Просто я твоя очередная хотелка.       Адель почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Все те надежды, которые она так бережно прятала, все те «может быть», которые она лелеяла, все те «она поймёт», всё это рухнуло в один момент, оставив после себя только пустоту. Такую же холодную, как в тот день, когда она стояла напротив Вики и чувствовала, как под тяжестью невысказанных слов немеют плечи.       Сейчас она хотела ударить. Потому что боль, которую причиняли слова, была невыносимой. Потому что внутри всё кипело, требуя выхода. Потому что она не знала, как еще можно заткнуть эту пустоту, которая разрывала ее изнутри.       — Ты... — голос Адель дрожал, срывался, превращался в хрип, — ты... ты не имеешь права...       Она не помнила, как сделала шаг. Не помнила, как ее рука сжалась в кулак. Не помнила, как занесла ее для удара. Она помнила только звук. Глухой, мокрый, унизительный.       Пощёчина звоном разнеслась по маленькой кухне.       Вика не упала. Она даже не пошатнулась. Только голова дёрнулась в сторону, и на бледной щеке мгновенно проступил алый след. Адель смотрела на этот след, и в ушах у нее звенело. Звенело так же, как тогда. Так же, как в тот день, когда она стояла напротив Вики, и в ее глазах не было сожаления, только усталая, давно знакомая злость.       Вика медленно, очень медленно, повернула голову. Подняла руку, коснулась пальцами горящей щеки. Посмотрела на Адель.       В ее глазах не было боли. Не было удивления. Только ледяное спокойствие. Такое холодное, такое глубокое, что оно пробирало до костей, заставляя забыть, как дышать.       Она медленно опустила руку, чувствуя, как под тяжестью невысказанных слов немеют плечи. Жаркая волна стыда и злости окрасила ее щеку в алый цвет. Пощёчина была не столько физически болезненной, сколько унизительной. Она звенела в ушах, отдаваясь где-то в солнечном сплетении глухой, тянущей обидой. Напротив стояла Адель. Ее карие глаза, в которых отражался холодный свет утра, казалось, прожигали в лице Вики дыру. В них не было сожаления. Только усталая, давно знакомая злость, которую, видимо, копила не один день. Тёмные волосы Адель рассыпались по плечам, скрывая от посторонних взглядов предательский румянец, но скрыть мелкую дрожь, пробегавшую по телу, было невозможно. Дрожь была не от боли, а от унижения, которое принесла эта наглая, капризная, неблагодарная девчонка.       — У тебя всё? — Голос Вики прозвучал тихо, но жёстко. Она медленно подняла голову, заставляя себя смотреть прямо в эти тёмные глаза. — Ты облегчила себе душу? Могу я теперь пойти собрать вещи, или ты хочешь добить?       Адель дёрнула уголком рта, где поблескивал пирсинг. Она хотела сказать что-то колкое, но осеклась. В глазах Вики горело такое ледяное спокойствие, что темноволосая вдруг почувствовала себя неуютно. Впервые за долгое время. Она развернулась на пятках и вылетела из комнаты, громко хлопнув дверью ванной.       Вика осталась одна. Она медленно выдохнула и прислонилась лбом к холодной стене. Глаза защипало, но она запретила себе плакать. Не здесь. Не из-за нее. 

***

      Дверь ванной хлопнула так, что задребезжали чашки в шкафу. Вика стояла, прижимаясь лбом к холодной стене, и считала вдохи. Раз. Два. Три. Пять. Десять. Пальцы всё еще дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы унять эту предательскую слабость.       Из коридора донёсся шум воды, Адель включила душ. Всегда включала душ, когда хотела спрятаться. Когда не могла больше кричать.       Вика медленно выпрямилась. Провела пальцами по щеке, там всё еще горело, и этот жар пульсировал в такт сердцебиению. Она посмотрела на свои пальцы, потом на закрытую дверь ванной, за которой скрылась Адель, и вдруг почувствовала странную, выворачивающую наизнанку пустоту. Не ту, которая бывает после ссоры, когда ещё можно всё исправить, найти слова, сделать шаг навстречу. Другую. Ту, которая приходит, когда понимаешь: слова закончились. Шаги тоже.       Она обвела взглядом кухню. Кружка на сушилке, та самая, которую она терла губкой, не видя перед собой ничего, кроме алых пятен, танцующих перед глазами. Эскизы на столе, которые она собирала утром, Адель всегда разбрасывала их, словно пространство вокруг нее было продолжением ее мыслей, таких же хаотичных, таких же прекрасных и таких же невозможных. Галстук, висящий на спинке стула, она поправляла его сегодня утром, задержавшись пальцами на секунду дольше, чем следовало. Ее пальцы помнили ткань, помнили тепло шеи Адель под воротником.       Сейчас всё это выглядело чужим. Как декорации, которые снимают после того, как спектакль сыгран.       Вика прошла в зал. Шаги ее были тихими, почти неслышными, привычка, которую она приобрела за годы работы с Адель, когда нужно было не мешать, не отвлекать, быть рядом, но оставаться невидимой. Она открыла шкаф, достала сумку. Не ту, с которой ходила на работу, маленькую, чёрную, для вещей, которые не влезали в ежедневную рутину.       Руки двигались механически. Складывать вещи оказалось проще, чем она думала. Джинсы. Свитер. Вторая пара обуви. Мелочь. Всё, что по-настоящему принадлежало ей, помещалось в одну сумку, и это открытие ударило больнее, чем пощёчина. Три недели. Три недели ее жизни уместились в одну чёрную сумку, которую она купила на распродаже две зимы назад.       Она задержалась у тумбочки. На ней стояла рамка с фотографией той самой, которую она пыталась выбросить, но так и не смогла. Они на фоне моря, Адель смеётся, ветер треплет её тёмные волосы, а Вика смотрит на неё так, как, наверное, вообще не должна смотреть на человека, который для неё просто работа. Она перевернула рамку лицом вниз. Не потому, что хотела забыть. Потому что смотреть на это сейчас было выше ее сил.       В ванной всё еще шумела вода. Адель, наверное, сидела на дне душевой кабины, обхватив колени руками, и смотрела, как вода утекает в слив. Вика знала эту привычку. Знала, что после ссор Адель не плачет, она замирает, становится тяжёлой и неподвижной, как камень, который вода обтекает, но не может сдвинуть.       Вика стояла в прихожей, держа в руках сумку, и смотрела на дверь ванной. Ей нужно было уйти. Надо было просто развернуться и выйти, пока вода шумит, пока Адель не вышла, не увидела, не сказала что-то, что заставит ее остаться. Потому что если Адель скажет «не уходи», она не уйдёт. Даже зная, что это неправильно. Даже зная, что это кончится так же, как сегодня. Как вчера. Как всегда.       Она шагнула к двери. Остановилась. Повернулась.       На кухонном столе, среди разбросанных эскизов, лежал блокнот. Вика узнала его, Адель всегда носила его с собой, записывала идеи, делала наброски. Сейчас блокнот был открыт, и Вика увидела рисунок, сделанный карандашом, наспех, но с той уверенной лёгкостью, которая была только у Адель.       Ее профиль. Вика смотрела на рисунок, и горло сжималось. Адель рисовала ее спящей, расслабленной, беззащитной, такой, какой Вика никогда не позволяла себе быть на людях. Внизу было написано мелким, почти неразборчивым почерком: «Не уходи».       Вика закрыла блокнот. Положила руку на обложку, чувствуя под пальцами мягкую кожу, и вдруг поняла, что больше не может дышать в этой квартире. Не потому, что здесь было душно. Потому что здесь было слишком много Адель. Ее запах, ее вещи, ее рисунки, ее молчание за стеной — всё это заполняло пространство так плотно, что для Вики не оставалось места. Никогда не оставалось.       Она вышла в подъезд, когда вода в ванной наконец стихла. Лифт ехал слишком медленно, и Вика смотрела на цифры, которые загорались одна за другой, и думала о том, что сейчас, наверное, Адель выходит из ванной, завёрнутая в полотенце, с мокрыми волосами, и зовёт ее. Сначала тихо, неуверенно, потом громче, с тревогой, которая всегда появлялась, когда Вика не отзывалась.       Лифт открылся на первом этаже. Вика вышла в подъезд, толкнула тяжёлую дверь и вдохнула холодный утренний воздух. Город еще не проснулся, и улица была пустой, серой, совсем не похожей на ту, что заливало солнцем всего час назад.       Она пошла к станции метро, не оглядываясь. Знала, что если оглянется, увидит Адель в окне. Растрёпанную, босую, с красными глазами, и тогда не сможет уйти.       Шла и чувствовала, как с каждым шагом внутри что-то обрывается. Не падает, нет, просто исчезает. Как будто все эти годы она собирала себя по кусочкам, чтобы быть цельной рядом с Адель, а теперь эти кусочки оставались на асфальте, в каждом шаге, в каждом вздохе.       Она не знала, куда идёт. У нее не было другой квартиры, других планов, другого будущего, в котором Адель не было бы центром всего. Три недели она выстраивала свою жизнь вокруг одной точки, а теперь эта точка осталась там, за закрытой дверью, на кухне с разбросанными эскизами и перевёрнутой рамкой.       На перекрёстке Вика остановилась. Достала телефон. Ни одного сообщения. Экран был пустым, и эта пустота говорила громче любых слов. Адель не побежала за ней. Не звонила. Не искала. Может, всё ещё сидела на полу в ванной. Может, смотрела на закрытую дверь и ждала, что Вика вернётся, потому что Вика всегда возвращалась.       Но сегодня Вика не вернулась.       Она свернула в арку, нашла скамейку, села, поставив сумку рядом. Руки дрожали, и она спрятала их в карманы пальто. В одном кармане лежал ключ от квартиры, в которой она больше не жила. В другом маленький камень, который Адель привезла с моря и подарила ей.       Вика сжала камень в ладони так сильно, что грани впились в кожу. Боль была настоящей. Осязаемой. И эта боль помогала не думать о том, что Адель, наверное, сейчас стоит у окна, смотрит на пустую улицу и не понимает, почему Вика не вернулась.       Она просидела на скамейке больше часа. Мимо прошёл дворник, покосился, но ничего не сказал. Где-то завыла сигнализация. Начал накрапывать дождь: мелкий, осенний, такой же серый, как всё вокруг.       Вика подняла голову к небу, и холодные капли упали ей на лицо, смешиваясь с тем, что она наконец позволила себе.       Она плакала не от боли. Не от обиды. Оттого, что всё кончилось. Не громко, не со скандалом, как она когда-то представляла в самых страшных мыслях, а тихо, на холодной скамейке, под дождём, с сумкой, в которую уместилась вся её жизнь.       Адель не звонила.       И в этой тишине было самое страшное признание, которое Вика когда-либо слышала: Адель тоже знала, что это конец. Просто не могла сказать первой.       Телефон завибрировал. Вика посмотрела на экран, уведомление от такси, которое она вызвала пятнадцать минут назад, сама не помня как. Машина ждала у арки. Она вытерла лицо рукавом, поднялась, взяла сумку.       Водитель спросил, куда ехать. Вика назвала адрес гостиницы, где останавливалась в первый месяц работы с Адель. Тогда у нее еще была своя жизнь. Своя квартира, своё пространство, свои границы.       Она посмотрела в окно, когда машина отъезжала. В окне на девятом этаже горел свет. Единственный во всём доме. Вика знала, что Адель стоит там, смотрит вниз, и, возможно, видит, как жёлтое такси исчезает за поворотом.       Возможно, даже догадывается, кто в нём сидит.       А может, Адель уже не смотрит. Может, она вернулась на кухню, открыла блокнот и зачеркнула слова, написанные карандашом. Может, она зла. Может, ей всё равно. Может, для нее это была просто очередная ссора, очередное «не знаю», очередной день, когда Вика сорвётся и вернётся, потому что не может иначе.       Но Вика не вернулась.       Она сидела на заднем сиденье такси, сжимая в ладони камень, и смотрела, как город за окном становится чужим. Улицы, по которым они ходили вместе. Кафе, где Адель смеялась так громко, что официанты оборачивались. Парк, где Вика впервые сказала «я не знаю» и сделала вид, что не замечает, как гаснут глаза напротив.       Всё это оставалось позади.       В гостинице ее узнали. Спросили, надолго ли. Она ответила, что не знает. Слова «я не знаю» никогда не были такими тяжёлыми.       Номер оказался на третьем этаже, с окном во двор. Вика закрыла дверь, поставила сумку на пол, подошла к кровати и села. В комнате было тихо. Слишком тихо после той маленькой кухни, после шума воды, после всего, что было.       Она достала телефон. Сообщений по-прежнему не было.       Вика открыла диалог с Адель. Последнее сообщение было отправлено три дня назад: «Принеси хлеб, забыла купить». Адель ответила смайликом. Таким обычным, таким простым, таким, как она теперь понимала прощальным.       Пальцы замерли над экраном. Написать «Я ушла»? «Мне жаль»? «Прости»? Но за что просить прощения? За то, что не смогла быть тем, кем Адель хотела ее видеть? За то, что не знала, кто она рядом с ней? За то, что позволила этому зайти так далеко?       Она закрыла диалог. Набрала номер матери. Сбросила. Набрала снова.       — Алло? — Голос матери был сонным, обеспокоенным. — Вика? Ты чего в такую рань?       — Мам, — голос Вики дрогнул, и она закусила губу, чтобы не разрыдаться в трубку. — Можно я приеду? На несколько дней?       Тишина. А потом мать сказала то, что говорит всегда:       — Конечно, дочка. Конечно, приезжай.       Вика не помнила, как закончила разговор. Как сняла пальто. Как легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок, на котором не было ни трещин, ни пятен, ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом.       Телефон молчал.       А где-то в другой части города, на девятом этаже, в квартире с разбросанными эскизами и перевёрнутой рамкой, Адель стояла у окна и смотрела на пустую улицу. Вода в ванной давно остыла, волосы намокли, но она не чувствовала холода. Она смотрела на скамейку у арки, на которой ещё недавно сидела Вика, и ждала.       Ждала, что та вернётся. Потому что Вика всегда возвращалась.       Но в этот раз Вика не вернулась.       И Адель стояла у окна до тех пор, пока не рассвело окончательно, пока город не заполнился шумом машин и голосами, пока солнечный свет не залил кухню, так же ярко, как утром. Но теперь этот свет не казался честным. Он казался жестоким. Слишком ярким. Слишком живым для того утра, когда всё закончилось.       Она подошла к столу, открыла блокнот. Увидела рисунок, свои слова, зачеркнула их. Потом перевернула страницу и долго смотрела на чистый лист.       Рука с карандашом дрожала. Она хотела нарисовать Вику. Всегда хотела рисовать только ее. Но сейчас не могла. Не потому, что забыла черты. А потому, что боялась, что получится слишком хорошо. Слишком точно. Слишком похоже на прощание.       Она закрыла блокнот. Убрала карандаш.       На кухне было тихо. В первый раз за три недели здесь было по-настоящему тихо.       Адель села на пол, прислонившись спиной к холодильнику, туда же, где стояла несколько часов назад, когда всё только начиналось. Тогда она чувствовала отчаяние. Теперь не чувствовала ничего.       И это ничего было тяжелее любой боли.       В городе шёл дождь. Две женщины находились в двадцати минутах езды друг от друга, и ни одна не могла сделать первый шаг. Потому что первый шаг всегда делала Вика. А Адель всегда ждала.       Но в этот раз Вика не сделала шаг. И Адель не дождалась.       Они остались по разные стороны недосказанности, которую копили слишком долго, чтобы можно было забыть, и слишком глубоко, чтобы можно было простить.       Телефон молчал.       Дождь не прекращался.