Клинок и Перо

Ночь во дворце была удивительно тихой для той, что изменила судьбу целой империи. Торжества стихли, музыка растворилась в хитросплетениях коридоров, факелы на стенах медленно догорали. Лишь полная луна, поднявшаяся высоко над дворцом, заливала мягким серебром дворцовый сад. Союз был заключен несколько часов назад, но Палладиум все еще не смог его до конца осмыслить. Император стоял у распахнутого окна своих покоев, не спеша снимать с плеч церемониальные одежды. Тяжелый плащ опускался на пол глубокими складками, золотая вышивка купалась в лунном свете, но сам эльф, казалось, не замечал ни света, ни ночной прохлады. Корона лежала на столике неподалеку — он снял ее почти сразу после завершения церемонии, словно хотел хотя бы на время избавиться от груза власти. Палладиум задумчиво провел большим пальцем по металлу, и, сам того не замечая, вернулся мыслями к прошлому вечеру. К договору, который должен был укрепить его империю, к юному паладину, которому суждено было стать его супругом. Эльф с раздражением качнул головой и уперся руками в подоконник. Взгляд невольно опустился к запястью. Тонкие руны брачного союза все еще мерцали слабым серебристым светом. Пальцы Палладиума замерли над знаками связи, когда по телу императора прошла волна чужого чувства. Слишком ощутимая, чтобы ее можно было принять за игру воображения. Чувство тревоги исчезло так же стремительно, как и возникло, однако, спустя мгновение, вернулось снова. Но теперь сильнее, почти физически больно. Это было похоже на сжатие в груди, словно не хватало воздуха. Палладиум нахмурился, пытаясь понять природу этого чувства. Ошибиться было невозможно. Тревога. Но не его собственная. Несколько секунд он стоял неподвижно, словно сама мысль об этом казалась ему невозможной, а затем обхватил рукой запястье. Руны на коже ответили ему вспышкой яркого света, словно подтверждая. Теперь сомнений не оставалось — он чувствовал своего супруга. Его беспокойство, его мысли и чувство — император ощущал это всем своим телом. Мысль о том, что Авалон сейчас один в своих покоях, и, возможно, ожидает худшего — унижения или принуждения — отозвалась в правителе неожиданного остро. Палладиум не привык подпускать людей к себе столь близко, чтобы пришлось беспокоиться об их чувствах, но сейчас у него не было другого выхода — связь, которой они были обручены, заставляла его проживать те же чувства, что испытывал его муж. Император медленно выдохнул, будто хотел стряхнуть с себя это наваждение. Он не обязал был идти на зов, и не хотел. Но, чем сильнее он старался остаться, тем сильнее ощущал связь между ними. Тонкие линии рун пульсировали на коже почти болезненно, словно сам их союз призывал его. Стряхнув с себя остатки сомнений, Палладиум проследовал к выходу из покоев. Дворцовые коридоры встретили его тишиной. Факелы медленно тлели в настенных чашах, отбрасывая неровные тени на каменные стены. Император шел медленно, сам не понимая, отчего так медлит. Руны на запястья больше не пылали, но ощущение чужого беспокойство не исчезло совсем, лишь стало тише, подобно приглушенному дыханию. У дверей покоев, отведенных Авалону, Палладиум замер, словно размышляя, правильно ли поступает. Стража расступилась без слов. Император затаил дыхание и аккуратно положил руку на гладкую деревянную поверхность — последняя возможность развернуться и уйти. Дверь открылась почти бесшумно, в покоях царил полумрак — лишь лунный свет широкими полосами ложился на мраморный пол. Палладиум молча ступил внутрь, его взгляд скользнул по силуэту своего мужа. Авалон уже успел снять с себя часть церемониального одеяния, тусклый лунный свет растворялся в его черных прядях и ложился неровными полосами на профиль. Паладин, казалось, почувствовал, что кто-то вошел в его покои, однако не обернулся на звук — лишь глубоко вздохнул и закрыл глаза, подставляя лицо по легкие порывы ветра. Палладиум задержался у двери на несколько мгновений, невольно залюбовавшись силуэтом своего супруга. — Я начал думать, что вы не придете, — наконец Авалон первым нарушил тишину между ними. Голос его звучал ровно, былой страх покинул его, осталось лишь спокойствие. — Я начал думать так же, — легкая тень улыбки тронула губы императора, и он сделал несколько шагов вперед, закрыв за собой двери в покои. Паладин медленно повернулся, словно такой ответ застал его врасплох. В его глазах читалось легкое недоверие, которое Палладиум тут же почувствовал через их связь. — И все же, вы здесь, — усмехнулся Авалон, заправляя прядь черных волос за ухо. — Я ожидал, что рано или поздно мой муж вспомнит о своих супружеских правах. Неожиданная колкость в словах паладина заставила императора застыть на месте. Палладиум остановился на расстоянии вытянутой руки и внимательно вгляделся в лицо своего мужа. Губы Авалона скривились в насмешливой улыбке, однако, Палладиум уловил за дерзостью нечто другое — оборону. Слишком поспешную, и, при этом, искреннюю. Через связь он ощущал, как за внешним спокойствием Авалона все еще дрожит напряжение. Император медлил с ответом. Его взгляд скользнул к тонким губам паладина, к линии гордо поднятого подбородка, словно тот старался не проявлять слабости даже сейчас, в чужих землях, перед тем, кого его учили бояться. — Ты прячешь свой страх за этой язвительностью, — наконец тихо произнес император. — Не отрицай, я это вижу. Авалон едва заметно напрягся. Пальцы, до этого спокойно лежащие на каменном подоконнике, дрогнули и тут же расслабились, словно паладин вернул себе контроль на собой. — А вы, — после недолгой паузы ответил он, — прячете свои истинные мысли за этой показной холодностью. На этот раз застигнутым врасплох оказался уже сам император, на губах правителя мелькнула тень усмешки. — Лишь от тех, кто старается укусить в первую брачную ночь. Впервые напряжение меж ними дрогнуло. Не исчезло до тла, но изменилось, словно холод вокруг них внезапно дал трещину. Авалон выдержал его взгляд лишь несколько мгновений, после чего, будто сам устав от собственной колкости, отвёл глаза. Паладин сделал медленный шаг вперед, и, прежде чем успел осмыслить свои действия, коснулся запястья Палладиума — там, где серебрились брачные руны. Прикосновение было столь легким, что больше походило на вопрос. Палладиум едва склонил голову набок, наблюдая за движениями своего супруга, однако не спешил отстранится. — Они все еще теплые, — тихо произнес Авалон, повторяя пальцами узор светящейся линии. — Руны связали нас раньше, чем мы могли бы иметь возможность узнать друг друга, — негромко ответит император, опустив взгляд к запястью паладина. — Что вы имеете ввиду? — Паладин с, казалось, искренним любопытством поднял взгляд на супруга. — Это — древняя магия моего народа, — серьезно произнес эльф, не убирая руки. — Древние руны связали нас. Я могу чувствовать тебя на расстоянии. Все твои сильные чувства. Страх, боль — все, что заставляет твое сердце биться быстрее обычного. Я чувствую тебя, а ты — меня. — Это значит… Что я смогу почувствовать, когда вам угрожает опасность? — вопрос прозвучал неожиданно серьезно. Казалось, паладин задал его не из простого интереса. Словно это имело для него особое значение. Палладиум задумался на несколько мгновений, взвешивая ответ: — Если опасность будет достаточно близко — да. Лунный свет ложился между ними серебром, и на миг разговор перестал быть официальной беседой двух чужих людей — он стал более тихим, чуть более личным. — Возможно, именно в этом и был замысел древних эльфов… — Задумчиво произнес Авалон, еще раз проведя пальцем по линии руны. — В том, чтобы связать свою жизнь с незнакомцем? — На губах Палладиума снова появилась едва заметная усмешка. — Чтобы однажды он перестал быть незнакомцем. Слова сорвались с губ паладина раньше, чем он успел их осмыслить, и император сразу же понял это. И, словно желая вернуть привычную дистанцию, он чуть выпрямился. — Не приписывай рунам больше, чем они значат, — голос эльфа стал ровнее, он осторожно убрал пальцы Авалона со своего запястья. — Эта связь — магия. Лишь обязательство, а не обещание близости. Авалон медленно поднял на него взгляд. В глазах паладина мелькнуло нечто трудно уловимое: то ли уязвленность, то ли насмешка. — Вы всегда так поспешно разрушаете то хорошее, что успели сотворить? — Лишь предпочитаю ясность, — ответил он после короткой паузы. — Я пришел сюда не затем, чтобы дать тебе ложную надежду. И не за супружеским долгом. Я пришел, потому что почувствовал твой страх. Не ищи в этой связи нечто большее, чем просто обязанность. Палладиум сделал шаг ближе. Не нарушая границы, но достаточно, чтобы паладин услышал его. — Я не прикоснусь к тебе против твоей воли, Авалон, — тихо произнес он. — Ни сегодня, ни когда-либо еще. Ты не пленник в этом дворце. Ты волен передвигаться здесь, выходить в сад. Ты — принц, наследник королевства, не узник этих покоев. — Почему? — Горделивая осанка мужчины впервые едва заметно дрогнула. — Потому что даже союз, заключенный ради мира, не может начинаться с принуждения. Ты обо мне слишком дурного мнения. — Возможно, — Авалон долго смотрел на него, словно пытался понять, говорит он правду или просто облекает в холод красивые слова. — Меня учили составлять о вас именно такое мнение. — И чему же именно тебя учили? — С усмешкой спросил император. — Что ваш меч не знает пощады. Что вы силой берете все, что пожелаете. И даже ваши союзники боятся вас не меньше ваших врагов, — Авалон прикрыл глаза и облегченно выдохнул. — Сегодня я ждал подтверждения этим словам. — Ты разочарован? — Император сделал шаг назад и отступил к балкону. Лунный свет скользнул по его лицу, подчеркивая мягкие линии скул, и на Авалон задержал взгляд на его лице на миг дольше, чем сам хотел бы. — Скорее, озадачен. — Что ж, это даже лучше. Между ними повисло почти теплое молчание. Тишина больше не казалась колючей, и Авалон позволил себе расслабиться. Он проследовал на балкон и остановился рядом с императором. — В таком случае, — продолжил он после недолгой паузы, - позвольте задать вопрос… Как супруг супругу. Палладиум поднял на него глаза и согласно кивнул в ответ: — Разумеется. — Если для вас это — не более, чем обязанность, — Авалон замешкался, подбирая слова, — почему вы пришли сюда лично? Вы могли приказать мне явиться, могли прислать слугу. Почему вы пришли? Палладиум медлил с ответом. Он хотел бы сказать, что причина была в связи, в том, что переживания Авалона причиняли ему физический дискомфорт. Однако, это была не вся правда. Она бы опаснее любого политического союза. — Возможно, — начал он, не отводя взгляда от горизонта, — я не люблю, когда меня боятся беспричинно. — Мне кажется, что это — не вся причина, — тихо, с улыбкой в голосе, отозвался паладин. Палладиум резко обернулся, и впервые за вечер не нашел, что ответить. Эта маленькая дерзость должна была бы вывести его из равновесия, но почему-то она его не раздражала. Напротив, она пробудила в нем далекие воспоминания. Словно кто-то впервые за долгие годы осмелился говорить с ним на равных. Не как с императором. — Для того, кто утром был моим политическим противником, ты слишком смел, — эльф медленно выдохнул. — А вы слишком заботливы для того, кого весь мир называется завоевателем, — ответил Авалон. — Осторожнее, дорогой супруг, — на этот раз улыбка на устах Палладиума была искренней. — Еще немного, и я решу, что ты пытаешься мне льстить. Авалон мягко улыбнулся в ответ, и перевел взгляд за горизонт. Ночь почти рассеялась, мягкий золотистый свет рассвета пробивался сквозь утренний туман. — Ты боялся этой свадьбы? — Вопрос прозвучал внезапно, заставив Авалона задуматься над ответом. — Да. — Ответ был несомненно честным. — Я боялся не столько свадьбы, сколько того, что перестану принадлежать себе. Стану залогом мира, разменной монетой в политической игре, а не отдельной личностью. Я долго готовился к тому, что в первую ночь никто не станет спрашивать моего согласия. Последняя фраза ударила особенно сильно, руны на запястьях обоих озарились ярким свечением и Палладиум не смог ответить себе, чье беспокойство сейчас переживал — свое или своего мужа. — Мне жаль, — наконец тихо произнес он. — Вы жалеете… меня? — Авалон с удивлением перевел взгляд на своего супруга. Этих слов от ожидал меньше всего. — Жалею, что дал повод ждать от меня худшего. В покоях снова воцарилась тишина. Легкий ветер качнул полупрозрачные занавески, где-то вдалеке в саду журчала вода. Авалон вдруг спросил: — А вы? — Что — я? — Вы боялись нашего союза? — вопрос прозвучал так тихо, что его можно было принять за шелест занавесок в покоях. Палладиум замер, словно невинный вопрос ударил его в то место, куда он не позволял пробиться даже самому себе. Он хотел уйти от ответа, вернуть прежнюю дистанцию между ними, однако, решил ответить честностью на честность: — Да. — Вы? — В голосе Авалона звучало почти детское изумление. — В это действительно невозможно поверить? — Впервые за долгие годы Палладиум тихо рассмеялся. — Разве вас не учили ничего не бояться? — Авалон, казалось, не хотел верить услышанному. — Меня учили скрывать свой страх, — мягко поправил император. Он произнес это ровно, но Авалон почувствовал через их связь — за этим напускным спокойствием скрывается напряжение. Некоторое время они оба молчали, наблюдая, как солнце нехотя встает из-за горизонта. Наконец, паладин тихо продолжил: — Я думал, что я один пришел сюда не по своей воле. — Мы оба оказались здесь не по любви, — эти слова повисли меж ними, словно сам дворец прислушивался, затаив дыхание. — Но это не означает, что мы должны быть врагами. — Тогда кто мы друг другу? — Авалон медленно опустил взгляд к руке Палладиума. Руна на его запястье почти потухла, осталось лишь слабое свечение. — Сейчас? - Император подошел ближе к окну, вдыхая прохладный воздух. Теперь их плечи почти соприкасались. — Союзники. — Тогда могу ли я попросить… Как союзник? — О чем же? - На лице Палладиума мелькнуло любопытство. — Не исчезайте завтра снова под тяжестью короны. Палладиум мягко улыбнулся и перевел взгляд на Авалона. В его глаза больше не было страха, лишь осторожная просьба. И что-то почти невозможное — доверие. — Доброй ночи, Авалон, - император улыбнулся на прощание и направился к выходу из покоев, оставив принца без ответа. — Доброй ночи… Палладиум.