Клинок и Перо

Сад утопал в мягком свете уходящего дня. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая листву в тёплое золото, и казалось, будто сам воздух вокруг стал плотнее — тише, медленнее, словно боялся нарушить это мгновение. В самом сердце сада возвышалась беседка. Лёгкая, почти невесомая, она была словно вытесанной из светлого мрамора. Тонкие колонны, оплетённые живыми лианами, поднимались вверх, поддерживая округлый свод, утопающий в цветах. Розовые и белые бутоны свисали вниз мягкими каскадами, едва вздрагивая от лёгкого дуновения ветра. По ступеням, ведущим вверх, струилась вода. Небольшой поток спадал с каменных чаш, переливаясь с одного уровня на другой, и, достигая нижнего пруда, растворялся в зеркальной глади пруда. Приготовления к глядущей свадьбе длились почти три месяца, и, наконец-то, завершились. За это время Палладиум старался меньше думать о своем положении, однако, не упустил шанса узнать о своем женихе побольше. Авалон был единственним наследником своего рода, единственным ребенком Таина. Сын, ради будущего которого, король паладинов склонил голову пред эльфом. Слухи о нем ходили разные. Кто-то отзывался о принце с осторожным уважением, отмечая его ум и выдержку. Кто-то высказывал недоверие, считая, что юный принц был слишком мягок для будущего правителя. Однако, никто из них не назвал его слабым или трусливым. Это было именно то, что Палладиум отметил для себя сразу же. Придворные постепенно прибывали в дворцовый сад и занимали свои места подле императора. Эльфы передвигались бесшумно, почти незаметно, чтобы не нарушить тонкую нить равновесия, повисшую в воздухе. Перешептывания растворялись среди листвы, и даже взгляды, которые они бросали на своего правителя, были сдержанными и аккуратными. Палладиум по-обыкновению стоял спиной к своей свите. Его внимание оставалось прикованным к ступеням, по которым мягким потоком струилась вода. Шаги прибывшей делегации он услышал раньше, чем смог разглядеть прибывших, но даже тогда не обернулся. Вначале он позволил звуку приблизиться, заполнить все пространство сада, смешаться с тихим журчанием воды в пруду. И, лишь когда процессия ступила на каменную дорожку, бросил короткий взгляд через плечо. Во главе прибывших шел Таин. Казалось, он прибыл не на чужую территорию, а направлялся туда, где его давно уже ждали. В каждом его движении, в каждом повороте головы, скользила уверенность. Авалон шел рядом. Ровная осанка, высоко поднятая голова — он совсем не выглядел так, словно его привели сюда силой. И именно это заставило императора задержать взгляд на нем дольше, чем он сам ожидал. То, как Авалон держал плечи, то, как он он не отводил взгляд, даже несмотря на разницу в положении, заставило эльфа испытать нечто, подобное уважению, к своему жениху. Авалон не прятался за своим отцом, не старался искать в нем поддержку или опору — он шел сам. Свет заходящего солнца лег на лица обоих, разделяя их силуэты мягким отливом золота. Таин остановился первым. Его взгляд спокойно скользнул по эльфу, и паладин склонил голову в знак приветствия. — Вы прибыли точно в срок, — Палладиум ответил ему наклоном головы. — Я не имею дурной привычки опаздывать, — улыбнулся Таин. — Особенно, когда дело касается столь важных решений. Внимание эльфа снова вернулось к Авалону. Он позволил себе наконец рассмотреть паладина, не скрывая этого. Черты его лица, его взгляд — так ведет себя тот, кто пришел на равных. — Значит, ты не возражаешь против этого союза, — Палладиум впервые обратился к жениху напрямую. — Мои возражения ничего не значат, — голос паладина был на удивление спокойным, почти скучающим, — и они бы ничего не изменили. Но это не значит, что у меня их нет. — И все же, — эльф едва заметно приподнял бровь. Теперь в его интонации звучал настоящий интерес. — Ты здесь. — Я здесь, — повторил Авалон. В его словах не было вызова или страха, которые Палладиум ожидал бы услышать. Эльф задержал на нем взгляд еще на миг. На мгновение дольше, чем следовало бы, а затем отвел его в сторону, словно давая понять, что этот разговор окончен. — Тогда не будем заставлять всех ждать, — его голос звучал прохладнее. Император сделал шаг вперед и протянул Авалону раскрытую ладонь. Жест был сдержанным, лишь проявлением дворцового этикета, однако придворные затаили дыхание. Взгляд паладина на миг задержался на ровном лице императора, и лишь затем скользнул к протянутой руке. Казалось, Авалон оценивал не сам жест, а то, что могло за ним скрываться, и сделал шаг ближе. Его пальцы коснулись ладони Палладиума, и он впервые позволил себе потерять лицо. Контраст казался ему слишком сильным: пальцы Авалона были мягкими, согретыми лучами солнца; ладонь Палладиума, напротив, была холодной, грубой — рука человека, привыкшего держать оружие. На мгновение Авалон вздрогнул от неожиданной прохлады. Заметив эту перемену, Палладиум лишь усмехнулся краем губ, чуть сильнее сжал его пальцы, и мягко увлек Авалона за собой. Они поднимались медленно, так, словно сами ступени требовали от них официальной размеренности. На одной из ступеней нога Авалона едва замтена скользнула на влажной поверхности, едва не лишив его равновесия. И, прежде чем это стало бы еще кому-либо заметно, пальцы императора сомкнулись крепче. На мгновение взгляд Авалона метнулся к их рукам и тут же поднялся вверх. — Вы держите меня так, словно боитесь, что я сбегу, — тихо пробормотал паладин, поправляя свободной рукой край серебристой мантии. — Лишь не имею привычки выпускать из рук то, что обрел, — в уголках губ императора снова мелькнула едва заметная усмешка. Старейшина эльфов уже ожидал их наверху. Его было сложно заметить вначале — казалось, он был частью этого сада. Одежды цвета осеннего леса бесшумно касались камня, взгляд — исполненный мудростью и спокойствием. Не торопясь, он подошёл к центру бседеки, где в светлом мраморе был высечен древний круг, испещрённый едва заметными символами. Палладиум перевёл взгляд на узор под ногами и отпустил руку Авалона. За долгие недели приготовлений он слышал об этом обряде достаточно, чтобы понимать: этот союз будет скреплён не только словами. — Подойдите, — старейшина поднял правую руку, словно призывая присутствующих к тишине. Палладиум и Авалон послушно встали друг напротив друга по разные стороны круга, между ними оставалось лишь несколько шагов. Старейшина коснулся ладонью колонны, и линии древнего орнамента вспыхнули мягким серебристым светом. Вода, стекавшая по ступеням, продолжала звучать внизу, но даже этот едва слышный звук теперь казался неотъемлемой частью предстоящего обряда. — В наших землях союз скрепляют не клятвой, — едва слышно произнес Палладиум. Он буквально почувствовал напряжение своего жениха, хоть внешне тот оставался спокойным. — Слова могут быть забыты, клятвы могут быть нарушены. Но есть то, что не предаст. — Сегодня каждый из вас отдаст другому то, что принадлежало доселе лишь ему одному, — старейшина стукнул резным посохом по мраморному полу, — протяните руки. Император исполнил требование первым. Он с готовностью протянув раскрытую ладонь вперед, и, после короткой паузы, Авалон вложил в нее свою. Это больше не было жестом вежливости или галантности — теперь они будут соединены навечно. Старейшина коснулся посохом сцепленных пальцем, произнося слова на древнем эльфийском языке, который не знали даже придворные — эти знания передавались от старейшин к их ученикам. На миг Авалону стало по-настоящему страшно. Он был готов к этому, думал, что был готов. Но звуки, которые произносил старейшина эльфов, колонны, которые светились за его спиной, ноша, которую отец возложил на его плечи — все это вселяло в него почти животный страх. Мужчина, держащий его за руку, прослывший жестоким и безжалостным правителем, вот-вот станет его мужем, и Авалон не мог перестать думать о себе, как лишь о разменной монете. На миг дышать стало трудно. Авалон напряг пальцы, паника в его глазах была почти ощутима физически, и Палладиум ясно почувствовал это. Император едва повернул голову, ровно настолько, чтобы лишь увидеть выражение его лица. Авалон по-прежнему держался прямо, лишь широко распахнутые глаза выдавали его волнение. Возможно, никто из приглашенных придворных не заметил бы этой перемены: слишком резкий выдох, абсолютно неподвижные плечи, и главное — взгляд. В нем впервые мелькнуло не упрямство, не смирение — страх. Палладиум не ожидал увидеть именно это. Не сейчас. Император был готов к различным непредвиденным заранее вариантам развития событий. Он был готов к тому, что Авалон постарается скрыться, сбежать, но он не ожидал, что страх Авалона отзовется в едва ощутимой вибрацией в нем самом. Старейшина продолжал читать древние руны, словно ничего не происходило. Но для Палладиума на миг все это отступило. Остались лишь пальцы Авалона в его руке. Вмешиваться в обряд он не имел права даже сам император. Но вместо этого рука, против его воли, сжалась чуть крепче. Паладин едва заметно вздрогнул, словно вынырнул з большой глубины, и поднял взгляд на своего жениха. На миг их глаза встретились, так близко, что в это мгновение исчезли гости, сад, и даже слова старейшины теперь казались эхом вдалеке. Палладиум смотрел на него спокойно. Без привычной для себе холодности и отстраненности. Эльф склонился чуть ниже и лишь одними губами прошептал. — Не бойся Тихо, чтобы услышал только Авалон. Шепот был столь тихим, что мог показаться иллюзией, но Авалон услышал. Паника в его глазах погасла не сразу. Она лишь отступила на шаг. Его пальцы больше не были такими напряженными, он позволил себе слегка расслабить плечи и глубоко вздохнуть. Старейшина снова ударил похосом о камень, и свет рун стал еще ярче. Полная луна уже взошла на небе и замерла точно на беседкой, голоса присутствующих смолкли. Даже вода, что текла внизу, казалось, затихла в ожидании. Воздух в беседке стал гуще — настал миг, после которого дороги назад больше не будет. — Теперь, — старейшина поднял взгляд на новобрачных, — отдайте тени друг другу. Тьма у ног Палладиума медленно обвила тень Авалона, словно поток воды обвивает камень. И та ей ответила тем же движением. По кругу пробежала волна серебряного света. Колонны отозвались мягким свечением, древние символы на мраморе вспыхнули ярче, и в следующую секунду тени начали подниматься от земли. У присутствующих вырвался приглушённый вздох. Даже самые старые советники, видевшие десятки разных церемоний, смотрели, не отводя глаз от теней, танцующих в воздухе. Они тянулись вверх, переплетаясь живыми лентами сумрака. Тени двигались медленно, почти ласково, касаясь запястий, плеч, склонённых голов, словно изучали тех, кого должны были навек связать. Авалон невольно задержал дыхание, когда прохладная тьма коснулась его кожи. Старейшина продолжал говорить, но теперь его слова звучали глухо, словно он находился под толщей воды. Палладиум впервые почувствовал холод магии на своем лице. Где-то за гранью собственного сознания он ощутил нечто иное. Авалона. Он почувствовал трепет, сдержанный страх, несокрушимую гордость, и, неожиданно, доверие. И это тревожило сильнее всего. Едва тени переплелись вокруг их рук, Авалон едва заметно вздрогнул. Он впервые ощутил чужую эмоцию внутри себя, и это напугало его. Он ощутил власть, холодную, почти стальную выдержку. Одиночество. Авалон в растерянности поднял глаза на своего жениха. И, судя по смятению в его взгляде, тот тоже почувствовал вторжение в чужую душу. — Отдайте тени добровольно, — продолжал старейшина, — иначе союз не состоится. Палладиум и Авалон разомкнули руки, и одновременно коснулись груди. Тени отделились от тел столь резко, что с губ Авалона невольно сорвался тихий стон. Он почти ощутил боль — словно вынимают часть его собственной сущности. Но прежде, чем он успел подумать об этом, обе тени устремились навстречу друг другу, сливаясь в один сложный узор. Свет хлынул под самый свод беседки, а на запястьях обоих проступили тонкие темно-серебрянные руны. — Отныне ни одна тень не падёт отдельно от другой, - старейшина медленно опустил посох. Никто не смел заговорить, даже воздух казался священным. Палладиум посмотрел на знак на своей руке, затем — на Авалона. И впервые за несколько недель мысль о браке казалась ему не удавкой, а дверью во что-то неизведанное.