Дровосеки

Они вернулись на базу разбитые. Не физически — морально. Такие раны не затягиваются за одну ночь, их даже топором не выжечь. Они засели где-то под рёбрами, в самом сердце, и ныли при каждом вдохе. Джаст сел на пол. Не на стул, не на кровать — просто на холодный пол у стены, прижавшись спиной к чему-то твёрдому, чтобы не упасть. Он смотрел в стену. В серую, безликую стену, на которой не было ничего — ни трещин, ни пятен, ни намёка на жизнь. Но он видел там другое. Он видел зелёные глаза. Видел, как Секби падает, как алое расползается по боку. Видел, как собственная рука наносит удар. Плечи Джаста дрожали. Он не плакал — он разучился плакать давно, ещё до того, как Альцест нашёл его. Но тело помнило то, что отказывалась принимать голова. Тело сотрясалось в беззвучных спазмах, выплёскивая боль, для которой не было слов. "Он же просто ребёнок, — крутилось в голове. — Он всегда был ребёнком. И я... я старший брат. Я должен был защищать, а не..." Джаст не закончил мысль. Не смог. Она утонула в комке, который застрял в горле. Остальные делали вид, что не замечают. Альцест знал: иногда человеку нужно побыть наедине со своей болью, даже если он сидит посреди комнаты. Альфедов молча точил топор — механическое, бесконечное движение, которое помогало ему не думать. Сантоз... Сантоз подошёл к месту, где Секби обычно оставлял свой топор. Золотой. Когда-то он сиял как маленькое солнце — тёплое, живое, такое же, как сам ящер. Секби редко брал его в серьёзный бой, предпочитая играться. Для него топор был игрушкой, палкой, которую можно покрутить в руках, представить себя великим воином, а потом положить на место и пойти жаловаться Джасту на то, что ему не дают слова на собраниях. И даже игрушечным он выглядел настоящим. Потому что для Дровосеков топор — это не оружие. Это знак, что ты не один. Это сила, текущая по лезвию, и душа, застывшая в металле. Топор Секби был частью его — такой же живой, непослушный, наивный. Сейчас Сантоз держал в руках мёртвую вещь. Топор потускнел. Золото стало серым, почти свинцовым. От него не исходило ни искры, ни свечения, ни того тёплого гула, который всегда чувствовали Дровосеки, когда брали в руки своё оружие. Он был холодным. Пустым. Как взгляд Секби на маяке. Сантоз прижал топор к груди. Крепко, почти судорожно, словно пытался передать ему своё тепло, вернуть к жизни одной только силой отчаяния. Его пальцы дрожали — он не мог это контролировать. Рыжий, высокий, всегда спокойный до невозможности, сейчас рассыпался на части. По щеке скатилась слеза. Тонкая, прозрачная, единственная — не потому, что он не хотел плакать, а потому что внутри не осталось больше влаги. Всё выжжено. Слеза упала на тусклую рукоять, блеснула на секунду и исчезла, впитавшись в мёртвый металл, как вода в песок пустыни. — Мы вернём его, — сказал Сантоз тихо, обращаясь к топору, к себе, к призраку Секби, который, казалось, всё ещё бродил по базе. — Я обещаю. Никто не ответил. В комнате было тихо — только скрежет точильного камня Альфедова да тяжёлое дыхание Джаста. --- Где-то на базе Надзирателей. Ветер выл, как раненый зверь. Ледяной пол обжигал кожу, но Секби не чувствовал ничего — ни холода, ни боли, ни страха. Он лежал, раскинув тощие руки, и смотрел в никуда. Зелёные глаза всё ещё горели, но слабее, чем прежде, — батарейка садилась, и в сознание прорывались обрывки того, кем он был. Но они тонули в чужом шепоте. На боку расползалось алое пятно. Рана от топора Джаста не закрывалась — магия Надзирателей не могла заживить то, что сделано оружием Дровосеков. Слишком разная природа. Слишком глубокая связь. Секби не дрожал. Даже когда песок, поднятый ураганом, попадал в открытую рану, вгрызаясь в плоть тысячей острых игл. Он просто лежал и ждал. Чего? Смерти? Освобождения? Он сам уже не знал. Мимо прошёл Пугод. Остановился. Невзначай, словно увидел сломанную игрушку на дороге — не из сострадания, а из брезгливого любопытства. — Ещё живой? — его голос звучал равнодушно, почти скучающе. — Хм. Забавно. Он щёлкнул пальцами, и из тени выскользнули другие. Такие же, как Секби — с пустыми глазами и чужими душами. Марионетки. Игрушки. "Преемники", как их называл Модичат. — Вылечите, — бросил Пугод, даже не обернувшись. — Он ещё нужен. И ушёл, оставив Секби на ледяном полу, окружённого существами с таким же зелёным свечением в глазах. Они подхватили его без слов, без эмоций, механическими движениями потащили куда-то вглубь базы, оставляя за собой кровавый след на холодных плитах. Секби не сопротивлялся. Он уже не помнил, как это делать. --- На следующий день. По "Майншилду" поползли слухи. Тихие, рваные, рождённые в шепотах и переглядываниях. Их передавали из уст в уста, обрастая деталями, страхом и неверием. "Вы слышали?.." "Ночью..." "Призрак..." Говорили, что в пустыне появилось нечто. Не человек, не демон, не песчаный дух. Что-то с зелёными глазами и мечом, который режет не тело — режет судьбу. Что-то, что убивает всех, кто перешёл дорогу Надзирателям. В ту ночь нашли троих. Их лица были спокойны, почти безмятежны, но глаза... глаза смотрели в никуда, и в них застыл зелёный свет, которого никто не мог объяснить. "Это Секби..." — шептали те, кто знал его раньше. Но тут же замолкали, потому что не могли поверить. Тот тихий, незаметный ящер, который даже на собраниях боялся слово вставить? Тот, кто мечтал, чтобы его просто услышали? Не может быть. Но страх уже поселился в сердцах. И где-то там, в стеклянном шаре старого маяка, существо с зелёными глазами улыбнулось чужой улыбкой, впервые чувствуя не боль, а силу. "Призрак, — подумало оно чужими мыслями. — Да. Пусть боятся. Пусть знают, что я теперь не пустое место". И топор Секби, оставшийся у Сантоза, в тот самый момент слабо, едва заметно вспыхнул золотым — в последний раз, прощаясь с тем, кого больше не было.