Дровосеки

Прошла неделя. Неделя, которая растянулась в вечность. Неделя, за которую Дровосеки почти не спали, почти не ели, почти не говорили — только работали. План, рождённый в боли и отчаянии, обрастал деталями, словно рана — коркой. Почти готов. Ещё немного. Ещё чуть-чуть, и они смогут вернуть своего. Джаст сидел в углу, заваленный книгами, свитками, выцветшими чертежами. Он выглядел хуже, чем обычно — тени под глазами стали глубже, пальцы дрожали, когда он переворачивал страницы. Но в его взгляде горело то, чего не было в ту ночь на маяке: надежда. Хрупкая, как лёд весной, но всё же живая. Перед ним на столе лежал зелёный капюшон Секби. Тот самый, который ящер носил в последние дни перед исчезновением. Джаст помнил, как Секби впервые надел его — стеснительно, будто примерял чужую шкуру. Тогда Джаст не придал этому значения. Мало ли, подросток, хочет выглядеть старше. Теперь он знал, что это была не его воля. Из-под капюшона торчала странная конструкция — тонкая палка, похожая на антенну, с шариком на конце. Она впивалась в ткань, словно паразит, и Джаст чувствовал, что именно здесь кроется ответ. Он перерыл все книги, которые только мог найти. Старые фолианты с выцветшими чернилами, записки безумных изобретателей, дневники тех, кто когда-то пытался бороться с Надзирателями и проиграл. И он нашёл. Это был артефакт контроля сознания. Пугод, чья сила не была бесконечной, не мог держать марионеток вечно — его разум уставал, связь истончалась, как нить под грузом времени. И тогда он придумал лазейку. Артефакт усиливал сигнал, вдавливал чужую волю в мозг, делал её постоянной. Но у всего есть слабое место. — Если разрушить этот шарик... — прошептал Джаст, проводя пальцем по чертежу, — связь прервётся. Не навсегда, но достаточно, чтобы Секби... чтобы он на секунду стал собой. Он поднял глаза на остальных. В них горело то, чего Альфедов не видел в нём годами — решимость, замешанная на любви. — Мы вытащим его. Я знаю как. --- Где-то на базе Надзирателей. Секби сидел на недостроенном балконе. Это было самое тихое место во всей базе — сюда даже ветер залетал нехотя, словно уважал чужое одиночество. Высоко. Очень высоко. Внизу шумела пустыня, такая далёкая, почти нереальная. Он свесил ноги вниз. Худые, бледные, почти прозрачные ноги, которые дрожали от каждого порыва ветра. Один неосторожный вздох — и он мог упасть. Но страха не было. Вообще ничего не было. Ни боли. Ни страха. Ни любви. Пустота. Секби смотрел на свои руки — чешуя потускнела ещё сильнее, на ней проступили трещины, как на старой керамике. Он не понимал, что с ним происходит. Не понимал, почему голова постоянно кружится, почему мир иногда расплывается, а потом снова собирается в чёткую картинку. Он не знал прошлого. Оно было как в тумане — плотном, липком, непроглядном. Иногда оттуда прорывались обрывки: чей-то смех, тепло чьих-то рук, запах дыма и железа. Но стоило потянуться за воспоминанием — и туман смыкался снова, оставляя после себя только головную боль. Секби знал одно. Только одно. Он обязан жизнью Надзирателям. Они нашли его, когда он умирал. Они дали ему силу, смысл, цель. Они — его господа. А он — их верный пёс, который должен слушаться, не задавая вопросов. Но после битвы с тем чёртом... после того, как его топор... Секби замер. Он ранил того парня. Чёрта с рогами и хвостом. Помнил, как лезвие вошло в плоть, как алое брызнуло в воздух. И тогда внутри что-то... щёлкнуло. Будто лопнула струна, которую он даже не знал. Не боль от раны — рану почти не чувствовал, там, на боку, всё заживало плохо, но он не смел жаловаться. Другая боль. Глубокая. Та, что живёт где-то под рёбрами и не уходит даже ночью. Секби было больно. Противно. Неприятно. Он не понимал почему. Он будто знал того парня. Будто когда-то этот чёрт с рогами был... кем-то важным. Очень важным. Но туман молчал. Только сердце — если оно вообще было у Секби — сжималось каждый раз, когда лицо Джаста всплывало в памяти. Голова закружилась сильнее. Секби схватился за перила — тонкие, ненадёжные, — и замер, пытаясь поймать ускользающее равновесие. Ветер дул в лицо, сухой, горячий, обжигающий. Секби шатало от каждого порыва, как тростинку на ветру. Хвост, который последние дни безжизненно волочился за ним, как мёртвая верёвка, вдруг сам собой обвился вокруг талии. Плотно. Крепко. Словно искал опору. Словно тело помнило то, что разум уже забыл. Секби опустил голову, глядя вниз, на песок, который казался таким мягким и манящим. "Если упасть, — подумал он чужими мыслями, — то боль прекратится?" Но он не упал. Не потому, что хотел жить. А потому, что внутри, где-то глубоко под слоями чужой воли, в самом сердце тумана, тихий голос прошептал: "Джаст будет плакать". Секби не понял, откуда взялись эти слова. Не понял, кто такой Джаст. Не понял, почему его сердце — или то, что его заменяло — вдруг забилось быстрее. Он просто сидел на балконе, вцепившись в перила, и ждал. Чего — он и сам не знал. Но где-то далеко, на другой базе, Джаст закончил чертить последнюю линию плана и поднял глаза к потолку, будто мог видеть сквозь километры пустыни и бетона. Будто мог почувствовать, что его брат всё ещё жив. Всё ещё там. — Мы идём, Секби, — прошептал он, сжимая в руке чертёж артефакта. — Держись. Ветер пустыни завыл в ответ, разнося его слова по пескам. А высоко на балконе хвост ящера обвился вокруг талии чуть сильнее — и Секби впервые за долгое время не оттолкнул его. Может быть, где-то в глубине его разбитого сознания что-то всё-таки осталось. Что-то, что помнило дом.