Дровосеки

Альцест прибежал первым. Он не спрашивал, не звал, не тратил время на слова — просто бежал, тяжело дыша, его массивное тело сокрушало всё на своём пути. Он услышал голос Альфедова — тот одинокий, отчаянный крик, прорвавшийся сквозь вой пустынного ветра, — и сердце главы Дровосеков пропустило удар. Альцест не помнил, когда последний раз бежал так быстро. Возможно, никогда. Возможно, он просто не знал, что его старые ноги ещё способны на такое. Он ворвался на балкон и замер. Увиденное остановило дыхание. Вырвало из лёгких весь воздух, оставив только ноющую, тянущую пустоту. Секби лежал на руках у Альфедова — маленький, бледный, почти невесомый. Казалось, от него осталась только тень. Тень того живого, вечно недовольного, но такого родного ящера, который ещё месяц назад жаловался ему по ночам на то, что его не слышат. — Дай его мне, — голос Альцеста прозвучал глухо, приказным тоном, хотя в нём не было жёсткости — только мольба, завёрнутая в стальную обёртку. Альфедов кивнул. Он аккуратно, почти благоговейно переложил брата в руки Альцеста, и глава Дровосеков принял эту ношу так, как принимал всё на себя — без колебаний, без страха, с тихим, всепоглощающим чувством долга. Секби был лёгким. Слишком лёгким. Альцест поднял его, прижимая к широкой груди — одной рукой под спину, другой под колени. Тонкие, острые колени, которые когда-то были такими тёплыми, когда он нянчил этого малыша в свои первые дни в конторе. Тогда Секби весил не больше котёнка и так же жалобно пищал по ночам. Сейчас он тоже пищал. Только по-другому. Секби тяжело вздохнул — этот вздох был похож на хрип, на последний выдох умирающего, хотя Альцест знал, что смерть не заберёт его. Не сегодня. Не на его руках. Но рана на боку открылась полностью — алое пятно расползалось по зелёным одеждам, становилось всё больше, темнее, страшнее. Кровь сочилась между пальцами Альцеста, тёплая, липкая, живая, но уходящая слишком быстро. Голова Секби упала на грудь главы — безвольно, как у тряпичной куклы. И затихла. Только дыхание. Тихое, прерывистое, со свистом, который разрывал тишину на части. — Дыши, — прошептал Альцест, сам не замечая, что говорит вслух. — Дыши, маленький. Мы почти дома. Сантоз подбежал следом. Он не спрашивал, что случилось — всё было написано на лицах братьев, на бледном лице Секби, на его окровавленных одеждах. Рыжий воин опустился на колени рядом и осторожно, почти робко, прикоснулся к чужому лбу. Тыльная сторона ладони встретилась с горячей, сухой кожей. Сантоз вздрогнул. — Температура, — его голос дрогнул, хотя он пытался держать себя в руках. — Высокая. Очень. Кровопотеря... чёрт, он же почти без сознания из-за неё. Он посмотрел на рану. Плохо обработанную, запущенную, гноящуюся по краям. Надзиратели не лечили свои игрушки — они чинили их ровно настолько, чтобы те продолжали работать. Как старые механизмы. Как сломанных марионеток. — Нужно перевязать. Срочно. — Сантоз уже рвал собственную рубаху на полосы, не думая о том, что ему самому будет холодно. — И уходить. Чем быстрее, тем лучше. А потом подошёл Джаст. Он шёл медленнее остальных — не потому, что не хотел, а потому, что ноги отказывались его слушаться. Каждый шаг давался через силу, через сопротивление собственного тела, которое вдруг стало чужим и непослушным. Он знал, что увидит Секби. Знал, что тот будет выглядеть плохо. Но знать и увидеть — это две разные вселенные. Джаст замер на краю балкона, вцепившись в косяк так, что пальцы побелели. Ветер трепал его чёрные волосы, играл с рогами, бил хвостом по ногам, но Джаст ничего не чувствовал. Он видел только брата. Маленького. Бледного. Полуживого. С окровавленным боком. С топором, который когда-то учил его держать, а теперь этот топор лежал у Сантоза — потускневший, мёртвый, как и сам Секби был почти мёртвым. Джаста пробрала дрожь. Она началась где-то глубоко внутри, в том месте, где пряталась его душа — если она у него вообще была. Мелкая, противная дрожь, от которой стучали зубы, от которой руки перестали слушаться, а ноги подкосились. Он не упал — только потому, что вцепился в косяк мёртвой хваткой. "Это я виноват, — мысль билась в голове, как загнанная птица в клетке. — Я виноват. Я виноват. Я..." Его рука. Его топор. Его удар. Он вспомнил, как лезвие вошло в бок брата. Как алое брызнуло на песок. Как Секби даже не закричал — только этот проклятый зелёный свет мигнул в его глазах. "Я ранил его. Я ранил брата. Я..." Джаст не заметил, как начал дышать чаще — рвано, судорожно, как человек, который тонет и хватается за воздух, но воздух уходит сквозь пальцы. Не заметил, как Альфедов подошёл к нему и положил руку на плечо. Не почувствовал этого прикосновения. — Джаст, — голос Альфедова пробивался сквозь шум в ушах, как сквозь толщу воды. — Джаст, посмотри на меня. Он поднял голову. Его глаза — красные, опухшие, полные такой боли, что даже Альфедов, видевший всё, на секунду отвёл взгляд. — Я убил его, — прошептал Джаст. — Я убил его, Альфедов. Это я. Это моя... — Заткнись. Голос был тихим, но в нём звучала сталь. — Он жив. Слышишь? Жив. И он будет жить. Потому что мы вытащим его. А то, что было на маяке... — Альфедов сжал плечо брата сильнее, почти до боли. — Это был не Секби. Ты ранил не его. Ты ранил марионетку. А его — мы сейчас уносим отсюда. Вместе. Понял? Джаст хотел ответить. Хотел сказать, что это ничего не меняет, что его рука помнит вес топора, что его глаза помнят, как брат падает. Но вместо этого он просто кивнул. Потому что Альфедов был прав. Потому что сейчас было не время для вины. Будет время — потом. Когда Секби откроет глаза. Когда они увидят его настоящие, небесно-голубые глаза, а не эту проклятую зелень. — Нам нужно уходить, — голос Альцеста вернул их в реальность. Он уже поднялся, прижимая Секби к груди, как самое дорогое, что у него было. — Сантоз, ты идёшь первым, прокладываешь путь. Альфедов, ты прикрываешь с тыла. Джаст... Альцест посмотрел на демона — на его трясущиеся руки, на его разбитый взгляд. — Джаст, иди рядом со мной. Ты нужен ему. Он не уточнил, зачем. Не сказал, что Джаст будет держать брата за руку, если тот очнётся. Не сказал, что его голос — тот самый, который Секби слышал тысячу раз, — может быть единственным якорем, который вернёт ящера из тумана. Он просто сказал "иди рядом". И этого было достаточно. Джаст подошёл. Его рука сама потянулась к Секби — и легла на его холодную, бледную ладонь. Пальцы ящера дрогнули — может быть, от ветра, может быть, от того, что где-то глубоко внутри он всё ещё узнавал это прикосновение. — Мы идём домой, брат, — прошептал Джаст, и его голос сорвался на последнем слове. — Домой. Они двинулись в путь. Пятеро Дровосеков — и один маленький полуящер на руках у того, кто когда-то нашёл его в грязи и назвал сыном. Пустыня выла вокруг, но теперь она не пугала. Потому что самое страшное они уже пережили. Они пережили неделю без него. И не хотели повторять этот опыт никогда.