Дровосеки

Секби уже давно не был маленьким. Семнадцать лет — возраст, когда мальчишки начинают считать себя взрослыми, когда они хотят быть независимыми, хотят, чтобы их голос звучал наравне с остальными. Секби был именно таким — он отчаянно пытался доказать, что он уже не ребёнок, что он может, что он достоин. Но для Дровосеков он навсегда оставался тем самым малышом. Тем, кого Альцест принёс в контору грязным и полуживым. Тем, кто спал на груди у Альфедова, потому что боялся темноты. Тем, кто бегал к Сантозу с каждой царапиной, крича "бо-бо". Тем, кого Джаст учил держать топор и терпеливо поправлял каждый неверный шаг. Семнадцать лет. Взрослый. Но для них — всё ещё тот самый малыш, которого нужно защищать, оберегать и иногда баловать конфетами, хотя он уже давно говорит, что не любит сладкое. Альцест нёс его по пустыне, бережно прижимая к груди. Каждый шаг главы был выверенным — он обходил острые камни, переступал через коряги, старался не делать резких движений. Секби было больно даже во сне — его лицо иногда искажала гримаса, из горла вырывался тихий стон, и тогда Альцест замирал, боясь дышать. — Почти дома, маленький, — шептал он в разгорячённый лоб ящера. — Почти дома. По дороге им попадались марионетки Пугода. Они выходили из темноты — бесшумные, с пустыми зелёными глазами, с мечами, нацеленными на Дровосеков. Их было немного — три, пять, семь — но они были повсюду, словно сам песок порождал их. Альфедов не думал. Он просто двигался — быстрее, чем ветер, быстрее, чем его собственная тень. Топор в его руках плясал смертельный танец — рубящий, кружащий, не оставляющий шансов. Марионетки падали одна за другой, распадаясь на частицы зелёного света, но Альфедов не останавливался. Он рубил, пока перед ним не осталась только пустота. Давно завязал. Эти слова эхом отдавались в его голове. Альфедов действительно перестал убивать с того самого дня, когда Альцест принёс маленького полуящера. Тогда, глядя на грязное, перепуганное существо, которое сжималось в комок при каждом резком движении, снеговик дал себе слово. Он не хотел больше прикасаться к брату руками, по локоть в чужой крови. Не хотел, чтобы Секби когда-нибудь увидел его таким — монстром, утопающим в красном. Но сегодня он снова стал тем, кем был раньше. Потому что сегодня на кону была жизнь его брата. База Надзирателей превратилась в ад. Вокруг горел огонь — тот самый огонь, который вырывался из топора Альфедова, пожирая всё на своём пути. Коридоры заполнились дымом, стены почернели, воздух стал тяжёлым и обжигающим. Хаос. Разрушение. Пламя, которое плясало в такт его сердцу — разъярённому, уставшему, жаждущему справедливости. — Уходим! — крикнул Альцест, и они побежали. Оставив за собой горящую пирамиду, Дровосеки вырвались в пустыню, где ветер был холодным, а песок — чистым. Альцест не оборачивался. Он просто нёс Секби вперёд — к дому, к безопасности, к жизни. --- Они прибыли на базу, когда небо уже начало сереть — предрассветные сумерки накрыли Майншилд своей тихой, успокаивающей пеленой. Альцест сразу же прошёл в спальню Секби — маленькую, уютную комнату, которую ящер так любил. Здесь всё осталось по-старому: смятое одеяло, забытая на столе кружка, топор, которого не было на месте уже месяц. Глава аккуратно уложил Секби на кровать, стараясь не касаться ран, не делать лишних движений. Голова ящера упала на подушку — бледная, почти сливающаяся с белой тканью. — Сантоз, быстро, — голос Альцеста был спокойным, но в нём слышалась та самая командирская нотка, которая не терпела возражений. Сантоз уже бегал по базе — бинты, таблетки, мокрая тряпка, антисептики, всё, что могло понадобиться. Он метался из угла в угол, собирая аптечку, попутно роняя вещи и даже не замечая этого. Руки дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы он заметил — и не мог ничего с этим сделать. Он подошёл к кровати, взяв в руки бинты и мазь. И замер. Раньше он перевязывал Джаста после особо жёстких боёв. Альцеста — когда того ранили в стычке с конкурентами. Альфедова — после его тёмных дел. Но никогда — никогда — он не перевязывал Секби. Потому что Секби обычно был в безопасности. Потому что Секби не лез в серьёзные драки. Потому что максимум, что случалось с ящером — это разбитая коленка или порезанный палец, после которых он бежал к Сантозу, размазывая слёзы по щекам, и кричал на всю базу: — Сантоз! Сантоз, у меня бо-бо! БО-БО! И Сантоз, вздыхая, доставал пластырь с рисунком, клеил его на царапину и говорил: "Всё, готово, герой. Теперь ты самый сильный". Сейчас он смотрел на глубокую, запущенную рану на боку. На почерневшие края. На кровь, которая уже успела запеклась, но всё равно сочилась при каждом движении. И у него внутри что-то оборвалось. "Это не бо-бо, — подумал он. — Это... это не пластырем заклеить". Он начал обрабатывать рану. Руки дрожали — он пытался унять эту дрожь, но не мог. Каждое прикосновение ватки к коже заставляло Секби вздрагивать — даже в беспамятстве его тело реагировало на боль. И Сантозу казалось, что он слышит тот самый детский крик: "Больно! Сантоз, больно!" Но Секби не кричал. Он молчал — и это молчание было страшнее любых криков. Альцест сел на стул рядом с кроватью. Старый, скрипучий стул, который Секби постоянно просил починить, но руки никак не доходили. Теперь глава сидел на нём, ссутулившись, опустив тяжёлые руки на колени. Его лицо было каменным — он не позволял себе сломаться, не сейчас, когда Секби нуждался в его силе. Но глаза... глаза выдавали всё. В них была такая усталость и такая боль, что лучше было не смотреть. Альфедов приземлился на пол. Не на стул, не на кровать — просто на пол, прямо у изголовья. Он сел, скрестив ноги, и замер. Топор валялся рядом — он даже не убрал его, просто бросил, где стоял. Снеговик смотрел на Секби. Не отрывая взгляда. Не моргая. Он смотрел на бледное лицо, на запавшие щёки, на синяки под глазами. На хвост, который безжизненно свешивался с кровати — тот самый хвост, который когда-то обвивался вокруг его запястья, когда Секби засыпал у него на груди. Альфедов не говорил ни слова. Он просто сидел и смотрел. И в этом молчании было больше любви, чем в любых признаниях. Джаст стоял в стороне. Он не мог подойти ближе. Не мог сесть. Не мог прикоснуться к брату — боялся, что его руки, которые держали топор, который ранил, сломают что-то ещё. Он стоял у стены, сжимая топор так, что костяшки побелели. Рукоять впивалась в ладони, но он не чувствовал боли. Только ярость. Ярость на себя. На Пугода. На всех, кто посмел тронуть его брата. Его глаза горели алым — не тем спокойным, холодным огнём, который был у Альфедова, а диким, почти безумным. Джаст хотел мести. Хотел вернуться в ту проклятую пирамиду и сжечь её дотла своими руками. Хотел найти Пугода и заставить его кричать так же, как сейчас кричал — молча — его брат. — Я убью их, — прошептал он так тихо, что никто не услышал. — Всех. До одного. Он знал, что они не умирают по-настоящему как и все в этом мире, но ему было всё равно. Он хотел, чтобы они чувствовали боль — ту самую, которую сейчас чувствовал он. Каждую секунду. Каждый удар сердца. В комнате было тихо. Только дыхание Секби — слабое, со свистом — нарушало эту тишину. И звук бинтов, которые Сантоз наматывал на рану — раз за разом, слой за слоем, пытаясь остановить кровь, которую уже не остановить. За окном светало. Новый день начинался над Майншилдом. День, когда они вернули своего брата. Но война только начиналась.