Дровосеки

Секби стало легче. Это случилось не в один день — выздоровление не терпит суеты. Оно приходило маленькими шагами: сначала он смог сам дойти до туалета, не хватаясь за стены. Потом — спуститься по лестнице, держась за перила и тяжело дыша после каждого шага. Потом — съесть целую тарелку супа без чужой помощи, и Альцест, наблюдавший из-за угла, утёр слезу. Но главное — к Секби вернулся он сам. Тот самый Секби, которого они потеряли задолго до того, как Надзиратели надели на него зелёный капюшон. Улыбчивый. Кокетливый. Смеющийся. Тот, кто мог разбудить всю базу посреди ночи, потому что ему приснился смешной сон и нужно было немедленно рассказать. Тот, кто требовал конфеты, хотя ему уже семнадцать и он "взрослый". Тот, кто жаловался на жизнь с таким пафосом, будто рушился мир, а на самом деле просто закончился любимый чай. Секби снова стал собой. И от этого сердце Джаста, которое всё ещё ныло при каждом взгляде на брата, потихоньку отпускало. Не полностью — не могло полностью. Но дышать стало легче. Первый месяц Дровосеки его не отпускали. — Ты ещё слабый, — говорил Альцест, перекрывая дверь своей массивной фигурой. — Я уже здоров! — возмущался Секби, но голос срывался на кашель, и аргумент рассыпался в прах. — Ты даже кроссовки завязать не можешь без одышки, — вторил Сантоз, кивая на криво зашнурованные кеды. — Могу! Просто новый стиль! — Это не стиль, это петля смерти. Ты споткнёшься и разобьёшь нос. — И что? Заживёт! Споры были бесконечными и бессмысленными. Секби спал на базе, под присмотром. Ел на базе, под присмотром. Даже в душ ходил под присмотром — Альфедов сидел под дверью и читал книгу, периодически спрашивая: "Ты там не утонул?". — Я не ребёнок! — кричал Секби из-за двери. — Ты для нас ребёнок, — спокойно отвечал Альфедов, переворачивая страницу. И Секби замолкал. Потому что спорить с этим было невозможно. И потому что где-то глубоко внутри ему нравилось, что о нём заботятся. Нравилось чувствовать себя нужным. Нравилось быть тем малышом, которого оберегают. --- Он впервые вышел в город через месяц и три дня. Солнце светило ярко — слишком ярко после долгих дней в полумраке базы. Ветер был тёплым, почти ласковым. Песок под ногами — привычно скрипучим. Майншилд жил своей обычной жизнью: кто-то спешил по делам, кто-то сидел в кафе, кто-то сплетничал на скамейке у фонтана. Секби стоял на пороге базы, щурился на свет и улыбался. Он был свободен. Он был жив. Он был собой. И он сразу же пошёл к друзьям. Клеш ждал его у старой кофейни — тощий, вечно взъерошенный человек с руками, которые он не знал, куда деть. Увидев Секби, он сначала замер, потом широко улыбнулся, а потом — совершенно по-дурацки — побежал навстречу, едва не споткнувшись о собственные ноги. — Ты живой! — Клеш схватил его за плечи, тряхнул, отстранился, осмотрел. — Ты живой, придурок! Я думал, тебя уже нет! Мы думали! Хайди ревел три дня! — Я живой, — подтвердил Секби, и в его голосе дрожала улыбка. — Немного потрёпанный, но в целом. — Немного? — Клеш ткнул пальцем в его бок — туда, где под рубашкой всё ещё белели бинты. — Тебя зашивали как старую игрушку! Сантоз мне рассказал! Ты был почти... — Не надо, — мягко перебил Секби. — Я знаю. Но теперь всё хорошо. Он не хотел говорить об этом. Не хотел вспоминать. Туман в голове рассеялся, но оставил после себя только пустоту — ни страха, ни боли, ни воспоминаний. И Секби был благодарен за это. Он не хотел знать, что с ним делали. Не хотел знать, кем он был. Он просто хотел жить дальше. Клеш кивнул. Он понимал. — Пошли, — сказал он, пихая Секби в плечо. — Хайди убьёт меня, если я приведу тебя не в целости. Он там с Кетрин, у фонтана. Сказал, если ты не появишься до вечера, он организует поисковый отряд. — Серьёзно? — Он уже наточил трезубец. Секби рассмеялся — впервые за долгое время громко, искренне, заливисто. И этот смех разлетелся по улицам Майншилда, заставляя прохожих оборачиваться и улыбаться — даже тех, кто не знал Секби. Потому что смех, который рождается из такого долгого молчания, всегда заразителен. Хайди и Кетрин ждали их у фонтана. Хайди — высокий, мощный полуакула с обычной кожей и острыми зубами, которые он показывал, когда улыбался. Глаза у него один красный, один голубой. Кетрин — его младшая сестра, дерзкая , у нее чёрные волосы а челка покрашена одна часть в синий, другая в красный. Глаза тоже разного цвета. Увидев Секби, Хайди не побежал. Он медленно встал со скамейки, сделал шаг, другой — и вдруг со всей силы обнял его, прижав к груди так, что у Секби перехватило дыхание. — Ты идиот, — прошипел он ему в макушку. — Траханый идиот. Ты знаешь, как мы волновались? — Хайди... дышать... — прохрипел Секби. — А я что? Я дышу. И ты дыши. — Я не могу... ты меня душишь... — Правильно. Чтобы в следующий раз не пропадал на два месяца. Кетрин стояла в стороне, глаза горели, она хотела высказать ему все о чем думала но промолчала. Когда Секби наконец вырвался из стального захвата полуакулы, Кетрин подошла и просто взяла его за руку. — Мы скучали, — сказала она тихо. — Я тоже, — ответил Секби, и это была правда. Они болтали. Гуляли. Сидели на ступеньках старой ратуши, пили лимонад из уличного автомата, обсуждали глупости — новости, сплетни, кто с кем встречается, кто кого бросил. Клеш рассказывал анекдоты, Хайди громко смеялся, Кетрин ругала Секби. Секби слушал, улыбался, вставлял свои пять копеек — и чувствовал, как мир возвращается в свою колею. Как всё становится как было. Он не рассказывал им правду. Не говорил про Надзирателей, про пирамиду, про зелёный свет. Не говорил про то, как Альцест нёс его на руках через пустыню. Не говорил про Альфедова, который не отходил от кровати, и про Джаста, который гладил его по голове по ночам. Они не спрашивали. Они просто были рядом. И этого было достаточно. --- Дровосеки смогли отомстить. Что именно произошло в той перевёрнутой пирамиде — никто не знал. Никто, кроме них пятерых. И они не рассказывали. Слухи ходили разные. Говорили, что Альфедов сжёг пирамиду дотла, а вместе с ней — всех марионеток Пугода. Говорили, что Джаст изобрёл нечто, что может удерживать даже тех, кто умеет телепортироваться — и Жираф больше не появлялся в городе. Говорили, что Альцест лично посадил Пугода в самую глубокую камеру своей тюрьмы, и тот будет сидеть там, пока песок не остынет. Говорили многое. Но никто не знал правды. Потому что Дровосеки молчали. Альцест однажды сказал — коротко, жёстко, не терпя возражений: — Это наше дело. Не ваше. И город замолчал. Потому что спорить с главой Дровосеков никто не хотел. И потому что каждый понимал: некоторые вещи лучше не знать. Некоторые вещи должны оставаться в тени — там, где им и место. Но Секби, который сидел вечером на крыше базы, свесив ноги вниз, чувствовал, что что-то изменилось. Ветром повеяло по-другому. Песок заскрипел тише. Тени стали короче. — Ты чего не спишь? — спросил Джаст, вылезая на крышу следом. — Думаю, — ответил Секби. — О чём? Секби помолчал. Посмотрел на звёзды — такие же, как всегда, такие же далёкие и холодные. Потом перевёл взгляд на брата — на его рога, на его уставшие глаза, на его руки, которые сжимали топор. — Я, наверное, никогда не узнаю, что там было, — сказал он тихо. — Что они сделали с Надзирателями. Что вы сделали. Джаст сел рядом. Не слишком близко — оставил немного пространства, — но достаточно, чтобы Секби чувствовал его тепло. — А ты хочешь знать? — спросил он. Секби покачал головой. — Нет. Наверное, нет. Но... я хочу, чтобы вы знали. Я благодарен. Всем вам. Даже не помня, что случилось... я знаю, что вы меня спасли. Джаст не ответил. Он просто положил руку на плечо брата — легонько, почти невесомо — и сжал. — Мы всегда будем тебя спасать, — сказал он наконец. — Даже если не надо. Даже если ты не просишь. Даже если ты будешь кричать, что ты взрослый. — Я взрослый! — Ты малыш, — Джаст улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую видели только свои. — Наш малыш. И всегда им будешь. Секби хотел возмутиться, но вместо этого просто вздохнул и откинулся назад, ложась на тёплую крышу. Звёзды смотрели на него сверху — такие же, как всегда. Дом был снизу — такой же, как всегда. Всё вернулось. И это было главное.