Дровосеки

Прошел час. Потом второй. Время в этой комнате будто застыло — песочные часы не хотели переворачиваться, стрелки не двигались, даже ветер за окном притих, уважая чужую боль и чужое ожидание. Джаст и Альфедов так и сидели на полу, привалившись друг к другу. Демон уже перестал гладить снеговика по голове — его рука просто лежала на плече брата, тяжёлая, успокаивающая. Альфедов почти перестал дрожать, только иногда его дыхание срывалось на полувздох — и тогда Джаст чуть сильнее сжимал его плечо, напоминая: "Я здесь. Ты не один". Они почти не смотрели на кровать. Слишком больно было видеть это бледное лицо, эти запавшие щёки, эту неподвижность. Но и отвести взгляд не могли — каждые несколько секунд кто-то из них поднимал глаза, проверяя: дышит ли? Всё ли ещё дышит? И вдруг. Секби пошевелился. Сначала дрогнули пальцы — тонкие, почти прозрачные, с обломанными когтями. Потом хвост — тот самый, что безжизненно свешивался с кровати, слабо дёрнулся, будто проверял, слушается ли ещё. Ресницы задрожали — длинные, детские, такие родные. Голубые глаза открылись. Медленно. Тяжело. Словно веки весили тонну, словно каждый миллиметр приходилось отвоёвывать у темноты. Секби моргнул раз, другой — взгляд был мутным, расфокусированным, но живым. Он начал подниматься — инстинктивно, наверное, потому что тело помнило, что нужно вставать, даже когда разум ещё спал. Локти упёрлись в кровать. Пальцы вцепились в одеяло. Секби приподнялся, голова закружилась — он замер, давая миру время перестать вращаться, а потом медленно огляделся. Сначала он увидел стены. Свои стены. Свою комнату. Старый плакат, который он повесил ещё ребёнком. Топор, который висел на стене — не тот, что у Сантоза, а другой, запасной. Свои вещи. Свой запах. Дом. А потом он увидел их. Джаст и Альфедов сидели на полу, прижавшись друг к другу, оба с красными глазами, оба растрёпанные, оба смотрящие на него с таким выражением, будто увидели призрака. Будто не верили своим глазам. Секби тихо вздохнул. И улыбнулся. Это была не та ледяная, чужая улыбка, что была на маяке. Не та пустая, механическая, что принадлежала марионетке. Это была его улыбка — кривая, немного неуклюжая, детская. Та самая, которой он улыбался, когда ему давали конфету. Та самая, которой он встречал братьев после долгой разлуки. Домашняя. Альфедов подскочил как ошпаренный. Он оттолкнул Джаста — не больно, но резко, так, что демон отлетел к стене и недоумённо моргнул. Снеговик не помнил, как оказался на ногах — просто в один миг он уже стоял у кровати, ловя Секби, который, сделав попытку сесть ровно, начал заваливаться на бок. — Тихо-тихо-тихо, — голос Альфедова дрожал, срывался, но руки были твёрдыми — они помнили, как держать брата, даже если сам он забыл. — Нельзя вставать! Тебе нельзя! Совсем нельзя! Слышишь? Секби не слушал. Или слушал, но не понимал — глаза всё ещё были мутными, а руки, когда он поднимал их, дрожали так сильно, что казалось, вот-вот рассыплются. Но он всё равно тянулся. К Альфедову. К теплу. К дому. Худые, слабые руки обвили шею снеговика — неловко, почти беспомощно, но с такой отчаянной нежностью, что у Альфедова перехватило дыхание. Секби обнимал его. Так, как умел только он — всем телом, всей своей хрупкой, сломанной душой. Пальцы вцепились в одежду, лицо уткнулось в плечо, и он просто висел на брате, как маленький, как в детстве, когда боялся темноты и приходил по ночам. Альфедов не выдержал. Руки сами обвили Секби, прижимая к груди — осторожно, боясь сделать больно, но и не в силах отпустить. Его ладонь легла на затылок ящера, пальцы запутались в спутанных волосах, и он начал гладить — медленно, убаюкивающе, как тогда, много лет назад, когда маленький полуящер впервые уснул у него на груди. — Тебе нельзя вставать, — бормотал Альфедов, и голос его ломался, превращаясь в шёпот, в молитву. — Нельзя. Нельзя. Ты ранен. Ты слаб. Ты... ты... Он не мог остановиться. Слова лились сами, бессвязные, глупые, но такие нужные. Он гладил Секби по голове, баюкая его, как ребёнка, и чувствовал, как худое тело постепенно обмякает в его руках — расслабляется, доверяется, перестаёт бороться. Секби обнимал в ответ. Руки дрожали — мелко, противно, но он не опускал их. Он держался за брата, как за единственный якорь в этом обезумевшем мире, и даже когда силы почти кончились, он не отпускал. Джаст подошёл неслышно. Он не спрашивал разрешения — просто шагнул вперёд и обнял их обоих. Свои широкие, сильные руки сомкнулись вокруг Альфедова и Секби, сжимая их в одном общем, неразрывном кольце. — Упрямый, — прошептал Джаст, и в его голосе дрожала улыбка. — Больной, упрямый идиот. Ты хоть знаешь, как мы волновались? Ты хоть представляешь, что мы пережили? Он говорил что-то ещё — про "вставать без спроса", про "заставлять нас бояться", про то, какой Секби дурак, что умудрился попасть в такую передрягу. Но слова были просто словами. Важнее были руки, которые не отпускали. Важнее было тепло, которое они делили на троих. Важнее было то, что они снова вместе. Секби попытался что-то сказать. Он открыл рот, сделал вдох — и вдруг закашлялся. Грудь пронзила острая, режущая боль, и из горла вырвался влажный, хриплый кашель, от которого его тело согнулось пополам. Он отстранился от братьев, прикрывая рот ладонью, и когда убрал руку — на ней была кровь. Алая. Свежая. Слишком яркая в тусклом свете комнаты. На секунду в его глазах вспыхнул зелёный — чужой, пугающий, — но он погас так же быстро, как и появился. Небесно-голубые зрачки дрогнули и вернулись. Свои. Настоящие. Секби тяжело упал на кровать — подушка приняла его в свою мягкую темноту, и он замер, только грудь ходила ходуном, а из горла всё ещё вырывались остатки кашля, влажные и страшные. — Я... — голос был чужим — тонким, сломанным, едва слышным. — Я ничего не помню... Он перевёл взгляд на братьев. На их испуганные лица. На слёзы, которые Джаст наконец перестал прятать. На мокрые щёки Альфедова. И улыбнулся — слабо, почти невесомо, но искренне. — Но почему-то... я скучал по вам... Слова давались с трудом — каждый звук стоил невероятных усилий, каждое движение отдавалось болью. — Рад... видеть... Он не договорил. Ресницы дрогнули, глаза закрылись, дыхание выровнялось — снова тихое, с присвистом, но уже не такое рваное. Сон накрыл его тёплой волной, унося в темноту, где не было боли, не было страха, не было зелёных глаз. Джаст и Альфедов остались стоять над кроватью. Снеговик всё ещё гладил брата по голове — механически, не в силах остановиться. Демон сжимал край одеяла так, что костяшки побелели. Оба смотрели на Секби — на его бледное лицо, на разбитые губы, на следы крови, которые он не успел вытереть. — Он сказал "скучал", — прошептал Альфедов, и в его голосе было такое удивление, будто он услышал чудо. — Он нас помнит. Не всё... но помнит. — Помнит, — кивнул Джаст, и слёза скатилась по его щеке — первая за много лет. — Он вернулся, Альфедов. Настоящий. Наш. Они стояли так ещё долго — два монстра, два брата, два человека, которые готовы были ждать вечность. Потому что их Секби спал. Потому что он был дома. Потому что за окном вставало солнце, и это был первый день их новой жизни — жизни, в которой они снова были вместе. Следующая неделя превратила базу Дровосеков в нечто, похожее на улей — только вместо мёда здесь было беспокойство, вместо жужжания — тихие шаги и приглушённые голоса. Все говорили шёпотом, даже когда Секби спал. Особенно когда он спал. Альцест оккупировал кухню. Глава Дровосеков, чьи руки привыкли держать топор и пытать пленников, теперь ловко управлялся с кастрюлями и половником. Он варил супы — лёгкие, прозрачные, на курином бульоне, которые пахли укропом и детством. Он готовил каши — жидкие, почти слизистые, такие, что не нужно жевать. Он вообще готовил какую-то "мягкую" еду, как выразился Сантоз, бросив беглый взгляд на стряпню. — Ты бы ещё пюре через сито протирал, — усмехнулся рыжий, но в голосе не было насмешки — только тёплая, грустная нежность. — А надо? — серьёзно спросил Альцест, и Сантоз понял, что глава готов протирать пюре через сито. И кашу через сито. И суп, наверное, тоже, если понадобится. — Нет, Альцест. Не надо. Он не младенец. Альцест ничего не ответил. Он просто зачерпнул ложкой суп, попробовал, поморщился — пересолил — и начал заново. --- Альфедов не отходил от кровати брата. Он сидел на том же месте — на полу, у изголовья — и смотрел. Часами. Днями. Ночью он иногда дремал, привалившись к стене, но любой шорох — любой вздох Секби — мгновенно возвращал его в реальность. Снеговик почти не ел, почти не пил, почти не спал. А когда Сантоз приносил еду для Секби — ту самую, мягкую, приготовленную Альцестом, — Альфедов брал ложку и начинал кормить брата. — Я не голодный, — говорил он, когда Сантоз приносил вторую порцию — для него. — Ешь сам. — Это тебе, — терпеливо объяснял Сантоз. — Я не голодный. Они спорили недолго. Сантоз вздыхал, ставил тарелку на стол и уходил. Через час он возвращался — тарелка стояла нетронутой, а Альфедов всё так же кормил Секби, уговаривая его проглотить ещё ложечку. На третий день Альцест начал приносить две порции. Одну — для Секби. Вторую — для Альфедова, который "не голодный, но поест, чтобы брат не волновался". А на пятый день глава заметил, что Джаст тоже постоянно ошивается у кровати — стоит в углу, сжимая топор, и смотрит. Смотрит так, будто боится приблизиться, но и уйти не может. — Ты ел сегодня? — спросил Альцест, проходя мимо. — Не хочется, — буркнул Джаст. Альцест вздохнул. На шестой день он начал приносить три порции. --- Секби ничего не помнил. Совсем. Ничего. Туман в его голове рассеялся, но оставил после себя пустоту — белую, безмолвную, чистую, как лист бумаги. Он знал, что с ним что-то случилось. Знал, что он был не в себе. Знал, что его спасли — принесли на руках, выходили, выкормили. Но что именно произошло? Кто его похитил? Кто ранил? Почему у него на боку такая глубокая, такая страшная рана? Эти вопросы жгли изнутри, но ответов не было. Сантоз рассказал ему. Поверхностно. Осторожно. Он говорил о Надзирателях, о том, что они контролируют разум, о том, что Секби попал под их влияние. Он рассказал про пирамиду, про зелёные глаза, про то, как Дровосеки штурмовали базу, чтобы его спасти. Он даже рассказал, что Секби ранил Пугода — приукрасив, сделав это геройским поступком, а не актом чужой воли. — Ты был сильным, — сказал Сантоз, отводя взгляд. — Ты сопротивлялся. Секби кивнул. Ему хотелось верить. Сантоз промолчал про Джаста. Не сказал ни слова о том, что рану на боку нанёс брат. Не сказал, что эта рана — от топора, который когда-то учил держать. Он спрятал эту правду глубоко, за семью замками, и поклялся себе, что Секби не узнает. Никогда. Потому что это знание могло убить ящера быстрее, чем любая рана. И Секби поверил. Почему бы и нет? Он даже не думал, что это мог быть брат. Джаст? Его Джаст? Старший брат, который учил его держать топор? Который гладил по голове? Который называл "маленьким"? Нет. Невозможно. Он не знал, что Джаст каждую ночь смотрит на свою руку — ту самую, которая нанесла удар — и не может уснуть. --- Секби пытался встать. Он не хотел быть обузой. Не хотел, чтобы братья тратили на него время, когда у них есть дела поважнее. Он был взрослым — семнадцать лет! — и должен сам себя обслуживать. Так он думал. Так он говорил. Так он пытался доказать. Первые три дня это заканчивалось плохо. Секби поднимался на локтях, садился — и тут же мир начинал кружиться, в груди что-то сжималось, и изо рта вырывался влажный, хриплый кашель. Вместе с кашлем прилетала кровь — алая, пугающая, пачкающая одеяло и подушку. Альфедов подхватывал его, укладывал обратно, вытирал лицо мокрой тряпкой и шептал: "Тише, тише, не надо. Не надо вставать. Я здесь. Я принесу всё, что нужно". Секби злился. На себя. На своё тело. На то, что не может даже сесть без помощи. Следующие два дня было чуть лучше. Кровь изо рта прекратилась — теперь только из носа. Секби просыпался с красными дорожками на лице и чувствовал себя разбитым, но хотя бы не задыхался. Альцест приносил влажные полотенца, Сантоз менял простыни, Альфедов вытирал кровь и уговаривал съесть ещё ложку. На пятый день случилось чудо. Секби сел. Сам. Медленно, опираясь на подушки, замирая после каждого движения, тяжело дыша — но сел. Голова не закружилась. Грудь не сжалась. Кровь не пошла. Он сидел — бледный, исхудавший, с тёмными кругами под глазами, — и улыбался. — Получилось, — прошептал он, и в голосе было столько счастья, будто он гору покорил, а не просто сел на кровати. Альфедов отвернулся, чтобы брат не увидел его слёз. --- Джаст боялся к нему подходить. Странно. Демон, который не боялся ничего — ни смерти, ни боли, ни самого страшного врага, — теперь стоял в дверях спальни и не мог сделать шаг. Он видел Секби — живого, проснувшегося, улыбающегося — и внутри него всё сжималось от страха. "А вдруг я сделаю больно? Вдруг прикоснусь — и он вспомнит? Вдруг увидит мои руки и поймёт, что это они... что это я..." Джаст прятался в углах, выходил из комнаты, когда Секби просыпался, находил тысячу причин, чтобы быть рядом, но не слишком близко. Он приносил воду — и ставил на тумбочку, не подходя. Он поправлял одеяло — но только когда Секби спал. Он говорил с братом — из коридора, чтобы тот не видел его лица. Но Секби сам тянулся. Он звал Джаста. Просил его зайти. Смотрел на дверь с таким ожиданием, что демон не выдерживал и переступал порог. А когда Джаст оказывался рядом — неуклюжий, напряжённый, готовый бежать в любой момент, — Секби улыбался и говорил: — Садись. Ты чего стоишь? У меня ноги не отсохли. И Джаст садился. На край кровати, осторожно, боясь потревожить. И смотрел на брата — живого, настоящего, своего — и не мог поверить, что тот здесь. Что он простил. Что он вообще ничего не помнит. Это было похоже на то время, когда Альцест только притащил Секби в контору — маленького, грязного, перепуганного. Тогда Джаст тоже боялся к нему подходить. Боялся сделать больно своими грубыми руками, боялся спугнуть, боялся, что малыш посмотрит на него и заплачет. А потом Секби сам потянулся — маленькой чешуйчатой ладошкой, дрожащей и неуверенной, — и Джаст понял, что он не сможет быть в стороне. Сейчас было то же самое. И Джаст сдался. --- Секби снились сны. Не те, что раньше — весёлые, с братьями, с конфетами, с топорами, которые он учился держать. Другие. Тёмные. Липкие. В них была пирамида — перевёрнутая, чёрная, холодная. В них был зелёный свет — пульсирующий, живой, чужой. В них был голос — не его, чужой, который говорил: "Ты наш. Ты послушный. Ты игрушка". Секби просыпался с криком. С мокрым лицом. С сердцем, колотящимся где-то в горле. Он не помнил, что именно ему снилось — только страх. Только холод. Только одиночество. Альфедов не мог на это смотреть. Он сидел рядом каждую ночь, гладил брата по голове, шептал успокаивающие слова, но когда Секби просыпался — когда его глаза расширялись от ужаса, когда он начинал задыхаться, — снеговик чувствовал, что сам сходит с ума. Он не выдерживал этого взгляда. Не мог видеть страх в глазах того, кого поклялся защищать. — Останься с ним, — попросил Альфедов Джаста на шестую ночь. — Я... я не могу. Прости. Джаст не спрашивал почему. Он просто кивнул. И остался. Он лёг рядом с Секби — на узкую кровать, где едва помещались двое, — и обнял брата. Осторожно, боясь сделать больно, но достаточно крепко, чтобы тот чувствовал тепло. — Спи, — прошептал Джаст, когда Секби снова начал метаться. — Я здесь. Никто тебя не тронет. И он гладил брата по голове — медленно, успокаивающе, как когда-то, много лет назад, когда маленький полуящер боялся темноты и приходил к нему в комнату. Джаст гладил спутанные волосы, проводил пальцами по чешуйчатым вискам, шептал что-то бессвязное, тёплое, родное. Секби затихал. Дыхание выравнивалось, плечи опускались, хвост обвивался вокруг запястья Джаста — тонкий, слабый, но такой доверчивый. — Не уходи, — шептал Секби в полусне. — Не уйду, — обещал Джаст. И не уходил. Он лежал рядом всю ночь, смотрел на спящего брата и чувствовал, как внутри него что-то заживает. Та самая рана, которую не видел никто — глубокая, кровоточащая, нанесённая собственной рукой. Она не зажила до конца — и вряд ли заживёт когда-нибудь. Но теперь, когда Секби лежал в его объятиях, когда его дыхание щекотало шею, когда его хвост держал его за руку, Джаст понял: они справятся. Вместе. С первыми лучами солнца в комнату заглянул Альфедов. Он увидел их — спящих в обнимку, двух братьев, которые наконец-то нашли покой, — и тихо прикрыл дверь. На кухне Альцест уже варил суп. Сантоз протирал пюре через сито — просто потому, что Альцест сказал, что так будет мягче. И никто не смеялся. Потому что иногда мягкость — это не слабость. Иногда мягкость — это единственное, что может спасти.