Она была здесь

                    

      Моё имя Оуэн Грей, мне 31 год, работаю журналистом в офисе на Велтон-стрит. Живу в районе Кепитал-Хилл около дурацкой галереи с безвкусными картинами. Не женат, не в разводе, детей нет.

      

      

             

                          Зачем же я без конца повторяю это изо дня в день? Да потому что вышло так, что все меня принимают за идиота и пытаются приписать к той реальности, которой просто не может быть.               - "Моё имя Оуэн Грэй, мне 31 год, работаю журналистом в офисе на Велтон-стрит. Живу в районе Кепитал-Хилл около дурацкой галереи с безвкусными картинами. Не женат, не в разводе, детей нет."                     Я повторял это утром, когда медсестра открывала дверь палаты и спрашивала, как я себя чувствую. Я повторял это днём, когда женщина в сером кардигане, называющая себя моим лечащим врачом, садилась напротив и просила рассказать, что я помню. Я повторял это ночью, когда свет в коридоре ложился на пол тонкой жёлтой полосой, а за стеной кто-то плакал так тихо, будто боялся разбудить собственное безумие.       

      

Моё имя Оуэн Грей. Мне 31 год.

Я не женат. Детей нет.

      

      

                           Каждый раз, когда я произносил это, в комнате становилось немного тише. Но тише не снаружи. Психиатрическая больница никогда не была тихой. Здесь всегда что-то звучало. Резиновый скрип подошв по линолеуму, дальний звон металлической тележки, щелчок электронного замка, кашель за стеной, чей-то смех, слишком резкий для обычного смеха, и голоса медсестёр, одинаково мягкие, одинаково спокойные, одинаково не верящие ни одному моему слову.                     Тише становилось внутри меня. На секунду. На одну жалкую секунду, когда я почти мог убедить себя, что всё ещё держусь за правду. Что есть где-то настоящая жизнь, моя жизнь, в которой я проснулся бы в своей квартире, увидел бы нормальный потолок, нормальные стены, свои вещи, свою кружку на столе. В моей жизни нет ни этой лавандовой спальни, ни фотографий на стене. Не было и маленького мальчика, который смотрел на меня глазами Наоми и называл меня отцом. В ней не было и Наоми Синклер, умершей дважды.                     Первый раз - в серой Honda Accord на седьмой авеню. Второй - в этой реальности, где все говорили о ней так, будто я должен был рвать на себе кожу от горя.                     Моя жена. Семь лет брака. Сын. Семейный врач. Соседи, которые приносили пироги. Мать, которая плакала на кухне и говорила: “Оуэн, ты не можешь просто стереть её из своей жизни”.                     Могу. Потому что её там не было. Я не выбирал эту жизнь. Я не жил её. Я не помнил её запах на своей подушке, кроме жасмина, который преследовал меня ещё до всего этого. И самое страшное заключалось не в том, что я не помнил, а в том, что все остальные помнили за меня. Вещи, которых не было, лежали в папках, в телефонах, в фотографиях, в медицинских картах, в словах моей матери. Даже в голосе Тайлера, когда он однажды пришел ко мне и сказал:               - "Бро, я понимаю, тебе плохо. Но ты пугаешь нас. Ты пугаешь собственного сына."                     Кажется это было в пятницу. Я тогда рассмеялся. Не потому что мне было смешно, а потому что иначе я бы начал кричать... Смех вышел некрасивым, сухим, почти лающим. Медсестра сразу подняла глаза от стола, а санитар у двери сделал шаг ближе. Здесь все всегда делали шаг ближе, когда ты начинал смеяться не в том месте. Психиатрическое отделение больницы Святого Марка находилось в здании, которое снаружи выглядело почти прилично. Кирпичный фасад, аккуратные окна, маленькая парковка, несколько деревьев у входа. Если смотреть со стороны, можно было подумать, что внутри лечат усталость, мигрень или проблемы со сном. Смешно. Проблемы со сном у меня как раз и начались из-за Наоми. А закончились тем, что я проснулся в чужой жизни.                     Внутри больница была белой. Не чистой, нет. Именно белой. Это разные вещи. Чистота успокаивает. Белизна здесь лишала формы. Стены, потолки, двери, халаты, пластиковые стаканчики, таблетки в маленьких чашечках. Всё будто пыталось стереть границы между предметами, людьми и днями.                     Через несколько суток я перестал понимать, понедельник сейчас или четверг. Утро отличалось от вечера только тем, что утром давали овсянку, а вечером кто-то обязательно начинал плакать или стучать по стенам.                     Окна не открывались. Это было первое, что я проверил. Ручек на них не было. Только толстое стекло, за которым виднелись куски неба, крыша соседнего корпуса и верхушки деревьев. Слишком мало, чтобы почувствовать свободу, но достаточно, чтобы помнить, что она где-то есть.                     Двери открывались карточками. У персонала они висели на шее или на поясе, и каждый раз, когда кто-то проходил через коридор, я слышал короткий электронный писк. Этот звук стал для меня хуже будильника. Писк означал, что кто-то может уйти, этот же писк означал, что я - нет.              В первый день у меня забрали шнурки, часы, телефон, даже серебряный крест, который я носил на своей шее. Все мои вещи сложили в прозрачный пакет и наклеили сверху белую бирку:       

       Оуэн Грей. Дата поступления: 24 июля. Основание: острый эпизод дезориентации, отрицание личной биографии, риск самоповреждения.       

                                  Я долго смотрел на эту бирку. Они написали мою жизнь в одну строку и всё равно ошиблись.                     Палата была на двоих. Две кровати, две тумбочки, два стула, одно окно и камера в углу комнаты, направленная так, чтобы видеть дверь. Каждые пятнадцать минут кто-то заглядывал через маленькое прямоугольное окошко. Сначала я считал. Пятнадцать минут. Потом ещё пятнадцать. Потом ещё. На шестом часу я понял, что время здесь не идёт, оно капает. Медленно, раздражающе, прямо на мозг.                     Моего соседа звали Илай Моррис. По крайней мере, так он представился. Он был старше меня лет на двадцать, может, больше. Худой, с длинными пальцами, седыми волосами и лицом человека, который давно перестал ждать хороших новостей. Его глаза казались почти бесцветными, как зимнее небо перед снегом. Он мог часами сидеть у окна и смотреть не наружу, а на своё и моё отражение в стекле. Когда я впервые спросил, что он там видит, он ответил:               - "Того, кто остался."                     Я решил больше не спрашивать, и, по возможности, больше никогда не говорить с ним. Илай не кричал, не спорил с врачами, не бросался на двери, не умолял выпустить его. Из-за этого он пугал меня сильнее остальных.              В больнице были пациенты, чьё безумие сразу бросалось в глаза. Мужчина из соседней палаты каждое утро просил у медсестры билет на поезд, потому что “его жена ждёт на станции”, хотя, как я услышал позже, жена умерла девять лет назад. Женщина в столовой не ела ничего круглого, потому что была уверена, что круги следят за ней. Молодой парень по имени Адам всё время извинялся перед стенами. Но Илай был другим. Он говорил редко. И почти всегда слишком точно. В первую же ночь он спросил:        - "Ты тоже проснулся не там?"                     Я тогда решил, что ослышался. Очень удобно, правда? Попасть в психиатрическую больницу и встретить человека, который говорит именно то, что тебе хочется услышать. Мозг в отчаянии цепляется за любую верёвку, даже если она сделана из дыма. Но Илай не стал объяснять. Он просто сидел у окна и водил пальцем по стеклу, будто писал что-то невидимое.        - "Не рассказывай им слишком подробно," - сказал он спустя несколько минут.        - "Кому?"        - "Тем, кто записывает."        - "Врачам?"                     Вопрос повис в воздухе. Илай наконец повернул голову. Очень медленно. Так медленно, будто боялся потревожить воздух между нами.              - "Я знаю, что если человек каждый день повторяет своё имя, возраст и адрес, значит, однажды кто-то попытается отнять у него всё остальное."                           После этого я не спал до утра. Утром медсестра Харт спросила, почему у меня тёмные круги под глазами. Я ответил как последний ублюдок.               - "Потому что в вашей больнице ночью разговаривают призраки. Такие страшные, словно части трупа моей несуществующей жены. А один из них был особенно уродлив, чем-то похож на вас мисс Харт."                     Она что-то записала. Конечно же. Они всегда записывали. В этом месте слова переставали принадлежать тебе сразу после того, как покидали рот. Ты говорил: “Я не из этой жизни”. Они писали: “Бредовая идея”. Ты говорил: “Я не узнаю ребёнка”. Они писали: “Отрицание семейной связи”. Ты говорил: “Я хочу проснуться”. Они писали: “Дереализация, возможный риск самоповреждения”. Иногда мне казалось, что если я скажу: “Мне холодно”, они напишут: “Пациент считает температуру воздуха частью заговора”.                     Медсестра Эвелин Харт была самой опасной из них всех, потому что не выглядела опасной. Она не повышала голос. Не спорила. Не смотрела на меня как на безнадёжного психа. Её лицо было таким тёплым, мягкие черты, приятный запах, я даже начал жалеть, что так грубо с ней обошелся.                     Жалость, впрочем, продержалась недолго. Здесь вообще ничего не держалось долго, кроме белого цвета, запаха лекарств и ощущения, что моё тело перестало быть моим. Гнев, который раньше поднимался во мне быстро, как огонь по сухой траве, теперь будто вяз в чём-то плотном и липком. Я всё ещё понимал, когда злился. Понимал, когда хотел схватить стул и разбить им это проклятое окошко в двери. Понимал, когда хотел заорать так, чтобы меня услышали не только в коридоре, но и в той реальности, из которой меня вырвали. Но между желанием и действием появилась пустота. Большая, ватная, тяжёлая пустота. Они называли это “снижением тревоги”. Я называл это иначе. Меня глушили. Не сразу. Не грубо. Не так, как делают в дешёвых фильмах, где психам вкалывают что-то в шею и они падают лицом в пол. Нет. Здесь всё было цивилизованно. Сначала маленькая таблетка утром. Потом ещё одна вечером. Потом сироп, от которого язык становился странно тяжёлым. Потом укол, когда я отказался пить “назначенную поддержку” и сказал санитару, что в следующий раз запихну этот пластиковый стаканчик ему в глотку.                     После укола я лежал на кровати и смотрел, как потолок расплывается. Не исчезает, нет. Просто становится мягче, дальше, будто его накрыли мутным стеклом. Мысли тоже становились такими же. Раньше они били друг о друга, искрили, резали, требовали выхода. Теперь они проходили мимо меня медленно, лениво, как рыбы в грязном аквариуме.       

       Моё имя Оуэн Грей. Мне 31 год. Я работаю журналистом…       

                    Иногда я не мог вспомнить, на какой улице. И это пугало сильнее всего. Я знал, что должен испугаться. Должен вскочить, начать повторять, цепляться за каждое слово, пока оно не вернётся. Но тело лежало неподвижно. Глаза смотрели в потолок. Рот был сухим. А где-то внутри меня прежний Оуэн бился кулаками о стекло и кричал, что его убивают. Снаружи я просто моргал.                            По моим подсчётам, прошло около трёх недель. Говорю “по моим”, потому что календаря мне никто не дал. Телефон тоже. Дни приходилось собирать по мелочам: по сменам медсестёр, по меню в столовой, по тому, как одна и та же уборщица по вторникам меняла мешки в мусорных корзинах и напевала себе под нос старую песню, слов которой я не знал. Я считал завтраки, считал ночи, считал, сколько раз Илай проводил пальцем по стеклу, считал, сколько раз за стеной плакала женщина, не евшая круглое. Потом перестал. Считать тоже требовало сил. А сил не было.                            Сначала я спорил с каждым, кто заходил в палату. С медсёстрами. С врачами. С санитарами. С матерью, когда её пустили ко мне на короткое посещение. С Тайлером, которого я попросил уйти через три минуты после того, как он сел напротив. Он принёс мне чистую футболку и бритву, будто можно вернуть человека к нормальности новой одеждой и гладким лицом.               - "Оуэн, ты выглядишь ужасно," — сказал он тогда.                     Я посмотрел на него и ответил.               - "А ты выглядишь как человек, которого я больше не знаю."                     Он долго молчал. Потом спросил:        - "Ты правда ничего не помнишь?"        - "Из того, что вы мне навязываете? Нет."        - "Не говори так."        - "Как?"        - “Вы. Я не вы, Оуэн. Я Тайлер."              Я хотел сказать, что мой Тайлер никогда бы не смотрел на меня так. Как на больного. Как на разбитую вещь, которую можно починить, если достаточно долго сидеть рядом и делать вид, что не боишься острых краёв. Но вместо этого я отвернулся к стене. После этого я всё чаще молчал. Не потому что у меня закончились все слова. Наоборот. Их внутри было слишком много. Они толкались, царапались, душили друг друга. Но я понял главное. Любая попытка доказать, что я нормален, только сильнее убеждала их в обратном. Поэтому я перестал давать им материал.                     Медсестра спрашивала: - "Как вы себя чувствуете?"              Я молчал.              Доктор спрашивала: - "Вы сегодня помните, где находитесь?"              Я молчал.              Мать говорила:        - "Оуэн, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь."              Я молчал.                                  Однажды она заплакала. Тихо, почти беззвучно. Сидела напротив меня в комнате для посещений, сжимала в руках платок и смотрела так, будто я умер, просто моё тело по какой-то ошибке продолжало сидеть перед ней.               - "Он спрашивает о тебе каждый день," - сказала она.                     Я знал, о ком она. О ребёнке. Я посмотрел на свои руки. Ногти отросли. Кожа на костяшках потрескалась. На запястье всё ещё оставался слабый синеватый след от того вечера, когда меня удерживали санитары. Я хотел сказать ей, чтобы она не приводила его сюда. Никогда. Чтобы не заставляла ребёнка смотреть на человека, который видит в нём не сына, а доказательство чужой реальности. Но я промолчал. Она ушла через двадцать минут. После этого посещения я окончательно перестал разговаривать с персоналом.                                         С Илаем я тоже почти не говорил. Он не обижался. Кажется, ему даже нравилось молчание. Мы могли лежать в палате часами, слушая, как по коридору ходит больница. Иногда он садился у окна и смотрел в стекло. Иногда шептал даты. Иногда улыбался самому себе, будто слышал шутку, рассказанную очень давно.               - "Ты исчезаешь," - сказал он однажды. Я не ответил, но обратил внимание. Наверное, это был первый раз за несколько дней, когда я отреагировал на чьи-то слова.                     Илай посмотрел на меня и добавил:        - "Не забывай фразу."                     Я хотел спросить какую. Но испугался, что уже забыл. Собственная внешность перестала интересовать меня где-то на второй неделе. До этого я хотя бы пытался умываться так, будто это имело значение. Проводил мокрыми ладонями по лицу, приглаживал волосы, менял футболку, когда мне приносили чистую. Потом и это стало казаться частью спектакля. Зачем приводить себя в порядок, если ты всё равно не принадлежишь этому месту?                     На двадцатый день за мной пришли утром. Не медсестра Харт. Другая. Невысокая, с туго собранными волосами и лицом, на котором было написано: “Я не собираюсь сегодня ни с кем спорить”.               - "Оуэн, вам нужно пройти со мной."              Я сидел на кровати, опустив локти на колени. Не ответил.               - "У вас консультация."                     Я медленно поднял глаза. Консультация. Это слово прозвучало иначе. Не как обычный осмотр, не как очередная беседа, где меня просили признать невозможное. В нём было что-то новое. Чужое.                            Илай, сидевший у окна, тихо хмыкнул.        - "Пригласили новую пару глаз."              Медсестра посмотрела на него.              - " Мистер Моррис, вас это не касается."        - "Здесь всё всех касается," - сказал он спокойно. - "Просто не все это помнят."                                                 Коридор казался длиннее обычного. Или я шёл медленнее. Линолеум блестел после утренней уборки. В воздухе висел запах хлорки и кофе из комнаты персонала. За одной дверью кто-то тихо напевал детскую песню, за другой ругались два мужских голоса. У поста медсестёр лежала папка с моей фамилией, и я успел заметить край листа, исписанный плотным почерком. Оуэн Грей. Опять.                      Меня провели не в кабинет доктора, называющей себя моим лечащим врачом, мы прошли дальше, в крыло, где я раньше не был. Там стены были не такими белыми, скорее светло-серыми, и на них висели дешёвые репродукции природы: лес, озеро, поле лаванды. Последнюю я возненавидел сразу. Лаванда напомнила спальню в чужом доме. Ту самую, с фотографиями, которые я разбил.                     Дверь в конце коридора была приоткрыта. На табличке значилось:             

       Доктор Саманта Коул психиатр-консультант       

                    Медсестра постучала, хотя дверь и так была открыта.        - "Доктор Коул, мистер Грэй."              Изнутри ответил женский голос:        - "Спасибо. Пусть проходит."              Я вошёл.                                   Первое, что я заметил, - в этом кабинете не было белизны. Не той больничной, стирающей, мёртвой белизны, к которой я уже начал привыкать. Здесь стены были тёплого серо-бежевого оттенка. Не домашние, конечно. Но хотя бы не такие, от которых хотелось раствориться. У окна стояло высокое растение с широкими листьями. Настоящее или очень хорошая подделка, я не понял. На книжных полках толстые медицинские справочники, несколько папок, стеклянная банка с ручками и маленькая фигурка ворона из тёмного дерева. На столе лежал блокнот, но закрытый. Это я отметил сразу. Закрытый. Она пока не писала.                            Саманта Коул стояла у окна спиной ко мне и что-то просматривала в тонкой папке. Высокая. Выше, чем я ожидал. Молодая, возможно, ненамного старше меня или даже ровесница. Свет из окна ложился на её светлые волосы, собранные низко на затылке, но несколько прядей выбились и мягко касались шеи. На ней был не белый халат, а тёмные брюки и светлая рубашка с закатанными рукавами. Никакой театральной строгости. Никакой нарочитой мягкости. Она выглядела так, будто пришла не успокаивать меня, а внимательно изучать. Это было неприятно. Красивые люди в больницах всегда казались мне особенно неуместными. Красота требовала жизни, улицы, шума, случайных взглядов, дорогого кофе в руке и ветра в волосах. Здесь же она выглядела почти издевательством. Как свежий цветок, поставленный в комнате, где все давно решили, что весны не существует.                            Она повернулась. Глаза у неё были светлые. Не голубые в романтическом смысле, нет. Холоднее. Внимательнее.               - "Оуэн Грей, " - назвала мое имя. Я молчал.                     Она посмотрела на меня без удивления. На мою отросшую бороду. На спутанные волосы. На больничную одежду, висящую на мне свободнее, чем в первый день. На руки, которые я прятал в карманы, чтобы она не видела, как иногда подрагивают пальцы.               - "Меня зовут Саманта Коул. Я психиатр. Меня пригласили для дополнительной консультации с вами"                     Я продолжал молчать. Она кивнула на кресло напротив стола.        - "Садитесь, пожалуйста."                     Я не сел сразу.Сначала осмотрел комнату еще разок. Окно здесь тоже не открывалось, но на нём не было решёток. Дверь была обычной, хотя я знал, что снаружи всё равно кто-то стоит. На столе не было ничего стеклянного. Даже чашка была керамической, но стояла ближе к ней, чем ко мне. Хорошо подготовились. Неужели все еще видят во мне опасность?                     Саманта заметила мой взгляд.               - "Вы проверяете выходы?"                     Я посмотрел на неё. Первый вопрос, и сразу не тот, что задавали остальные. Не “как вы себя чувствуете?”. Не “вы знаете, где находитесь?”. Не “помните ли вы жену?”.                     Я медленно сел. Кресло оказалось мягким. Слишком мягким после больничной кровати. Саманта села напротив, но не за стол. Она выбрала второе кресло, сбоку, оставив между нами небольшую дистанцию. Меня это удивило. Однако это тоже могло быть приёмом. Я уже ничему не верил. Она положила папку на край стола, но не открыла её.               - "Я прочитала часть ваших записей," - сказала она. - "Но предпочитаю сначала услышать человека, а не его карту."                     Я усмехнулся. Голос прозвучал хрипло, непривычно. Я почти забыл, как он звучит после долгого молчания.               - "Осторожно, доктор Коул. Здесь за такие слова могут записать, что у вас бред."                     Она не улыбнулась. Но в уголках её глаз что-то изменилось. Это была не насмешка. Скорее интерес.               - "Значит, вы всё-таки разговариваете."                     Я откинулся в кресле и посмотрел на неё внимательнее.               - "Смотря с кем."                     Она выдержала паузу, не испугалась, не потянулась к блокноту и не сделала вид, что моя грубость это симптом. Просто посмотрела на меня так, будто впервые за две недели кто-то действительно видел не как пациента, а как Оуэна. И от этого почему-то стало ещё тоскливее.               - "Вы же красивая" - добавил я.                     Саманта Коул слегка наклонила голову и улыбнулась только глазами, этот жест не ускользнул от моих глаз. Она не отреагировала на это, возможно потому, что я был больше похож на обросшую обезьяну, чем на мужчину, а может от меня плохо пахло?              Наконец она произнесла.        - "Кто Вы, мистер Грей?"              Я посмотрел на неё так, будто она задала самый глупый вопрос из всех возможных. Но в этом и была ловушка. Вопрос был не глупым. Он был правильным. За две недели меня спрашивали о чём угодно. Помню ли я Наоми? Осознаю ли, что нахожусь в больнице? Есть ли у меня мысли навредить себе? Слышу ли я голоса? И так далее...               Этот вопрос был другим. Я будто увидел перед собой не очередного неигрового персонажа, а определенное продолжение линии в сюжете моего романа, который казалось бы, должен был закончится в белой комнате с сумасшедший соседом.                                                       Саманта Коул смотрела спокойно, но в её спокойствии было что-то раздражающе живое. Она не сидела неподвижно, как доктор Вайс, мой прошлый лечащий врач, движения которой были заранее согласованы с учебником по мягкому обращению с психами. Саманта слегка покачивала ногой, постукивала большим пальцем по подлокотнику и смотрела прямо. Слишком прямо. В ней было что-то дикое, почти неуместное для этих серых стен и закрытых окон. Будто её саму сюда не до конца впустили. И мне это понравилось. Вот что было самым опасным рядом с ней, появлялось мое желание говорить. Я отвык от этого желания.               - "Кто я?" - переспросил я, растягивая слова. - "Разве в вашей папке не написано?"                     Она коротко взглянула на папку, потом снова на меня.               - "Написано."               - "Тогда зачем спрашивать?"               - "Потому что папка не умеет раздражаться, язвить и делать вид, что ей всё равно."                     Я приподнял бровь.               - "Делать вид?"               - "Да", - спокойно сказала она. - "Вы делаете вид, что вам всё равно. У вас плохо это выходит."                     Я усмехнулся.               - "А вы быстро начинаете делать вид, что уже знаете меня."               - "У меня мало времени."               - "Умираете?"               - "Нет. Просто терпеть не могу тратить первые двадцать минут на вежливую бессмыслицу."                     Я замолчал. Её тон выбил меня из привычной колеи. Она не ходила вокруг да около. Не гладила воздух вокруг меня голосом. Не делала шаг назад, когда я становился неприятным. И при этом не нападала. Она будто открыла окно в комнате, где окон не было.               - "Вы странная, доктор Коул."               - "Спасибо."               - "Это не комплимент."               - "Я и не решила, что комплимент. Но предпочитаю странная, чем предсказуемая."                     Она сказала это так легко, что я почти улыбнулся. Почти. Но вовремя вспомнил, где нахожусь. В психиатрической больнице нельзя слишком быстро улыбаться врачам. Особенно красивым. Особенно тем, кто задаёт правильные вопросы.               - "Я журналист", - наконец сказал я. Саманта чуть наклонила голову.               - "Это профессия."               - "Это ответ."               - "Нет. Это удобная вывеска. Я спросила, кто вы?"              Я медленно выдохнул через нос.        - "Вы всегда так разговариваете с людьми, которых считаете больными?"               - "Я пока не сказала, что считаю вас больным."               - "Но вы психиатр."               - "А вы журналист. Это не значит, что вы всегда пишете правду."                     Я посмотрел на неё. Вот это было уже почти грубо. И очень метко.               - "Осторожнее, доктор Коул",- сказал я тише. - "Так я могу решить, что вы действительно умеете думать."               - "Было бы неплохо. А то я начала переживать, что вам нравятся только те люди, которых можно ненавидеть."                     На этот раз я не усмехнулся. Попала. Не глубоко, но достаточно, чтобы стало неприятно.               - "Вы прочитали мою карту", - сказал я, вновь скользнув глазами к папке.        - "Часть."        - "Значит, уже знаете, что я неприятный человек."               - "Нет. Я знаю, что вы ведёте себя как неприятный человек."               - "Разница есть?"               - "Огромная."                     Она снова не потянулась к блокноту. И это раздражало сильнее, чем если бы она записывала каждое слово. Когда они писали, я хотя бы понимал правила игры. Скажешь - получишь диагноз. Промолчишь - получишь отметку об отказе от контакта. Разозлишься - риск агрессии. Рассмеёшься - неадекватный аффект. А Саманта ничего не записывала. Она просто слушала. И этим делала меня безоружным.               - "Хорошо", - сказал я. - "Хотите красивый ответ? Я Оуэн Грей. Тридцать один год. Журналист с Велтон-стрит. Живу в Кепитал-Хилл около галереи, которая ежедневно оскорбляет мои глаза. Не женат. Не в разводе. Детей нет. Не вдовец. Не отец. Не тот человек, которого вы тут пытаетесь собрать из бумажек."                     Саманта внимательно слушала, не перебивая.               - "А некрасивый ответ?" - спросила она. Я нахмурился.               - "Что?"               - "Вы сказали “хотите красивый ответ?”. Значит, есть некрасивый."                     Я отвёл взгляд к окну. За стеклом было серое небо. Такое же безучастное, как все эти дни. Где-то там существовал Денвер. Улицы, машины, кофе, люди, которые торопились на работу, не думая о том, насколько роскошна возможность просто открыть дверь и выйти.               - "Некрасивый ответ вам не понравится."               - "Это не свидание, мистер Грей. Мне не обязательно должно нравиться."                     Я посмотрел на неё. Она выдержала мой взгляд. Господи, как же она мне нравилась. И как же это было не вовремя.               - "Некрасивый ответ", - медленно произнёс я, - "...что я человек, которому пытаются доказать, будто он прожил жизнь, которую он не проживал. Человек, который проснулся в доме с чужими фотографиями. Человек, у которого отняли прошлое и заменили его семейным альбомом. Человек, который нашёл мёртвую женщину в машине, а потом оказался в мире, где должен рыдать по ней как по жене. Человек, который не понимает, почему все вокруг так уверены, что знают его лучше, чем он сам."                     Я замолчал. Саманта не сказала ничего сразу. Хороший знак. Плохие врачи всегда торопятся заполнить тишину.               - "А самый честный ответ?" - спросила она наконец.                     Я устало закрыл глаза.               - "Вы издеваетесь?"               - "Немного."                     Я открыл глаза.                     Она сказала это спокойно, но уголок её губ дрогнул. Не улыбка. Скорее вызов. Да, она была живая. Не больничная. Не вылизанная до стерильности. Не такая, как доктор Вайс с её безупречно сложенными руками и голосом, которым можно было усыплять испуганных детей. Саманта Коул была слишком настоящей для этого места. И я не мог понять, пугает меня это или спасает.                     - "Самый честный ответ", - сказал я, - "Я не знаю."                     Она кивнула.               - "Вот теперь я вам верю."                     Я резко посмотрел на неё.        - "То есть когда я говорил правду, вы мне не верили?"                      - "Я не сказала этого."               - "Но подумали."               - "Я подумала, что человек, который слишком уверенно повторяет одну и ту же фразу, обычно защищает не факт, а дыру под ним."                     Мне захотелось встать. Не уйти. Нет. Просто встать, чтобы не сидеть под её взглядом, как под лампой на допросе.               - "Вы хорошо звучите, доктор. Наверное, пациенты быстро начинают думать, что вы их понимаете."               - "А вы боитесь, что я вас пойму?"               - "Я боюсь, что вы сделаете вид."               -"Нет", - сказала она твёрдо. - "Этого я как раз делать не люблю."                     Она наконец открыла папку. Я напрягся, хотя сам себя за это возненавидел. Саманта заметила.               - "Расслабьтесь. Я не собираюсь читать вам вслух список ваших симптомов."               - "Тогда зачем открыли?"               - "Проверить дату."               - "Какую?"               - "Двадцать третье июля."               У меня внутри всё остановилось. Не лицо. Лицо, кажется, осталось прежним. Я слишком долго учился не отдавать им реакции. Но где-то внутри что-то резко сорвалось вниз.               - "Что с ней?"               - "Вы несколько раз упоминали эту дату. В беседах, в ночном эпизоде, с соседом по палате."                     Я молчал. Скалился. Неужели та камера пишет звук?               - "Почему именно двадцать третье июля?"                     Я усмехнулся, но вышло плохо. - "В вашей папке это тоже есть." - дал грубый ответ, не желая говорить об этом.               - "Есть. Но я хочу услышать, как вы это рассказываете."               - "Зачем?"               - "Потому что факты у всех одинаковые. А смысл у каждого свой."                           Снова. Правильный вопрос. Правильная интонация. Правильная пауза. Она будто знала, куда нажимать, чтобы я начал говорить, и меня это злило. Потому что я хотел говорить. Хотел рассказать ей всё с самого начала. Про Наоми у лифта. Про её страх. Про пожарную кнопку. Про дождь. Про GPS. Про серую Honda Accord. Про лоб, кровь и её открытые глаза. Про полицейский участок. Про золпидем. Про сон, где я впервые не отверг её. Хотел, чтобы она услышала. Не записала. Услышала.               - "Двадцать третьего июля умерла Наоми Синклер", - сказал я.               - "В вашей первой реальности?"                     Я медленно поднял глаза. Мурашки разошлись по моей горячей коже, а язык онемел. Сердце тут же начало биться быстрее.                     Она не вздрогнула от собственных слов. Не поправилась. Не сказала: “как вы это называете”. Не поставила кавычки голосом. Просто сказала это, а я не верил. Всё еще выбирал не верить.               - "Вы сейчас очень опасно играете, доктор Коул."        - "Почему?"        - "Потому что если вы будете говорить со мной так, будто допускаете возможность, что я прав, я могу начать вам доверять."        - "А это опасно?"        - "Для меня - да."              Она чуть подалась вперёд.        - "Почему?"                           Я засмеялся тихо, почти беззвучно.        - "Потому что люди, которым я доверяю, либо становятся чужими, либо умирают."                     Саманта замолчала. Впервые за всю беседу я увидел, как её лицо изменилось. Совсем немного. Где-то на границе глаз. Там мелькнула не жалость, нет. Жалость я бы узнал и сразу возненавидел. Это было другое. Осторожная, человеческая боль, которую она тут же убрала, но я успел заметить. Я журналист. Я замечаю такие вещи.               - "Наоми была человеком, которому вы доверяли?" - спросила она.        - "Нет."        - "Тогда почему вы так сказали?"              Я открыл рот.                            И закрыл.                            Потому что не знал.       Наоми не была человеком, которому я доверял. В моей жизни она была преследовательницей. Тенью у дома. Лицом за углом. Женщиной, которая умерла прежде, чем я понял, чего она от меня хотела. Но в той другой жизни, которую мне пытались приписать, она была женой. Во сне она была девочкой, чьи холодные пальцы сжимали мои руки. А где-то между всем этим была Наоми, которую я, кажется, потерял раньше, чем успел узнать.               - "Не знаю", - кажется сейчас я действительно звучал как псих.                     Саманта кивнула, будто этот ответ был лучше любого другого.        - "Хорошо."        - "Что хорошего?"        - "Вы перестали врать красиво."                            Я раздражённо посмотрел на неё.        - "Вы всегда такая наглая?"        - "Только когда человек передо мной слишком умный, чтобы его гладить по голове."              Я неожиданно усмехнулся. Искренне. И сразу пожалел. Не потому что она могла это записать. Она всё ещё не писала. А потому что смех оказался почти приятным. Живым. Моим. И это после двух недель тишины показалось предательством.               - "Вы мне льстите, доктор."               - "Нет. Я вас подталкиваю."               - "Куда?"               - "Туда, где вы перестанете рассказывать заученную легенду и начнёте злиться по-настоящему."                     Я посмотрел на неё исподлобья.        - "Мне дают что-то, чтобы я не злился."        - "Я знаю."        - "Тогда зачем просите невозможного?"        - "Потому что злость иногда честнее спокойствия."        - "А потом вы запишете: раздражителен, враждебен, склонен к агрессии."        - "Если вы бросите в меня кресло, возможно."        - "А если не брошу?"        - "Тогда запишу, что вы умеете злиться, не разрушая комнату."                           Я долго смотрел на неё. Потом тихо сказал:        - "Я уже разрушил комнату."        - "Спальню?"        - "Фотографии."        - "Вы разрушили фотографии."        - "Для них это была комната."        - "А для вас?"                            Я сжал челюсть. Перед глазами снова вспыхнули рамки. Белое платье. Кольца. Моя рука на талии Наоми. Поцелуй, которого я не помнил. Лицо, которое казалось одновременно чужим и слишком знакомым.        - "Для меня это была улика."        - "Против кого?"                     Я хотел ответить сразу. Против этой реальности. Против моей матери. Против всех, кто заставлял меня быть мужем мёртвой женщины. Но вместо этого сказал:        - "Против меня."                            Саманта чуть опустила взгляд, словно отметила это не на бумаге, а внутри себя.        - "Почему?"        - "Потому что на этих фотографиях я выглядел счастливым."              Голос сорвался на последнем слове, и я резко отвернулся к окну. Вот теперь я точно сказал лишнее. В комнате стало тихо. Так тихо, что я услышал, как где-то за стеной закрылась дверь. Электронный писк. Шаги. Колёса тележки. Жизнь отделения продолжалась, будто я не только что вытащил из себя что-то тёмное и положил между нами. Саманта не стала меня добивать. За это я почти был ей благодарен.               - "Оуэн", - сказала она наконец. - "Я не собираюсь сегодня убеждать вас, что эта реальность настоящая."                     Я медленно повернул голову.        - "Нет?"               - "Нет."               - "Тогда что вы собираетесь делать?"               - "Понять, по каким правилам работает ваша."              Я не сразу нашёл ответ. Впервые за долгое время кто-то не пытался вытащить меня силой в их мир. Она будто встала на пороге меня и сказала: “Ладно. Покажи, что там внутри”. Это было слишком хорошо. Слишком правильно.               - "Моя реальность вам не понравится."               - "Вы уже говорили."               - "И всё равно лезете?"               - "Я врач."               - "Плохое оправдание."               - "Согласна. Тогда другое: мне интересно."                     Я прищурился.                     - "Интересно?"               - "Да."               - "Я для вас интересный случай?"              Она откинулась на спинку кресла.               - "Вы хотите, чтобы я соврала?"               - "Нет."               - "Тогда да. Вы интересный случай. Но не только случай."               - "Что ещё?"               - "Человек, который три недели пытался доказать всем, что он существует. Потом устал и замолчал."                     Я отвёл взгляд.               - "Вы красиво говорите".               - "Это заразно. Я читала ваши статьи."                     Я резко посмотрел на неё.                     - "Что?"                            Саманта впервые улыбнулась открыто. Быстро, почти дерзко.        - "Я же сказала, что готовилась."        - "В моей карте были статьи?"               - "Нет. Я нашла."        - "Зачем?"               - "Хотела понять, как вы думаете, когда не пытаетесь выжить."                     Я молчал. Это задело сильнее, чем должно было. Она читала мои статьи. Мои статьи. То, что действительно принадлежало мне. То, где я был собой без необходимости повторять имя, возраст и адрес.               - "И как я думаю?" - спросил я осторожно.               - "Внимательно. Иногда высокомерно. Часто красиво. Местами невыносимо."                     Я усмехнулся.               - "Вы точно врач?"               - "К сожалению для вас, да."               - "Почему к сожалению?"               - "Потому что если бы я не была врачом, вы бы уже решили, что можете мне нравиться без последствий."                     Я застыл. Она сказала это легко. Почти небрежно. Но слишком точно. Я не знал, хотела ли она поставить меня на место или просто была такой. Живой. Прямой. Немного дикой, Из тех людей, которые не ходят вокруг раны кругами, а садятся рядом и спрашивают: “Ну что, больно?”        - "Самоуверенно, доктор Коул."               - "Зато вы впервые за всё время выглядите не как человек, которого выключили."                     Я почувствовал, как пальцы сжались на подлокотнике.               - "Меня не выключили."        - "Нет?"        - "Нет."        - "Тогда где вы были последние дни?"              Вопрос был резким. Почти удар. Я посмотрел на неё с ненавистью. Или с чем-то очень похожим.               - "Вы не знаете, каково это."               - "Не знаю".               - " Тогда не спрашивайте так, будто знаете."               - "Я спрашиваю, потому что не знаю."                     Я замолчал. Она не отвела глаз. И снова эта мерзкая правильность. Она не притворялась, что понимает меня. Из её губ не выходили эти мерзкие слова: “Я представляю, как вам тяжело”. Не делала из себя святую. Она просто признала границу. И из-за этого мне стало сложнее её ненавидеть.               - "Я был здесь," - сказал я наконец. - "И не был. Я слышал, как вы все ходите, говорите, открываете двери. Видел стены. Ел вашу серую еду. Пил воду. Глотал таблетки. Но внутри… я всё время пытался вернуться."               - "Куда именно?"                     Я закрыл глаза.                     Домой...Велтон-стрит. Утро 23 июля, когда ещё можно было не ехать на седьмую авеню. Пытался вернуться к школьному коридору, где Наоми стояла передо мной живая. К моменту до того, как я сказал ей “да”. Или к моменту после. Я уже не знал.               - "Домой," - лишь сказал я.               - "Где ваш дом?"                     Я открыл глаза и почти автоматически произнёс:        - "Кепитал-Хилл. Около дурацкой галереи с безвкусными картинами."               - "А если это не дом, а последняя точка, которую вы помните?"                     Я медленно вдохнул.               - "Вы обещали не убеждать меня, что эта реальность настоящая."               - "Я и не убеждаю. Я спрашиваю, чем дом отличается от воспоминания о доме?"                     Я усмехнулся.               - "Вы точно любите провокационные вопросы."               - "Они экономят время."               - " А если я скажу, что дом там, где нет Наоми?"                     Саманта посмотрела на меня внимательнее.               - "Тогда я спрошу, почему вся ваша история всё равно вращается вокруг неё."                     Я замолчал. Потому что это был удар уже не в защиту. А глубже. Наоми была везде. В моей первой жизни как тень. В этой - жена. Даже когда я пытался доказать, что её не было, я доказывал именно через неё. Не было Наоми. Не было брака с Наоми. Не было сына от Наоми. Не было жизни с Наоми. Но сама Наоми была в каждом отрицании.               - "Вы довольны собой?" - спросил я.               - "Нет."               - "А выглядите довольной."               -"Это моё рабочее лицо."               - "Красивое рабочее лицо."                     Она чуть приподняла бровь и спросила:               - "Вы проверяете, смущаюсь ли я?"               - "А вы смущаетесь?"               - "Нет."               - "Жаль." - отвел глаза.               - "Почему?"        - "Было бы приятно знать, что я ещё способен хоть на что-то влиять."                     На этот раз она не ответила сразу. И это было хуже. Потому что я сам услышал, что сказал. Не шутку. Не флирт. Не грубость. А правду, завёрнутую в жалкую усмешку. Я хотел влиять хоть на что-то. На что угодно... Будь то врач или просто воздух в комнате. Хотел влиять на своё тело, на свою память и на реальность, которая три недели давила меня лицом в белую стену и говорила: “Ты ошибаешься”.                     Саманта посмотрела на меня мягче, но не жалостливо.        - "Вы влияете, Оуэн."              Я хмыкнул.        - "На что?"        - "На этот разговор. На меня. На то, что будет дальше."        - "Что будет дальше?"                     Она наконец взяла блокнот. Я напрягся. Но она не начала писать. Только положила его себе на колени и сняла колпачок с ручки.        - "Дальше я задам вам вопрос, на который вы, скорее всего, не захотите отвечать."               - "Один из многих."               - "Да. Но этот важный."               - "Валяйте."                     Саманта посмотрела мне прямо в глаза, а после задумчиво перевела взгляд на свой блокнот. Я молчал, следя за её движениями и дыханием. - "Когда мы оказываемся где-то, условно на улице... Мы пересекаем ту грань, что отделяет наш дом от улицы, пример достаточно простой - это дверь... Что же было вашей дверью, мистер Грей?"                     Вопрос прозвучал слишком просто. Так просто, что я даже не сразу понял, насколько он важен. Я несколько секунд смотрел на неё, ожидая подвоха. Что она сейчас улыбнётся, откроет папку, сделает пометку и скажет что-нибудь вроде: “Интересная формулировка, мистер Грей, а часто ли вы воспринимаете сны как реальность?” Но Саманта молчала. Не записывала и не торопила. Только смотрела, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни снисходительности. Она действительно ждала ответа.               - "Я уснул", - сказал я наконец.        - "Все засыпают, Оуэн."        - "Не так."                                   Она чуть наклонила голову.        - "Тогда как?"                            Я провёл ладонью по лицу. Щетина неприятно царапнула кожу. Я вдруг остро осознал, как выгляжу: обросший, уставший, в больничной одежде, с сухими губами. Перед красивой женщиной это ощущалось особенно унизительно. Но Саманта смотрела не на мою бороду и то, как небрежно на мне сидела больничная футболка. Она смотрела так, будто всё это было шелухой. Будто под ней всё ещё был я.               - "Я думал о Наоми," - сказал я. - "Перед сном. Очень сильно. Не просто вспомнил. Я пытался восстановить тот день. Школу. Коридор. Её голос. То, как она подошла ко мне. Что сказала. Как я тогда ответил. Я думал об этом, пока не провалился."               - "Вы приняли что-нибудь?"                     Я усмехнулся.               - "Вот теперь звучите как врач."               - "Оуэн."               - "Золпидем", - ответил я. - "Десять миллиграмм. Мне выписали его из-за бессонницы. Я принял таблетку, лёг, думал о Наоми и оказался в прошлом. Или во сне. Или где бы это ни было."                     Саманта медленно опустила взгляд на моё дело, видимо в нём не было информации о том, что мне когда-то требовалась помощь Золпидема. И вот она коснулась ручки, записав в блокнот только одно слово. Золпидем. Я увидел его вверх ногами. Чёткие буквы. Никакой спешки.               - "А там", - продолжила она, - "...вы изменили событие?"                     Я сжал пальцы на подлокотнике.               - "Да."              - "В реальности, которую вы считаете своей, вы отвергли Наоми?"               - "Отверг."               - "А во сне?"               - "Принял её признание."                      - "И после этого проснулись здесь."               - "Да."              Саманта перестала писать. Тишина стала густой. Не неприятной, нет. Но напряжённой. Такой тишиной заполняется комната перед тем, как кто-то скажет то, чего уже нельзя будет забрать назад. Она отложила ручку.               - "Оуэн", - сказала она тихо. - "Я хочу, чтобы вы знали, что я не думаю, что вы врёте."                     Я поднял на неё глаза. Слова оказались неожиданно сильными. Настолько, что я не сразу смог ответить. Меня будто ударили по лицу. Две недели я ждал, что хоть кто-нибудь скажет это.               - "Это ещё не значит, что вы мне верите," - сказал я хрипло.              - "Нет", - честно ответила она. - "Не значит."                     Вот за это я почти уважал её. Почти.               - "Тогда что значит?"                     Саманта посмотрела на меня прямо.                     - "Это значит, что я вижу перед собой человека, который рассказывает невозможное, но проживает это как правду. И я не вижу в вас пустой выдумки. Не вижу и наслаждения от роли больного. Я вижу лишь страх, вину, злость и потерю контроля. Но я не вижу лжи."                     Я молчал. Она продолжила.        - "...и не хочу, чтобы вы думали, что я считаю вас психом."                     Горло сжалось. Я отвернулся к окну, потому что не хотел, чтобы она видела моё лицо в этот момент. Псих. Какое короткое слово. Как легко им закопать человека живьём.                      - "Все здесь так думают," - сказал я.               - "Я не все."               - "Вновь так самоуверенно."                     - "Да."              Я коротко усмехнулся, но смех вышел почти болезненным. Саманта поднялась с кресла. Я сразу напрягся.               - Куда вы?                     Она не ответила сразу. Взяла папку со стола, закрыла блокнот и посмотрела на дверь. Потом на меня.               - "Я вернусь."               - "Звучит так, будто вы уходите за санитарами."               - "Если бы я уходила за санитарами, я бы не сказала вам, что вернусь."               - "Откуда мне знать?"               - "Никак."              Она сказала это спокойно. Без попытки убедить. И почему-то именно поэтому я ей поверил. Саманта подошла к двери, постучала два раза. Замок щёлкнул, дверь открылась. На секунду я увидел коридор: белая стена, край поста медсестёр, чья-то тень, проходящая мимо. Потом дверь закрылась. И я остался один. Один в кабинете психиатра. Это было так странно, что первое время я просто сидел неподвижно. В больнице меня не оставляли одного нигде, кроме палаты, и даже там каждые пятнадцать минут кто-то заглядывал в прямоугольное окошко. Здесь же дверь была закрыта, но не заперта изнутри. Я мог бы открыть папку и блокнот. Мог бы посмотреть, что Саманта обо мне написала. Мог бы найти там доказательство, что всё это очередная игра. “Пациент демонстрирует готовность к контакту. Поддерживает бредовую систему. Реагирует на валидацию.” Что-то в этом духе. Красивые слова для уродливого смысла. Но я не открыл. Не потому что был благородным или типо такого. Я просто быо в ужасе, если бы там оказалось, что она тоже мне не верит, я бы, наверное, окончательно замолчал.                     Я медленно поднялся и подошёл к окну. Оно не открывалось. Конечно. Но отсюда было видно больше, чем из палаты. Не только крыша соседнего корпуса и верхушки деревьев, а кусок парковки, дорожка к главному входу, женщина с зонтом, хотя дождя не было, санитар, несущий коробку с документами и мужчина, курящий возле машины. Боже, как же я хотел курить...                     Люди двигались свободно. Просто шли, куда хотели. Я приложил ладонь к стеклу. Холодное. Настоящее.                            Дверь открылась минут через десять. Может, через пять. Может, через двадцать. Я давно перестал доверять своему ощущению времени. Саманта вошла быстро, но не суетливо. Закрыла дверь за собой и на секунду задержала руку на ручке, будто проверяла, действительно ли мы снова одни. В другой руке у неё был маленький пластиковый стаканчик. Я сразу понял. Сердце ударило так сильно, что стало больно.               - "Это что?" - спросил я, хотя уже знал. Саманта подошла ближе и поставила стаканчик на стол между нами. На дне лежала белая таблетка. Маленькая. Невинная. Страшная.               - "Золпидем", - сказала она. Я посмотрел на таблетку, потом на неё.               - "Вы серьёзно?"               - "Да."               - "Вы понимаете, что делаете?"               - "Лучше, чем вам кажется."        - "Если кто-то узнает…"        - "Не узнает."                            Она сказала это слишком спокойно. Не так, как человек, совершающий импульсивную глупость. Нет. Так говорят люди, которые уже всё обдумали и приняли последствия, ещё до того как протянули руку.               - "Почему?" - спросил я.                     Саманта не сразу ответила. Она села обратно в кресло, но теперь не расслабленно. Вся её живость, дерзость, лёгкость всё осталось, но стало тише. Глубже. Серьёзнее.               - "Потому что я врач", - сказала она. - "И моя работа не в том, чтобы любой ценой заставить человека принять удобную для всех версию реальности."               - "Большинство врачей здесь с вами бы поспорили."        - "Возможно."        - "Вас могут уволить."               - "Оуэн."        - "Что?"        - "Не делайте вид, что сейчас переживаете за мою карьеру." Я усмехнулся. Даже сейчас она умудрялась попасть точно. - "Хорошо. Тогда почему?"       Саманта посмотрела на таблетку. - "Потому что есть два варианта. Первый: всё, что вы рассказали, является частью вашего состояния. Тогда попытка повторить механизм, о котором вы говорите, скорее всего, ничего не даст. Вы уснёте. Проснётесь здесь. Возможно, это станет первым шагом к тому, чтобы вы начали отличать воспоминание от реальности."               Я сглотнул.        - "А второй?"                     Она подняла глаза.                      - "Второй: вы говорите правду."              В комнате стало тихо.                            Так тихо, что я услышал собственное дыхание.               - "И если вы говорите правду", - продолжила она, - "...то держать вас здесь и убеждать, что вы больны, значит мешать вам выбраться."                     Я смотрел на неё и не мог найти слов. Впервые за всё время кто-то произнёс это не как шутку, не как провокацию, не как способ разговорить меня. А как возможность. Настоящую.        - "Вы мне верите?" - спросил я.              Саманта встала. Подошла ближе. Взяла пластиковый стаканчик и протянула мне.               - "Я верю, что вы не сумасшедший, Оуэн."                     Я не взял таблетку сразу. Пальцы не слушались.               - "Не говорите так, если не уверены."               - "Я не говорю, что понимаю всё, что с вами произошло. Не говорю, что могу объяснить это наукой, медициной или чем-то ещё. Но я не хочу, чтобы вы думали, что вы псих. И не хочу, чтобы вы думали, что я думаю, что вы псих."                            Она протянула стаканчик ближе, смотря прямо в мои глаза. Она была со мной одного роста и выглядела чертовски красиво.               - "Я вижу ваши эмоции. Они настоящие. Ваш страх настоящий. Ваша злость настоящая. Ваше чувство потери контроля, оно тоже настоящее. Вы не похожи на человека, который сочинил себе удобный бред."                     Я медленно взял стаканчик. Таблетка тихо стукнула о пластик. Такой маленький звук. А у меня от него похолодели руки.                     - "Что, если я не вернусь?" - спросил я.               - "Куда?"                     Я посмотрел на неё. Она поняла.               - "В вашу первую реальность?"                            Я кивнул.               - "Тогда вы проснётесь здесь", - сказала она. - "И мы будем думать дальше."               - "Мы?"               - "Да."                     Слово ударило почти сильнее, чем таблетка в моей руке. Мы. Не “вы”.. Не “ваш случай”. Мы. Я почувствовал, как в груди поднимается что-то опасное. Надежда, наверное. Отвратительное чувство. Слишком светлое для этого места.               - "А если получится?"                     Саманта посмотрела на меня чуть дольше.               - "Тогда постарайтесь запомнить как можно больше."               - "Вы говорите так, будто я вернусь обратно и отчитаюсь."               - "Я не знаю, вернётесь ли вы."               - "А хотите?"                     Вопрос вырвался сам. Она не ответила сразу. И этого было достаточно.               - "Я хочу, чтобы вы оказались там, где сможете быть собой", - сказала она наконец. - "Даже если это место не здесь."                     Я опустил взгляд на таблетку. Золпидем. Моя дверь. Или моя последняя ошибка.                      - "Что мне делать?" - спросил я.               Саманта подошла к столу, налила воду из маленькой бутылки в пластиковый стакан. Поставила рядом.               - "Восстановить всё как можно точнее. Вы сказали, что тогда были истощены. Вы были напуганы. Думали о Наоми. Не просто о ней, а о конкретном воспоминании. О школьном коридоре. О моменте выбора. О том, где вы ответили иначе."        - "И если я снова туда попаду?"               - "Не тратьте время на страх."               - "Прекрасный совет для психиатрической больницы."        - "Я серьёзно. Если это действительно работает как дверь, вы можете не получить много времени. Найдите момент, который изменили. Поймите, что именно стало точкой разрыва."               - "И исправить?"               - "Или понять, почему именно он привёл вас сюда."                     Я посмотрел на неё внимательнее.               - "Вы говорите как человек, который слишком быстро принял невозможное."               - "Нет. Я говорю как человек, который не исключает невозможное только потому, что оно неудобно."                     Я усмехнулся.               - "Вы точно врач?"               - "Сегодня, к сожалению, для правил."                     Она подошла к двери, прислушалась к коридору, потом вернулась ко мне. Голос стал тише.               - "У вас будет немного времени. Я скажу, что консультация затянулась и что вам нужно полежать здесь после эмоциональной перегрузки. Дверь я закрою. Никто не зайдёт минут сорок. Может, меньше. Может, больше, если мне повезёт."               - "А если не повезёт?"               - "Тогда вам лучше уснуть быстро."                     Сумасшедшая. Абсолютно сумасшедшая. Красивая, высокая, светловолосая, живая, дерзкая, квалифицированная сумасшедшая, которая решила поверить человеку, три недели повторявшему своё имя как молитву. Я впервые за долгое время улыбнулся. Не широко. Не радостно. Но почти по-настоящему.               - "Вы понимаете, что если я действительно псих, вы только что дали психу снотворное и мотивационную речь?"               - " Понимаю."               - "И?"               - "Я видела психов, Оуэн."              Её голос изменился. Стал жёстче.               - "Много. Разных. Испуганных, агрессивных, потерянных, уверенных в том, что их мысли транслирует радио или что соседи заменили их кровь водой. Я видела людей, которым боль подменяла реальность. И я не говорю, что вы здоровы. После всего, что вы пережили, здоровым быть невозможно. Но я не вижу в вас распада. Я вижу человека, который слишком отчаянно держится за последовательность, потому что эта последовательность - единственное, что у него осталось."                     Я поднял стаканчик с таблеткой. Рука всё ещё дрожала.               - "Выбирайтесь отсюда, Оуэн", - сказала Саманта.              Я посмотрел на неё.        - "Из больницы?"                     Она не улыбнулась.        - "Из этой реальности."                     Я положил таблетку на язык. Горький привкус появился почти сразу. Я взял воду, запил, чувствуя, как горло сжимается при глотке, будто тело в последний момент пыталось отказаться. Но было поздно. Золпидем исчез внутри. Саманта забрала пустой стаканчик, поставила его на стол и подошла к окну. Одним движением опустила жалюзи, оставив комнату в мягком полумраке. Потом отодвинула кресло. Только сейчас я заметил у стены узкий серый диван, больше похожий на кушетку. Наверное, для пациентов, которым становилось плохо во время консультации. Или для таких идиотов, как я, которые собирались использовать кабинет психиатра как дверь в другую жизнь.                     Я лёг. Тело казалось чужим. Слишком тяжёлым, но внутри всё дрожало от напряжения. Саманта подошла ближе и остановилась рядом. Не касалась меня. Просто была здесь.               - "Думайте о Наоми", - сказала она тихо.                     Я закрыл глаза.               - "Это худший совет, который мне когда-либо давали."               - "Возможно, лучший".                     Я хмыкнул. Темнота под веками сначала была обычной. Красноватой, мутной, полной пятен от света. Но постепенно она начала густеть. Таблетка ещё не действовала в полную силу, но я уже чувствовал знакомое расслабление. Опасное. Сладковатое. Ватное. То самое ощущение, когда тело сдаёт позиции раньше сознания.               - "Оуэн."                           Я приоткрыл глаза. Саманта стояла надо мной. В полумраке её лицо казалось мягче. Почти нереальным.               - "Если увидите её", - сказала она, - "...не начинайте с обвинений."                                                        Я хотел ответить что-нибудь язвительное. Не смог. Губы стали тяжёлыми. Я закрыл глаза. Наоми. Школьный коридор. Жасмин. Холодные пальцы. Тайлер. Признание. Темные волосы.                                  Всё начало смешиваться, но я больше не сопротивлялся. Впервые за две недели я не держался за стены, за имя, за возраст, за адрес. Я шёл туда, где должна была быть дверь. Где-то рядом Саманта произнесла:               - "Выбирайтесь отсюда, Оуэн."                            И её голос стал последним, что удерживало меня в этой комнате. Потом исчез и он.