Стальное сердце

Глава 24: Последнее предупреждение. Утро было светлым и тихим, когда они спустились в паб. Полли любила это время — когда зал ещё пуст, стулья стоят на столах вверх ножками, а солнце пробивается сквозь запылённые окна и ложится на пол длинными жёлтыми прямоугольниками, в которых танцуют пылинки. Дюк шёл впереди, и она смотрела на его спину, на то, как свет падал на его плечи, и думала о том, что в такие минуты ей казалось, будто они живут в каком-то другом мире, где нет войны, нет Шелби, нет ничего, кроме этого утра и его шагов по скрипучим половицам. Она села за их столик у окна, а он направился к стойке перекинуться парой слов с Исайей, который уже возился с какими-то бумагами, и Полли, глядя на него, ждала, когда он обернётся. Так было всегда — он отходил, она смотрела, и через несколько секунд он поворачивал голову, ловил её взгляд, и этот короткий взгляд через плечо был их разговором, в котором не нуждались слова: я здесь, я вижу тебя, я скоро вернусь. Это было их правилом, их ритуалом, той маленькой деталью, из которой складывалось чувство, что они не просто рядом, а вместе. Он обернулся, и Полли уже приготовилась поймать его взгляд, улыбнуться той улыбкой, которую он всегда называл своей, но его глаза скользнули мимо неё. Она проследила за его взглядом, как слепой, который вдруг прозрел, и увидела Эдну — та стояла у лестницы, держа поднос на сгибе локтя, и её рыжие волосы блестели в утреннем свете, как медь, начищенная до зеркального блеска. Секунда, не больше — одно короткое движение, когда его взгляд задержался на девушке, прежде чем он перевёл его на Полли. В этой секунде, в этом зазоре между «мимо» и «на неё», внутри Полли что-то оборвалось. Она встала, не помня, как это сделала, и пошла к лестнице, чувствуя, как ноги несут её наверх. Она прошла мимо Эдны, которая посторонилась с видом человека, не имеющего к происходящему никакого отношения, мимо ступенек, которые скрипели под её шагами, мимо двери в их комнату, которую она толкнула и закрыла за собой, прижавшись спиной к дереву. Сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать, и она думала о том, что скажет ему, когда он поднимется, подбирала слова, которые носила в себе три недели, отбрасывала, подбирала снова, но мысли путались, распадались на куски, в которых были только рыжие волосы и его взгляд, который на секунду стал чужим. Он зашёл через несколько минут, и все слова, которые она собирала, рассыпались, потому что он стоял перед ней — живой, настоящий, с тем выражением лица, которое она знала так хорошо, что могла нарисовать с закрытыми глазами. Она поняла, что не может больше ждать, и стояла у окна, не оборачиваясь, потому что знала — если посмотрит на него сейчас, не сможет сказать то, что должна. — Нам нужно поговорить, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, как будто она говорила из-под воды. Она начала говорить, не давая себе времени передумать, не давая ему вставить слово, потому что знала — если он заговорит сейчас, она замолчит и снова будет носить это в себе, пока не лопнет. — Дюк, я знаю, ты не любишь ограничений. Последний месяц ты не свободен. Со мной. Она почувствовала, как он замер у неё за спиной, но не обернулась. Она смотрела в окно, на улицу, где уже начинал просыпаться город, и продолжала говорить, потому что если остановится сейчас, то не сможет продолжать. — Я замечаю каждый взгляд. Каждый день. Каждый взгляд, который не на меня. И знаешь, меня не пугает, что она меня не замечает — у неё есть цель, и эта цель не я. Меня пугает, что я становлюсь невидимой для тебя. Она замолчала на секунду, чувствуя, как слова застревают в горле, но заставила себя продолжать, потому что если не скажет сейчас, то не скажет никогда. — Я не могу больше каждый день бояться, что ты посмотришь на неё так, как смотрел на меня. Я не хочу ждать, когда меня заменят. Признайся себе, что если бы не я, ты бы не остановился на просто улыбке. Я не буду ничего доказывать. Если я не та, кого ты хочешь видеть рядом, я не буду стоять на пути. Просто скажи — и я пропаду из твоей жизни. Она замолчала. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Он не двигался, не говорил, и она не знала, что он думает, что он сделает — согласится ли с ней, скажет ли, что она всё придумала, или просто промолчит, и тогда ей придётся уйти, потому что молчание будет ответом. --- Дюк стоял у двери, слушая её, и не перебивал. Она видела краем глаза, как его лицо менялось — не резко, не заметно для того, кто не знал бы его так, как знала она, но она видела, как его челюсть сжалась, как его глаза потемнели, как он смотрел на неё и впервые за три недели видел её по-настоящему, а не так, как смотрят на мебель или на пустое место. Я не замечал, — подумал он, и эта мысль ударила его тяжелее, чем если бы она ударила его по лицу. — Она смотрела на меня каждый день, а я смотрел сквозь неё. Я смотрел на ту, рыжую, которая ничего не значит, и не видел её. Когда она замолчала, он не двинулся с места. Он стоял и смотрел на её спину, на её плечи, которые были напряжены так, как будто она готовилась к удару, и вдруг понял, что если сейчас скажет что-то не то, она уйдёт, и он не успеет её остановить. Она не угрожает, — подумал он, и эта мысль была страшнее любой угрозы. — Она просто говорит, что уйдёт, если я не скажу, что она мне нужна. А я не умею говорить. Я никогда не умел. Но если я сейчас промолчу, она исчезнет, и я останусь с этой рыжей, которая мне не нужна, и с пустой комнатой, где пахнет её красками и больше ничем. Он сделал шаг, потом другой, подошёл к ней, остановился в шаге, чувствуя, как её напряжение передаётся ему, как она замерла, ожидая его слов. — Иди за мной, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но твёрдо, не оставляя места для вопроса. Она медленно повернулась, посмотрела на него. В её глазах было столько боли, столько надежды, которую она пыталась скрыть, что у него перехватило дыхание. Он протянул руку, и она, помедлив секунду, вложила свою ладонь в его. Он сжал её пальцы так, как будто она могла исчезнуть, если он ослабит хватку. --- Они вышли в коридор и начали спускаться по лестнице. Полли чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как ноги становятся ватными, как она сжимает его руку, боясь отпустить. Она не знала, куда он её ведёт, что он собирается делать, но шла за ним, потому что другого выхода у неё не было, потому что если бы она сейчас остановилась, то упала бы и не смогла бы подняться. Внизу, в зале, было тихо. Несколько посетителей сидели за столиками у стен, Исайя перетирал стойку, поглядывая в их сторону с любопытством, которое старался скрыть. Эдна стояла у лестницы, держа поднос на сгибе локтя, и её рыжие волосы блестели в свете утренних ламп. Увидев Дюка, она распрямила спину, улыбнулась той улыбкой, которая была предназначена только ему, и открыла рот, чтобы что-то сказать. Дюк отпустил руку Полли. Она замерла на нижней ступеньке, чувствуя, как тепло его пальцев исчезает, оставляя пустоту, но он не отошёл далеко — остановился в двух шагах от Эдны, и его голос, когда он заговорил, был холодным и ровным, как сталь. — Ты уволена. Собирай вещи и уходи. Эдна замерла. Поднос в её руке дрогнул, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то, что Полли не успела разобрать — растерянность, злость, страх. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Дюк уже повернулся к Полли, протянул руку, и этот жест был громче любых слов: я выбрал тебя, я всегда выбирал тебя, я просто не умел говорить. Полли сделала шаг к нему, чувствуя, как её пальцы снова находят его ладонь, как он сжимает их, как она начинает верить, что всё закончилось, что она не пропадёт, что он её видит. — Дюк! — крик вырвался из её горла раньше, чем она успела подумать, потому что она увидела, как Эдна отступила на шаг и резким, быстрым движением подняла руку. Этот жест не был жестом уходящей официантки — это был сигнал, короткий, резкий, как удар хлыста. Одновременно с её криком один из мужчин, сидевших у стены, вскочил, и в его руке блеснул ствол. Полли не успела ничего сообразить — её тело двинулось быстрее мысли. Она бросилась вперёд, схватила Дюка за плечо, дёрнула на себя. Звук выстрела разорвал утреннюю тишину паба, смешиваясь с криками посетителей, с грохотом опрокинутого стула, с визгом Мэгги, которая выронила поднос. Дюк пошатнулся, и она увидела, как тёмное пятно расплывается на его рукаве, как он прижимает руку к телу. Но он не упал — он выхватил револьвер, и его выстрел прозвучал глухо, тяжело. Человек, который стрелял, осел на пол, не успев сделать второй шаг. Полли видела это краем глаза, но всё её внимание было на Дюке — на его лице, на котором не было боли, только холодная, страшная сосредоточенность, на его руке, из которой текла кровь, заливая рубашку, стекая по пальцам. Она упала на колени рядом с ним, не чувствуя, как ударилась коленями о деревянный пол, как кто-то кричал, как Исайя с кем-то схватил Эдну, которая пыталась вырваться, как её рыжие волосы мелькнули у двери и исчезли. Она видела только его руку, которая сжимала ствол, его глаза, которые смотрели на неё. Она накрыла его руку своей, пытаясь зажать рану, чувствуя, как кровь течёт сквозь пальцы — тёплая, липкая, страшная. — Дюк, не смей меня оставлять так, — сказала она, и голос её сорвался, потому что она не могла смотреть на его лицо, которое становилось всё бледнее, не могла смотреть на его руку, которая всё ещё сжимала револьвер, хотя пальцы уже не слушались. — Ты слышишь меня? Не смей. Он смотрел на неё, и его губы чуть двинулись. Она наклонилась, чтобы услышать, и сквозь шум в ушах разобрала: — Не оставлю. Ты меня не отпустила. Он усмехнулся, и это было его последнее слово, потому что Исайя уже оказался рядом, подхватил его под здоровую руку, и кто-то пододвинул стул, кто-то крикнул, чтобы несли воду и тряпки. Полли оттеснили в сторону, и она стояла, смотрела, как её руки красные, как кровь капает с пальцев на пол, как Дюка усаживают на стойку, как он сжимает зубы, когда Исайя разрезает рукав. — Выйди, — сказал Исайя, и в его голосе не было злости, только приказ, который не обсуждают. — Выйди, Полли. Не смотри. --- Она не помнила, как оказалась на улице. Наверное, её вывели, наверное, она вышла сама. Она стояла на тротуаре, прижавшись спиной к стене паба, и смотрела на свои руки, на которых кровь уже начала темнеть, сворачиваться. Я видела её, — думала она, и эти мысли били сильнее, чем если бы её ударили. — Я видела, что она не официантка. Я видела, что она слишком спокойна, слишком уверена, слишком правильна. Но я думала только о том, как она смотрит на него, как он смотрит на неё. Я ревновала. Я ревновала к убийце, которая пришла его забрать. Она думала о том, что теперь Эдну будут пытать, выбивать информацию — кто её послал, кто стрелял. От этой мысли ей стало дурно, но она отогнала её, потому что сейчас это было не важно. Сейчас важно было только то, что он жив, что он сказал «не оставлю», что он усмехнулся, и это была его усмешка, та самая, которую она знала наизусть. А если бы я не сказала? — подумала она, и эта мысль вонзилась в неё, как нож. — Если бы я не сказала ему про Эдну, он бы не пошёл увольнять её, и она бы не подала сигнал, и он бы не… Она не могла закончить эту мысль. Из паба донёсся сдавленный, глухой стон, и она знала, что это его стон, и знала, что это значит — достают пулю. Она закрыла глаза, прижалась затылком к стене, чувствуя, как холодный кирпич впивается в кожу, и пыталась не слушать, не слышать, не представлять. Но стон повторился, и её слёзы потекли сами собой, и она не могла их остановить, не могла вытереть, потому что её руки были в его крови, и она не имела права прикасаться к своему лицу этой кровью. Она стояла так, не зная, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Она слышала, как хлопнула дверь, как кто-то вышел и закурил в двух шагах от неё, как кто-то зашёл, сказал короткие, отрывистые слова, но она не разбирала их, не хотела разбирать, потому что если бы услышала что-то, чего боялась услышать, она не знала, что бы с ней стало. Её затрясли за плечи. Она открыла глаза, не понимая, где находится, и увидела перед собой Исайю. Его лицо что-то говорило, но она не слышала, не могла слышать. Он тряс её сильнее, и его голос пробился сквозь шум в ушах: — Не время, Полли. Не время. Иди к нему. --- Она не помнила, как прошла через зал, как её ноги несли её мимо опрокинутых стульев, мимо тёмного пятна на полу, которое она не хотела рассматривать, мимо людей, которые смотрели на неё. Она ничего не видела, кроме него. Он сидел на стойке, бледный, с перевязанной рукой, на которой сквозь бинты проступала кровь. Но он был жив, он смотрел на неё, и его глаза нашли её, как только она появилась в дверях. Она подошла к нему, не говоря ни слова, и прижалась к его здоровому плечу, закрыла глаза. Она чувствовала, как его рука — его здоровая рука — обняла её, как его пальцы сжали её плечо, как его дыхание коснулось её волос. Она не плакала, не говорила, не спрашивала. Она просто стояла, прижавшись к нему, чувствуя, что он жив, что он здесь, что он держит её, и этого было достаточно. Он не сказал ни слова. Только прижал её крепче, уткнулся носом в её макушку. Они стояли так, в тишине, среди разбитого паба, среди крови и страха, среди всего, что только что произошло, и это молчание было громче любых слов.