Стальное сердце

Глава 23. Новая переменная. Она появилась в пабе во вторник, после обеда. Полли сидела за стойкой, перебирая накладные, когда Исайя толкнул дверь со стороны улицы и вошёл в зал. За ним шла девушка — высокая, тонкая, с рыжими волосами, которые падали на плечи прямыми, тяжёлыми прядями. Полли подняла глаза на секунду, отметила дешёвое платье, слишком яркое для здешних мест, светло-карие глаза, быстро скользнувшие по залу, и вернулась к бумагам. Новая официантка, — подумала она. — Исайя давно говорил, что нужны руки. — Дюк наверху? — спросил Исайя, подходя к стойке. — Да, — Полли кивнула в сторону лестницы. Исайя скрылся наверху. Девушка осталась стоять у входа, оглядывая зал с видом человека, который оценивает место, где ему предстоит работать. Полли чувствовала её взгляд на себе — не навязчивый, но внимательный, изучающий. Она подняла голову, встретилась с этими светло-карими глазами, и на секунду ей показалось, что девушка улыбнулась — не ей, а чему-то своему, какой-то мысли, промелькнувшей в её голове. — Подождите здесь, — сказала Полли ровно. — Мистер Шелби скоро спустится. — Спасибо, — голос был спокойным, почти мурлыкающим. Девушка отошла к окну, встала так, чтобы свет падал на её волосы, и замерла, сложив руки перед собой. Слишком спокойна для той, кто пришла просить работу, — подумала Полли, снова склоняясь над бумагами. — Слишком уверена. Через несколько минут Дюк спустился с Исайей. Он был в одной рубашке, без пиджака, рукава закатаны до локтя. Полли заметила, как девушка провела взглядом по его плечам, по рукам, по тому, как он держится — прямо, жёстко, привычно. Дюк подошёл к стойке, взял стакан воды, даже не глянув в её сторону. — Эта, — Исайя кивнул на девушку, — говорит, что работала в Ливерпуле. Нужны руки, ты сам знаешь. Дюк поднял глаза. Посмотрел на девушку — коротко, оценивающе, как смотрят на новую мебель или инструмент, который нужно проверить на прочность. Полли видела его лицо — спокойное, равнодушное. Он даже не заметил, какая она, — подумала она с облегчением. — Для него она просто ещё одна официантка. — Имя? — спросил Дюк. — Эдна, — сказала девушка, и в её голосе не было ни робости, ни вызова, ни той подобострастной нотки, которую Полли привыкла слышать в голосах тех, кто впервые разговаривал с Шелби. Просто — ответ. — Работала где? — В трёх пабах. Два в Ливерпуле, один в Манчестере. — Почему ушла? — Хозяин умер. Паб закрыли. Дюк молчал, разглядывая её — не как женщину, а как то, что может быть полезным или обузой. Девушка стояла спокойно, не прятала руки, не опускала глаза. Слишком спокойно для той, кто пришёл просить работу в чужом городе, — подумала Полли, и тревога, которая поселилась в ней в ту секунду, когда девушка вошла, шевельнулась снова. — Она врёт. Или не врёт, но что-то здесь не так. — Исайя покажет, что делать, — сказал Дюк, отворачиваясь. — Форма в подсобке. Спросишь у Мэгги. — Спасибо, мистер Шелби, — она улыбнулась, и Полли заметила, что улыбка не коснулась глаз. Девушка развернулась и пошла за Исайей, и её шаги были слишком лёгкими, слишком уверенными для той, кто только что получила работу у Шелби. --- В первые дни Полли почти не замечала её. Эдна работала тихо, не лезла, делала то, что говорят: разносила выпивку, протирала столы, мыла бокалы. Полли видела её в зале, когда спускалась за бумагами или проходила к лестнице, но не задерживала взгляд. Однако она, привыкшая всё замечать — линии, тени, движения, которые выдают человека больше, чем слова, — стала ловить себя на том, что иногда ищет её глазами. Не потому, что ревновала — просто было в этой девушке что-то, что не складывалось в картинку. Она была слишком аккуратной для официантки, слишком спокойной. Её руки двигались плавно, без лишних движений, и Полли, художница, которая привыкла видеть линии, понимала: эта девушка умела ждать. Она не суетилась, не спешила, никогда не роняла посуду, не спотыкалась, не попадала впросак, и когда Полли наблюдала, как Эдна ставит на поднос шесть кружек, не глядя, ровными рядами, ей казалось, что такая аккуратность не вырабатывается в дешёвых пабах, где всё делается быстро, грязно, наспех. Но она отгоняла эти мысли — какое ей дело до новой официантки? У неё была своя работа: счета, накладные, отчёты, которые Исайя скидывал на неё с каждым днём всё больше, и рисунки, которые она почти забросила, потому что вечером не оставалось сил. --- Первая тревога пришла через неделю. Полли спустилась в паб рано утром — хотела взять счета, оставленные на стойке с вечера. Эдна уже была там, стояла у стойки, протирала бокалы. Дюк сидел за своим столом у окна, пил кофе, листал какие-то бумаги. Эдна что-то сказала — тихо, Полли не расслышала слов. Дюк поднял голову, посмотрел на неё, и уголок его губ чуть дрогнул — не улыбка, так, полусдерживаемая усмешка. Эдна улыбнулась в ответ, открыто, легко, и на секунду задержала на нём взгляд; её светло-карие глаза блеснули в утреннем свете, и Полли показалось, что в этой улыбке было что-то личное, предназначенное только ему. Полли замерла на нижней ступеньке, прижав папку к груди. Сердце стукнуло раз, другой. Она смотрела, как Дюк отворачивается к окну, как Эдна возвращается к бокалам, как её рыжие волосы падают на плечи, когда она наклоняется. Всё было обычным — ничего лишнего. Он просто ответил на её слова, она просто улыбнулась. Но Полли не взяла бумаг. Прошла в комнату, села на кровать, сжала пальцы в кулаки, пытаясь понять, почему этот короткий взгляд, эта мимолётная усмешка вызвали в ней такую бурю. Потому что она смотрит на него так, как я смотрела, когда только пришла сюда, — поняла она. — Как на того, кого хочешь завоевать. Дюк, когда зашёл через час, спросил, почему она не спустилась. Она ответила, что было много работы. Он не спросил больше — лёг на кровать, положил руки за голову, закрыл глаза. Полли смотрела на его спокойное лицо и думала, что он даже не понял, для него это ничего не значит, а для неё — всё. --- Через несколько дней они впервые спустились в паб вместе. Вечер был тёплый, в зале было не слишком людно, и Дюк предложил посидеть внизу, выпить кофе. Полли согласилась — она устала сидеть в комнате, устала от своих мыслей, устала от того, что последние дни всё, что она видела, это рыжие волосы и светло-карие глаза, которые следили за Дюком, когда он проходил мимо. Они сели за столик у окна — тот самый, где Дюк обычно сидел один. Полли выбрала место спиной к стойке, чтобы не видеть зал, и пыталась не думать о том, кто сейчас работает за её спиной. Дюк сел напротив, и она смотрела на него, на его руки, на его лицо, и чувствовала, как внутри неё понемногу успокаивается то, что бурлило весь день. — Ты сегодня спокойная, — сказал он, отпивая из чашки. — Устала, — ответила она, и это было правдой. — Много работы? — Как всегда. Он кивнул, не спрашивая больше. Она любила его за это — за то, что он не лез, не выпытывал, давал ей пространство, когда она нуждалась в нём. Но сейчас она хотела, чтобы он спросил, чтобы заставил её сказать, чтобы она перестала носить это в себе. К столику подошла Эдна. Полли почувствовала её раньше, чем увидела — по запаху дешёвых духов, сладких, приторных. Девушка стояла в двух шагах, держа поднос на сгибе локтя, и не смотрела на Полли — совсем, как будто её не существовало. Её светло-карие глаза были направлены на Дюка, и в них было то самое выражение — открытое, внимательное, почти нежное. — Ещё что-нибудь, мистер Шелби? — спросила она, и в её голосе было что-то, что заставило Полли сжать чашку. — Нет, — ответил Дюк, не поднимая головы. — Если что-то понадобится, я здесь, — сказала Эдна, и в её голосе прозвучало обещание. Она повернулась и ушла, и Полли заметила, как её бёдра покачиваются под тонкой тканью формы. Она не заметила меня, — поняла Полли, глядя ей вслед. — Я для неё — мебель. Только он имеет значение. — Полли? — голос Дюка вернул её. — Что? — Ты смотришь в одну точку. — Задумалась, — она взяла чашку, сделала глоток, чувствуя, как кофе горчит на языке. Он не поверил, но не спросил. --- Через неделю Полли уже не могла не замечать. Эдна не делала ничего явного — не лезла к Дюку, не искала его взглядом, не задерживалась рядом, но она всегда оказывалась там, где он проходил. Когда он спускался в зал — она протирала стойку у лестницы. Когда он садился за свой стол — она приносила чай или кофе, ставила перед ним и уходила, не дожидаясь ответа. Когда он разговаривал с Исайей — она оказывалась в радиусе нескольких шагов, делая вид, что занята. Полли видела это и видела, как Дюк иногда смотрит на неё — не как на женщину, а как на то, что просто есть в его пространстве. Он отвечал ей коротко, иногда холодно, иногда нейтрально, но он не отшивал её, не говорил «отойди», «не лезь», «делай свою работу». Потому что он не замечает, — говорила Полли себе. — Для него она пустое место. Но другой голос, тот, который она не могла заглушить, спрашивал: почему ты сжимаешь чашку, когда она подходит к нему? Почему ты ищешь её глазами, когда спускаешься в зал? Она злилась на себя за то, что замечает это, ведь она не была той, кто ревнует. Но каждое утро, спускаясь в паб, она искала взглядом рыжие волосы, и каждый раз, когда Эдна подходила к Дюку, внутри что-то сжималось. Она стала холоднее с ним — не нарочно, просто не могла быть прежней. Не могла смеяться его шуткам, когда видела, как Эдна провожает его взглядом. Не могла прижиматься к ним на людях, зная, что за её спиной светло-карие глаза следят за каждым его движением. Дюк замечал — она чувствовала его взгляды, когда сидела за столом, уткнувшись в бумаги, чувствовала, как он напрягается, когда она отводит руку, не дожидаясь, когда он возьмёт её, чувствовала его молчаливые вопросы, на которые не могла ответить. Однажды вечером они сидели в комнате. Полли рисовала — вернее, делала вид, что рисует, водила карандашом по бумаге, не видя линий. Дюк сидел в кресле, курил, и дым тянулся к потолку тонкими, извивающимися нитями. Внизу было шумно — пятница, много народу. — Ты сегодня молчаливая, — сказал он, не глядя на неё. — Работаю, — ответила она, чувствуя, как её голос звучит глухо. — Ты работаешь уже три часа, а обычно в пятницу спускаешься. — Устала. Он повернул голову, посмотрел на неё. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз. — Полли. — Что? — Что случилось? — Ничего. Он не поверил — она знала, что он не поверил, но он не стал спрашивать. Отвернулся, затушил сигарету, лёг на кровать. Она осталась сидеть за столом, сжимая карандаш, и думала о том, что должна сказать, должна объяснить, должна спросить: ты её хочешь? Почему ты не отгонишь её? Почему ты позволяешь ей быть рядом? Но она молчала, потому что если спросит — он подумает, что она сомневается в нём. А она не сомневалась. Она боялась. --- На третьей неделе случился вечер, который она запомнила надолго. Они с Дюком спустились в паб, когда народу было немного. Полли села за столик, он принёс две чашки кофе и сел напротив. В зале было тихо, только Исайя переговаривался с кем-то у стойки. К ним подошла Эдна. Полли сидела в двух шагах, но девушка не смотрела на неё — вообще, как будто её не существовало. — Принести ещё? — спросила Эдна, глядя на Дюка. — Не надо, — ответил он. — Мистер Шелби, вы сегодня рано, — сказала она, и в её голосе появилось что-то тёплое, почти домашнее. — Может, хотите поесть? Мэгги приготовила рагу. — Не хочу. — Вы плохо едите в последнее время, — сказала она так, как будто имела право замечать, как будто имела право беспокоиться. Полли смотрела на неё — на её руки, лежащие на подносе, на её лицо, обращённое к Дюку, на её светло-карие глаза, которые светились заботой. Она притворяется, — подумала Полли. — Она притворяется, что ей не всё равно. Она хочет, чтобы он заметил. — Я сам решаю, что мне есть, — сказал Дюк, и голос его стал холоднее, чем обычно. Эдна не смутилась. Улыбнулась — той улыбкой, которая не касалась глаз, — и отошла. Полли смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что она не могла сдержать. — Она тебе не нравится, — сказал Дюк, и это был не вопрос. — С чего ты взял? — спросила Полли, поднимая на него глаза. — Ты сжимаешь чашку, когда она подходит. Она посмотрела на свои руки — чашка была зажата так, что побелели костяшки. Она медленно разжала пальцы. — Она просто… слишком внимательная, — сказала Полли, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Она делает свою работу. — Она делает больше, чем свою работу. Дюк посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. — Полли. Она официантка. Она приносит выпивку. Это всё. — Ты так думаешь? — Я знаю. Она хотела сказать ему, хотела спросить, почему Эдна смотрит на него так, как будто он единственный в этой комнате, почему она не замечает Полли, когда та рядом с ним, почему он не отгоняет её. Но она промолчала, потому что если скажет — он подумает, что она ревнует. А она не хотела, чтобы он знал, не хотела быть той женщиной, которая ревнует к официантке. Я не ревную, — сказала она себе, но в глубине души знала: дело не в Эдне. Дело в том, что она боялась. Боялась, что однажды он посмотрит на эту девушку так, как когда-то посмотрел на неё. Боялась, что она — та, кого можно заменить. Боялась, что её страх — это не страх, а предчувствие, и что она ничего не может с этим сделать, кроме как сидеть и ждать, когда оно сбудется или не сбудется.