Молодость всё простит

      Петя всегда любил находиться на крышах, его это успокаивало. Нет людей, звуки оживленного Питера совсем неслышны, особенно ночью. Раскладываешь плед, ложишься и наблюдаешь, как появляются на небе маленькие звёзды, приглушенные световым загрязнением. Ещё можно с голубями поворковать, за неимением лучшей компании.       А вообще, Гуменник таким занимался редко, обычно после того как постоял с друзьями на оживленной улице, собирая немного денег, брянькая на гитаре. Сезон туристов подходил к концу, скоро снова начнётся рутина: метро-пары-сон и повторить. Стоит насладиться последними моментами свободы, которая утекает сквозь пальцы, подхватываемая дуновениями ветра.       Парень быстро шарит по карманам черной зипки Adidas, нащупывая пачку сигарет шоколадного Chapman. Дорогое удовольствие, поэтому он старается курить как можно реже и только когда есть настроение. Большую часть сигарет, как обычно, стреляли его друзья, знающие, что у Пети всегда они есть, а кодекс курильщика как всегда превыше всего.       Студент и сам не заметил, как к его любимому месту рефлексии присоединился Илья. Парень был полной противоположностью Пети. Учился, конечно, на экономическом факультете, но не был похож ни на кого из технарей. Весёлый, открытый, душа компании, притягивающий общее внимание просто своим существованием.       И именно он подсел к молчаливому программисту на совмещенной лекции по матанализу. Как так вышло, никто не мог понять, но Малинин так разговорил Гуменника, что им дважды делали замечание за слишком громкие голоса. Иронично, два самых приличных ученика группы получили выговоры.       А потом они снова пересеклись на крыше девятиэтажки.       Сначала они просто делали вид, что незнакомы, чтобы не смущать друг друга. Оба думали о чём-то своём по разным углам. Эту невидимую стену снова разбил экономист, подойдя к Пете попросить огонька.       Тогда же они обнаружили, что оба курят Chapman, только Илья с вишней. У них оказалось намного больше общего, чем они ожидали.       Тогда же Малинин присоединился к посиделкам Гуменника. Не жался к нему, не пытался заговорить, просто молча сидел рядом, пуская сигаретный дым в воздух.       И им было хорошо вместе, наблюдая, как солнце аккуратно спускается за горизонт, рисуя каждый раз красочный закат. Молчаливый рубеж они преодолели именно сегодня.       Гуменник уже заранее услышал топот Vans по железной лестнице, он не прикуривал, пока не подойдёт знакомый, это было их негласное правило. Илья присел прямо на кровлю, не удосужившись даже подстелить что-нибудь под низ, как и Петя.       Лицо Малинина было чуть розовым, с носа уже потихоньку начала слезать обгоревшая кожа. Как он умудрился сгореть в пасмурном Петербурге было выше общего понимания. А ещё он припёрся на открытую крышу в одной футболке. Видимо, долго с кем-то гулял. Быстрый поток ветра растрепал его светлые кудри и заставил руки покрыться мелкими мурашками.       — Дурной что ли?       Это первое, что сказал Петя за всё лето их посиделок. Они даже не здоровались, просто не видели необходимости. А программист только удивился, что первым их молчанку прервал не Илья, у которого язык как помело, а рот даже во сне не закрывается, судя по его рассказам одногруппникам о его очередном приступе болтовни во сне.       — Че это? — возмутился тот, съёжившись от очередного порыва ветра.       — Модник несчастный, — шуточно закатил глаза Петя, залезая чуть ли не с головой в рюкзак.       Малинин тихо хихикнул, то ли по инерции, то ли действительно нашёл забавным или правдивым замечание знакомого. Спустя пару секунд Гуменник вынырнул из своего бездонного хранилища, которое таскал везде с собой, и вытащил оттуда ещё одну кофту Adidas, практически такую же, какая была на нём, но другого цвета. Сверху красная, практически сливающаяся с обгоревшим лицом экономиста, а снизу синяя, того же цвета, как и джинсы Пети, а разделяло эти два цвета белая полоса. И по канону одежды Adidas, на рукавах было три такие же полосы.       Гуменник развернул зипку, быстро глянул на ворот, где ещё болталась бирка, говорящая о том, что она новая, и перегрыз тонкий пластик, снимая картонку.       — Надень, на тебя смотреть холодно, — заботливо, как умел, проговорил он, протягивая одежду.       — Ты чего? — вскинул светлые брови Илья, — она же новая, вдруг запачкаю, — начал отнекиваться он, мотая головой.       — И что? — выгнул бровь Петя, — я же не безрукий, постираю.       Парень настойчиво держал вещь на весу, не собираясь сдаваться. А Малинин сдался, принимая кофту из чужих рук, замечая, как она пахнет шоколадом. И сразу после того, как надел, почувствовал, как стало теплее. Может, потому что из-за облаков выглянуло угасающее солнце, чуть лизнув и так горящие щеки, может, потому что зипка действительно была тёплая, а может, от нежного взгляда зелёных глаз.       Илья понимал, что это означает, и был готов ко всему, но вот программист…       Его нечитаемое, практически всегда постное выражение лица не давало никаких сведений о том, что чувствует или о чём он думает. Малинина первое время это ужасно раздражало, но потом он научился работать и с этим. У Пети всегда был очень яркий язык тела, и он говорил намного больше, чем сам Петя хотел бы сказать.       Даже те ситуации, когда они вместе курили. Гуменник мог как бы случайно коснуться мизинцем чужой ладони, пару раз провести им по нежной коже, а после, осознавая, что делает, резко одергивать руку, как от огня. Или мог как бы случайно отзеркалить жесты Ильи, например, когда он крутил в руках зажигалку. Рядом с ним, Петя всегда расправлял плечи, никогда не скрещивал руки на груди, как делал с остальными.       Экономист мог долго перечислять, убеждать сам себя, что его компания ему интересна, уже и сам не понимая, правда ли это, или игры разума с самовнушением.       Пока тот думал, программист уже достал пачку сигарет и прикурил одну. А Илья понял, что каждое его движение пропитано такой удивительной уверенностью и энергией, которую и сам Илья не мог точно описать. А ещё он понял, что забыл свои сигареты в кармане других джинс.       — Угостишь? — улыбается он, протягивая руку.       — Угощу, — кивает Петя, уголки его губ чуть приподнимаются.       И протягивает почти пустую пачку, там лежит всего одна, перевернутая. Да и ещё и картинка на упаковке с импотенцией, ну джек-пот.       — Счастливую отдаешь? — удивляется Малинин, вытаскивая её из упаковки.       — Как от сердца отрываю, — саркастично отвечает тот, демонстрируя рукой, как вырывает себе сердце.       Ну артист.       Хотя этот бред со «счастливой» сигаретой Илья не очень любил, считая, что это только создаёт подсознательную связь между позитивными событиями и вредной привычкой, но всё равно каждый раз переворачивал одну из сигарет, когда открывал новую пачку. Может, потому что не хотел выбиваться из общей толпы, а может, потому что для Пети это имело большой вес.       И то, что он отдал перевернутую именно ему, тоже что-то значило?       Наверное, потому что, когда ты доживаешь до конца пачки и выкуриваешь последнюю, можно загадать желание.       В любом случае, Илье видимо было не суждено её выкурить, зажигалки-то нет. Хотя есть альтернатива, на которую идти практически самоубийство, но… лучше сыграть и остаться в дураках, чем совсем не играть.       Малинин поворачивается в сторону Пети, который оказывается всё это время изучающе смотрел на него в ответ, держа сигарету зажатую в губах. Илья времени не терял, подался вперёд, так чтобы между ними было совсем малое расстояние и прижался своей сигаретой к чужой, прикуривая.       Сердце Гуменника пропустило удар, а после забилось с двойной силой, будто желая пробить грудную клетку насквозь. Щеки обожгло, словно это он перегрелся на солнце, а не экономист.       Сам же Илья затеей был доволен. И даже не потому, что смог вдохнуть никотина, а потому что смог добиться того, чтобы всегда ровное лицо знакомого поменялось. В груди разлилось такое тепло, точно он получил самую большую награду в жизни.       И тут его взгляд упал за спину парня, на лежавший на полу чехол от гитары.       — Ты сегодня стритовал? — спросил Малинин, переключая чужое внимание.       — А?       Вот и поговорили. Петя снова пропал в своих мыслях, у него это случалось намного чаще, чем должно было, но почему-то именно сейчас внутренняя чуйка подсказывала, что причина его задумчивости сидит прямо рядом с ним, пуская дым в небо и смакуя вкус шоколада на губах и горечь на языке. Илья ещё раз повторил вопрос, ожидая ответа.       — Ага, — пожал плечами Гуменник, пытаясь вернуть себе ровное выражение лица, — сыграть тебе?       Илья от такого предложения чуть не задохнулся, хихикнув и не выдохнув дым. Это было так неожиданно, что он аж растерялся и сам не заметил, как расплылся в глуповатой улыбке, забывая дать ответ на вопрос.       — Приму это за согласие, — ухмыльнулся Петя, доставая гитару из чехла, зажимая почти докуренную сигарету в зубах.       

Где Фантом? — Я тебя люблю.

      Чуть поколдовал с настройкой, подтягивая некоторые струны, а после сделал последнюю затяжку и затушил табак о подошву кеда, выкидывая окурок прямо с крыши. Пару раз провёл по каждой струне медиатором и начал играть.       Стало сразу понятно – он готовился. Тренировал игру, заучивал лады, стирая пальцы в кровь.       Илья узнал мелодию с первого аккорда. Даже без бас-гитары и пианино на фоне. Он слишком часто слышал и напевал эту песню, чтобы спутать её с чем-то ещё.       — А на кухне суп мой стынет, — глубокий, чуть хриплый голос пропел первые строчки.       И почему-то именно с губ Гуменника это звучало как приговор, невозможный к обжалованию. Вторую строку они пропели синхронно:       — В голове одно: «Я тебя люблю».       Это было так легко произнести вслух, что Малинин сам этому удивился. Сигарета, дотлевшая до фильтра, чуть обожгла пальцы. Он не обратил на это внимание, просто выкинув её. Сейчас есть вещи поважнее.       — Мяч гоняю по двору, — Петя и не планировал заканчивать свою песню.       — В голове одно: «Я тебя люблю», — а Илья мог говорить эти слова хоть каждый день.       Вдруг стало так хорошо и легко, будто с плеч упал огромный груз. Хотелось смеяться во весь голос, щёки уже болели от широкой улыбки. Он был готов прямо сейчас выйти на улицу и кричать об этом всем и каждому. Потому что любить не должно быть стыдно.       — Сны хорошие и плохие, в голове одно «Я тебя люблю».       Их голоса пели в унисон, будто для этого и были созданы.       — В этом городе где-то ходишь, всё никак тебя не найду.       И тут мир начал приобретать новые краски. Закат стал розоветь, переливаться с ярко-жёлтым, и даже если это ядерный гриб, то не страшно. В окнах напротив потихоньку зажигались огни, кое-где яркие, где-то потемнее, где-то вообще фиолетовые. Всё это время на стене рядом, оказывается, были яркие граффити, на перилах стали появляться разные фразы про любовь.       И они тоже оставят там свой след.       — Снуют девчонки молодые, в голове одно: «Я тебя люблю».       Это пропел только Илья. Петя просто засмотрелся на него, как в его золотых локонах играли лучи уходящего солнца, на блеск в глазах и лучезарную улыбку. Просто не смог оторваться. Просто. Всё в этом мире, оказывается, так просто.       — Когда с друзьями идём за пивом, в голове одно: «Я тебя люблю».       А вот тут уже Гуменник пел в одиночку. Малинин даже забыл, как дышать, не говоря уже о том, чтобы пропеть строчку. Программист был умопомрачительно красив со своими распущенными волосами. Хотелось залезть в них рукой, притянуть к себе и никогда не отпускать.       — Говорят, ты спишь с другими, всё равно я тебя люблю.       Петя толкнул Илью боком, с широкой улыбкой, намекая, что фраза про него.       — Эй, не правда! — легко рассмеялся тот в ответ, мягко ударив его по плечу кулаком.       И тут его терпение лопнуло окончательно, внутреннее желание победило здравый смысл. Их взгляды встретились, у обоих промелькнуло в глазах искра, которую нельзя было проигнорировать.       Песня оборвалась, не дойдя до конца. Этого и не было нужно. Илья перехватил руку Пети, которая до этого била по струнам, как бы спрашивая разрешение на то, что он сделает, тот же мягко улыбнулся в ответ, кивая. Личные границы не нарушены.       Малинин положил вторую руку на щеку гитаристу, разворачивая его лицом к себе, чуть поглаживая, на что уже и Гуменник не мог терпеть. Он тут же подался вперёд, соприкасаясь губами.       Сначала нежно, будто стеснялись друг друга, боясь, что их кто-то заметит, смакуя вкус шоколада, осевшего на чуть красных губах. Илья зарылся рукой в темные волосы на затылке, то оттягивая их, то прижимая парня сильнее и углубляя поцелуй. Петя же не очень-то и сопротивлялся, отдавая весь контроль другу, лишь поглаживая рукой его талию сквозь застегнутую кофту.       Воздуха переставало хватать, короткие передышки превращались в тихие вздохи, чуть ли перетекающие в стоны. Отрываться не хотелось, руки, пахнущие табаком, гуляли по телам друг друга, позволяя себе больше.       Гитара соскользнула с коленей с характерным звуком струн, заставляя парней испуганно отшатнуться друг от друга. На лицах были такие счастливые улыбки, пальцы чуть подрагивали, в животе завязался тугой узел.       Хотелось ещё.       И кто они такие, чтобы отказывать себе в такой роскоши?       С каждым разом поцелуи становились всё глубже, всё искреннее, всё страстнее. Вот ещё секунда и они не сдержатся и…       Они остановились, испугавшись напора друг друга. Не так быстро. Отстраниться друг от друга было сродни пытке, но так было нужно. Парни оперлись лбом друг о друга, тяжело дыша.       — Нам нужно больше практики, — усмехнулся Илья, аккуратно проводя рукой по волосам Пети.       — Да, определённо, — кивнул тот в ответ, с такой широкой улыбкой, за которую было и не страшно умереть.       Почему-то стало жарко. Малинин поднялся со своего места и подошёл к бетонной ограде, опираясь о неё локтями. Гуменник поднялся следом, опираясь уже спиной о неё, подставляя лицо ветру, остужая горячие щёки.       — У тебя волосы развиваются как у диснеевской принцессы, — хихикнул экономист, в очередной раз зачесывая волосы назад.       — Ты просто завидуешь, — улыбнулся Петя, облизывая губы, стараясь запомнить все фантомные ощущения, оставшиеся после близости.       Вдруг Малинин чуть поник, опуская голову вниз, смотря на людей, спешащих куда-то по своим делам.       — Ты не жалеешь? — вдруг спросил он, не желая слышать отрицательного ответа.       — О чём? О самом лучшем поцелуе в жизни? — смеётся программист, но видя состояние друга, продолжает, — нет, не сожалею. А если будешь жалеть ты, то…       —…молодость простит нам всё, — закончил за него Малинин, улыбаясь как последний дурак.       Вдруг Петя как озарённый, подскочил к своему рюкзаку и, недолго там роясь, достаёт красный маркер. Подходит обратно к их месту, садится на корточки, чуть кряхтя, и, не задумываясь, что-то пишет прямо напротив того места, где они обычно сидят.       Илья удивлённо отходит, чтобы увидеть его творение. Там красуется маленькая, практически незаметная для остальных, но очень важная для них фраза:       «Молодость всё простит»       — Это тебе на случай, если когда-нибудь будешь сомневаться.       В груди становится так тепло, что Малинин чуть не путает это с изжогой. А после его глаза чуть расширяются, в белках вдруг начинают отражаться синий свет. Хотел бы Петя думать, что так выглядит любовь, но…       — Смотри, менты, — экономист привстаёт на носочки, чтобы точно в этом удостовериться.       — И правда, менты, — хихикает программист.       Они смотрят друг на друга буквально секунду, а после хватают вещи: Илья — рюкзак, а Петя пакует гитару в чехол, и тут же выбегают с крыши, держась за руки.       Им не было страшно, скорее наоборот, подгоняемые адреналином, они были самыми счастливыми людьми на свете.       Как им повезло, что в доме много подъездов и в каждом есть выход на крышу. Пока полиция копошится возле первого, они уже выбегают из последнего.       За спиной кричат басистые мужчины, старающиеся их догнать, но оживлённая улица не даёт им этого. Худые парни, хоть и с сумками, всё равно более проворные.       — В следующий раз, мужики!       Кричат им Петя и Илья синхронно, тут же чуть не сбивая какую-то женщину. Кричат ей какие-то извинения, пока она кроет их благим трёхэтажным. И им так хорошо, они счастливы, смеются как дети, сбивая дыхание.       Ошибаться не страшно.       Потому что молодость всё простит.