i read all your notes

Раньше жизнь Юнги напоминала выверенный часовой механизм: подъем, кофе, тишина мастерской, вечерняя усталость. Теперь этот механизм сбился, и Юнги с ужасом осознавал, что ему это... нравится. Его дни превратились в странный, зацикленный ритм, где каждая секунда имела четкий привкус присутствия другого человека. Лекции, от которых раньше слипались глаза, стали лишь фоном для ожидания короткой вибрации в кармане; мастерская, где он обычно прятался от мира за стеной наушников, теперь казалась слишком пустой без наглых сообщений. Сон стал лишь короткой паузой между вечерним «до завтра» и утренним «ты уже встал?», а имя Чимина вплелось в его повседневность так плотно, что Юнги иногда забывал, каково это — дышать полной, абсолютной тишиной. Это пугало его до дрожи в пальцах, до холодного пота на затылке. Юнги всю жизнь строил вокруг себя крепость, где всё было под контролем, а теперь он словно добровольно отдал ключи от всех ворот парню, который просто слишком мило улыбался. Его раздражало, что он помнит назубок, как Чимин щурится от слишком горячего кофе, как он смешно морщит нос, когда Юнги снова начинает ворчать, и как поправляет волосы каждые пять минут. Но в то же время... в этом хаосе он наконец ощутил странный, почти первобытный покой. Это не был тот мертвый штиль, который приходит от изнеможения, а что-то живое, пульсирующее, будто под кожей постоянно работал маленький генератор вдохновения. Юнги мог часами выправлять мельчайшие детали в своих чертежах, не чувствуя усталости, потому что где-то на периферии сознания всегда грела мысль: вечером будет этот хитрый взгляд, очередной подкол и то самое тепло от случайного столкновения плечами. Он боялся этого нового себя — более мягкого, уязвимого, — но еще больше он боялся, что этот солнечный ритм вдруг может оборваться, оставив его в прежней, теперь уже ледяной тишине. Каждый раз, когда телефон светился уведомлением от Чимина, Юнги на мгновение задерживал дыхание. Он злился на себя за эту слабость, за то, как быстро сдал все позиции, но в то же время чувствовал, как внутри разливается спокойное, уверенное вдохновение. Он больше не просто «функционировал» — он наконец начал чувствовать каждый свой шаг. Это было страшно, это было нелогично, но это было то самое чувство, ради которого он, кажется, готов был терпеть любой хаос, приносимый Чимином. Юнги никогда не считал себя мастером в чтении намеков, но игнорировать очевидное становилось всё труднее — это было похоже на попытку не замечать фоновый шум, который постепенно становится главной мелодией. Это проявлялось в мелочах, которые никак не вписывались в рамки простой вежливости: в том, как Чимин всегда «случайно» оказывался возле его шкафчика именно в ту минуту, когда Юнги закидывал рюкзак на плечо, будто у него был какой-то встроенный радар на его передвижения. Или в тех затертых бумажных стаканчиках, появлявшихся на краю его рабочего стола без единого слова. Чимин приносил именно тот крепкий чай с мятой, который Юнги пил только в дни крайнего изнеможения, хотя Юнги мог поклясться, что никогда не озвучивал свои предпочтения вслух. Это было пугающе — то, как Чимин считывал его состояние по едва заметному напряжению плеч или по тому, как Юнги слишком часто тер переносицу. Были и другие «случайности»: как Чимин всегда оставлял за собой свободное место рядом именно для него, или как он вдруг затихал, когда Юнги становился слишком хмурым, вместо того чтобы засыпать его привычными шутками. Каждая такая деталь, каждый короткий взгляд, задерживавшийся на секунду дольше нормы, выстраивали вокруг Юнги новую реальность. Он чувствовал, как Чимин осторожно, шаг за шагом, приручает его дикость, делая свое присутствие таким же естественным и необходимым, как воздух в этой душной мастерской. Юнги злился на эту свою уязвимость, но с каждым таким случайным жестом его желание оттолкнуть Чимина становилось всё слабее, уступая место странному, почти уютному оцепенению. Дошло до того, что Хосок, наблюдая за их вечными перепалками в коридоре, однажды просто закатил глаза: — Эй, вы двое уже либо официально подпишите бумаги о браке, либо идите выяснять отношения где-нибудь в другом месте, а то от вашего искрящегося напряжения у меня сейчас волосы дыбом встанут. Юнги тогда чуть не запустил в него учебником, а Чимин лишь звонко рассмеялся, даже не пытаясь возразить. И это молчание пугало Юнги сильнее любой критики преподавателей. В тот вечер в мастерской всё было иначе. Тишина здания казалась почти физической, пока её не прорезал знакомый шорох мягких кроссовок. Юнги даже не поднял головы от подрамника. — Если ты снова пришел сказать, что я неправильно выставил свет — уходи, — буркнул он, хотя внутри сердце сделало предательский кульбит. — Вообще-то, я пришел спасти твой желудок от голодной смерти, но если ты хочешь умереть как истинный мученик — милости прошу, я съем это сам, — послышался веселый голос Чимина. Он подошел ближе и с глухим звуком поставил на стол термос и сверток, аккуратно завернутый в светлую ткань. Юнги наконец отложил карандаш и взглянул на него: Чимин выглядел слишком домашним в своей объемной кофте, с немного растрепанными волосами и хитрющим взглядом. — Это что, настоящее бенто? — Юнги недоверчиво поднял бровь. — Ты его украл у кого-то по дороге сюда? — Очень смешно. Я готовил его два часа, между прочим! — Чимин возмущенно фыркнул и принялся ловко разворачивать ткань. — И если ты найдешь там хоть одну неидеальную рисинку, можешь официально называть меня худшим поваром Японии. Но сначала — пей чай. Он с имбирем, специально для твоего болеющего горла. Юнги взял термос, чувствуя тепло сквозь пластик. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — случайно, но Юнги ощутил это касание так четко, будто его ударило током. Он быстро отвел взгляд, делая глоток. — Ну как? — Чимин подался вперед, подпирая подбородок ладонями и не сводя с Юнги глаз. — Только честно. Если не скажешь «Чимин, это настоящее блюдо мастера шефа, я буду поклоняться тебе до конца своих дней», я заберу еду и отдам её котам в парке. Им я нравлюсь точно больше, чем тебе. Он посмотрел на идеально выложенные овощи в коробочке, на Чимина, который сейчас выглядел таким... настоящим. Без масок, без игры. — Вкусно, — тихо ответил Юнги, и его голос прозвучал на удивление искренне. — Правда вкусно. Спасибо, что пришел. Чимин на мгновение застыл, явно не ожидая такого прямого ответа без привычного сарказма. Его щеки едва заметно порозовели, и он быстро опустил глаза на стол, делая вид, что очень занят разглаживанием салфетки. — Ну... я просто не хотел, чтобы ты снова ужинал теми сухими сэндвичами из автомата, — пробормотал он, и в этой минутной неловкости Юнги снова увидел те самые линии как из чертовых аниме про соулмейтов, неизменно ведущие к нему одному. — Тогда садись и ешь со мной, — Юнги пододвинул край свертка ближе к нему. — Потому что если я съем всё это сам, то просто усну прямо на этом чертеже. Чимин улыбнулся — не той своей нагловатой улыбкой, а как-то совсем иначе, тепло. Он придвинул себе высокий табурет, и следующий час мастерская была наполнена не тишиной, а тихим смехом и запахом имбиря, который, казалось, навсегда вытеснил отсюда холод. Когда последняя порция риса исчезла, а пустые коробочки бенто были аккуратно сложены на краю стола, в мастерской воцарилась та особая тишина, которая бывает лишь между двумя людьми, боящимися разрушить момент первым словом. Чимин не спешил уходить. Он подкатил свой стул ближе к рабочему месту Юнги, почти вплотную, так что их колени время от времени соприкасались под столом. Его взгляд, обычно игривый и легкий, сейчас стал серьезным; он медленно блуждал по огромному ватману, где сотни линий пересекались в идеальном порядке. — Слушай... — тихо начал Чимин, наклоняясь так низко к чертежу, что пряди его волос едва не касались бумаги. — Я, конечно, не претендую на звание гения, но я видел работы старшекурсников. Там нет такой детализации. Тут даже маркировка бетона какая-то... не здешняя. Хён, что это за проект на самом деле? Юнги замер, сжимая в пальцах карандаш так сильно, что тот едва не треснул. Внутри него мгновенно поднялась волна привычного сопротивления. Он привык держать свои амбиции в глубокой тени, за семью замками, веря: стоит кому-то узнать о твоей цели, как она рассыплется, словно карточный домик. Но сейчас, под этим пристальным, теплым взглядом Чимина, ему вдруг стало тесно в собственной скрытности. Ему впервые в жизни захотелось, чтобы кто-то увидел не просто угрюмого студента, а ту яростную страсть, которую он вкладывал в каждый расчет. Он тяжело выдохнул, чувствуя, как лицо начинает пылать от смеси гордости и дикого смущения. Юнги опустил голову, рассматривая свои пальцы, испачканные графитом, и тихо, почти шепотом, произнес: — Это для стажировки в «A-Studio». Чимин резко выпрямился, и в его глазах вспыхнуло такое восхищение, что Юнги захотелось зажмуриться. — В той самой фирме, которая проектировала новый центр искусств? Ты шутишь? — Тихо ты, — Юнги шикнул на него, хотя внутри от этих слов разливалось сладкое, опасное удовольствие. — Меня взяли неделю назад. Это был закрытый набор, и я... я еще никому не говорил. Даже Хосоку. Даже Намджуну. Он сделал паузу, потому что сердце колотилось где-то в самом горле. Сказать это вслух было страшно. Это означало впустить Чимина туда, куда не было входа никому — в свои мечты, в свое будущее. — Я не хотел шума, понимаешь? — Юнги наконец решился поднять взгляд и встретился с глазами Чимина, в которых сейчас было столько искренней веры в него, что перехватило дыхание. — Я хотел сначала доказать самому себе, что я на это способен. Так что... это секрет. Только между нами двумя. Если кто-то узнает, я буду знать, чьих это рук дело. Чимин вдруг стал очень тихим. Он медленно протянул руку и накрыл ладонь Юнги своей. Его пальцы были теплыми, а прикосновение — на удивление осторожным, словно он касался чего-то невероятно хрупкого. Юнги почувствовал, как по коже прошел электрический разряд, но не отпрянул. Напротив, он впервые не хотел закрываться. — Только между нами, — повторил Чимин почти невесомо. На его лице расцвела такая нежная, гордая улыбка, что Юнги на миг забыл, как дышать. — Обещаю, Юнги-я. Мой рот на замке, а ключ у тебя. Ты... ты даже не представляешь, насколько ты крутой. Юнги отвел взгляд на чертеж, пытаясь скрыть глупую улыбку, которая сама собой появлялась на губах. Впервые в жизни его успех не казался ему тяжелым бременем, которое нужно прятать. Благодаря Чимину он чувствовал себя... живым. Вдохновленным. И невыносимо напуганным тем, как много места этот парень начал занимать в его жизни.

***

Несмотря на общие секреты и вечера с бенто, их отношения никогда не напоминали идеальную прямую на чертеже. Юнги с раздражением осознавал, что Чимин — чуть ли не единственный человек, способный выбить его из колеи одним лишь уверенным «а я думаю иначе». Они оба были до безумия упрямыми, и если Юнги упирался в железобетонную логику и опыт, то Чимин — в собственную интуицию и иррациональную веру в то, что правила созданы для того, чтобы их гнуть. Юнги ненавидел спорить. Он считал это пустой тратой энергии, которую лучше вложить в работу, но когда дело касалось его видения, гордость раздувалась внутри, словно парус под штормовым ветром. Он просто не мог держать рот закрытым, даже если разум умолял его остановиться. В холле было шумно, как в улье перед грозой. Воздух казался густым от разговоров и запаха крепкого кофе, который уже не помогал Юнги держаться на ногах. Он сидел, опершись локтями о стол, и чувствовал, как каждая цифра в его расчетах отзывается пульсом в висках. Намджун и Хосок о чем-то тихо перешептывались рядом, но Юнги их почти не слышал — он пытался сосредоточиться, чтобы не уснуть после нервотрепки на стажировке. Чимин подсел к их столу тихо — нетипично для него. Он выглядел так, будто не спал минимум сутки: волосы были растрепаны, а взгляд — стеклянным от усталости. Юнги просто наблюдал за пузырьками в пластиковом стаканчике, когда Чимин едва слышно попросил дать ему списать расчетную работу. Юнги даже не стал ворчать о самостоятельности. Он молча достал папку из рюкзака и пододвинул её парню. Он ожидал привычного облегченного «спасаешь жизнь», но Чимин, листая страницы, вдруг замер. Его пальцы застыли на чертеже фасада — том самом, который Юнги вылизывал до идеала три ночи подряд. — Юнги-сан, — Чимин произнес это мягко, но в тишине стола это прозвучало как команда «смирно». — А дай мне дополнительно взглянуть на твои опоры. Я никак не могу свести баланс в своем варианте. Юнги молча пододвинул ему лист. Он знал, что его расчеты безупречны. Чимин долго изучал схему, его пальцы едва касались бумаги, словно он пытался ощутить вес конструкции на ощупь. Наконец он поднял глаза. — Ты правда собираешься ставить такие колонны? — Чимин спросил это без тени иронии, но в его голосі чувствовалась какая-то странная досада. — Они же просто перекрывают весь вид на нижние террасы. Хён, это же сад, а не крепость. Тут совсем не осталось места для легкости. Юнги почувствовал, как внутри всё содрогнулось. Его профессиональная гордость, помноженная на дикую усталость, мгновенно возвела защитные барьеры. — Это расчет нагрузки, Чимин, — голос Юнги прозвучал суше, чем он хотел. — Если я сделаю их тоньше, конструкция не выдержит веса грунта после первого же дождя. Я не рисую картинки, я строю объект, который должен стоять. — Я знаю, что он будет стоять, — так же спокойно ответил Чимин, и это спокойное признание почему-то раздражило Юнги еще больше. — Ты математик от архитектуры, у тебя всегда всё стоит. Но ты так боишься отступить от безопасных цифр, что просто убиваешь пространство. Тебе не кажется, что ты выбрал этот массивный вариант только потому, что так... проще не ошибиться? Юнги почувствовал, как лицо обожгло горячей волной. Это спокойное «ты боишься» ударило точно в цель. Он знал, что есть решение изящнее, сложнее, которое бы разгрузило фасад, но он был настолько истощен, что выбрал надежность вместо элегантности. И то, что Чимин заметил это мгновенно, прямо при Намджуне и Хосоке, ощущалось как предательство. — Если тебе нужны воздушные замки из зефирок, которые рухнут от ветра — рисуй их сам, — Юнги резко накрыл ладонью чертеж и притянул его к себе. Его пальцы едва заметно дрожали. — Я не собираюсь переделывать проект, который технически идеален, только потому, что тебе что-то не понравилось. Чимин медленно встал. В его взгляде не было обиды — лишь какая-то твердая, почти грустная уверенность в своей правоте. — Я не говорю, что ты ошибся в математике, Юнги-хён. Я говорю, что ты выбрал безопасность вместо красоты. Но если ты считаешь, что цифры важнее того, как человек будет чувствовать себя внутри этого сада — что ж, это твой выбор. Чимин ушел, растворившись в толпе студентов, и тишина, оставшаяся за столом, казалась Юнги громче всего университетского гула. Он всё еще сжимал пальцами край пластикового стаканчика, и тот жалобно хрустел, выдавая его состояние. Намджун, почувствовав момент, молча поднялся: — Пойду возьму еще воды, — бросил он, выразительно взглянув на Хосока. Хосок подождал ровно три секунды. Он просто навалился локтями на стол, заглядывая Юнги в лицо снизу вверх. — Ну что, прилетело от малого? — голос Хосока был лишен жалости, зато в нем было полно той самой прямоты. — Заткнись, Хосок, — глухо ответил Юнги, не поднимая глаз. — Да я что? Я ничего. Но у Чимина взгляд был такой, будто он только что увидел, как ты в проект премиум-класса влепил пластиковую дверь из девяностых, — Хосок хмыкнул. — Он же не о твоей математике говорил. Он о том, что ты... ну, облажался с концепцией. Спрятался за безопасный вариант, чтобы закрыть хвосты. — Я не закрывал хвосты! — Юнги наконец поднял голову, и в его глазах полыхнула смесь ярости и дикой усталости. — Я высчитывал эти узлы три ночи. Ты хоть представляешь, какой там момент изгиба на этих балках? Это тонны, Хосок. Если я сделаю их тоньше, они просто не выдержат нагрузки грунта. Я архитектор, а не сказочник. — Слушай, хён, — Хосок стал серьезнее и отодвинул планшет. — Мы оба знаем сопромат. Но мы также оба знаем, что ты — гений. Ты сейчас защищаешь эти столбы только потому, что у тебя мозги кипят от недосыпа. Ты же сам видишь: они убивают весь ритм фасада. Ты просто выбрал путь наименьшего сопротивления, потому что так... спокойнее. Юнги хотел возразить, вылить на него весь свой сарказм, но слова застряли в горле. Он снова посмотрел на чертеж. Те самые опоры, которые казались ему надежной броней, теперь выглядели как нелепые столбы, разрезающие пространство сада на неуклюжие куски. — Он сказал, что я боюсь, — тихо произнес Юнги, и в этом признании было больше скрытой горечи, чем гнева. — Потому что он видит, когда ты начинаешь играть в безопасную архитектуру, — Хосок похлопал его по плечу, на этот раз без шуток. — Он знает твой потенциал лучше многих. Отдохни час. Нет, лучше дней пять. Выпей воды, покушай адекватно, а не запихайся сухой лапшой. А потом взгляни на это еще раз. Только не как инженер, который хочет сдать работу и выспаться, а как архитектор, которому не всё равно, что он оставит после себя. Юнги остался сидеть один. Теперь, после слов Хосока, этот проект казался ему незаконченным письмом, где он просто поставил точку посреди предложения, потому что не хватило сил дописать. Он злился на всех: на Чимина за правду, на Хосока за то, что тот «раскусил» его лень, но больше всего — на себя. Потому что где-то глубоко внутри он уже знал: сегодня ночью он не пойдет домой. Он будет искать то самое «сложное» решение с растяжками. Это ощущалось почти как предательство самого себя. Юнги впервые за три года учебы променял гул макетной мастерской на свою «пещеру» — маленькую, захламленную комнату в общежитии. В пять вечера он обычно только раскладывал ватманы, а сейчас сидел на кровати, уставившись в выключенный монитор ноутбука. Его тошнило от собственной резкости. Он вспоминал, как выхватил папку из рук Чимина, и этот жест сейчас казался ему мелочным и грубым. «Какой же я дурак», — пронеслось в голове. Телефон на одеяле коротко завибрировал. Намджун: Ты серьезно ушел домой? Хосок сказал, ты выглядел так, будто собрался сжечь факультет.

Юнги: Не смешно, Джун. Просто не могу там быть. Всё бесит.

Намджун: Послушай. Я знаю, ты сейчас накручиваешь себя из-за того фасада. Но вспомни прошлый семестр, когда ты поссорился с Хосоком. Кто первый подошел и чуть не плакал?

Юнги: Я. И я не плакал, везде была пыль.

Намджун: Так и было, конечно. Ты всегда был достаточно взрослым, чтобы сделать этот шаг первым. Ты же знаешь Чимина — он сейчас тоже сидит где-то и грызет себя. Почему сейчас ты решил строить эту стену? Намджун: Ты всегда был умнее в таких вещах. Извиниться — не значит признать, что твои расчеты — дерьмо. Это значит признать, что он тебе дороже этих чертовых балок. Просто напиши ему. Юнги отбросил телефон на подушку и глубоко вздохнул. «Умнее». Если бы он был действительно умным, он бы не позволил своей гордости взять верх там, в холле. Пальцы Юнги едва заметно дрожали, когда он снова взял телефон. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Он открыл диалог, где последнее сообщение было еще вчерашним — милым и легким. Контраст с сегодняшним днем был невыносимым.Он начал писать «Извини», но стер — слишком просто. Написал «Я перегнул палку», снова стер. В конце концов, он набрал то, что чувствовал на самом деле:

Юнги: Ты еще в универе? Я... я ушел домой, потому что не мог на всё это смотреть. Прости за то, что сорвался. Ты был прав насчет опор. Давай поговорим нормально? Я не хочу, чтобы мы так заканчивали день.

Он нажал «Отправить» и отбросил телефон подальше, словно тот мог взорваться. Юнги свернулся калачиком на кровати, уставившись в стену. Он ждал. Каждая секунда тишины в этой пустой комнате казалась ему вечностью.

***

Целую неделю университетские коридоры казались Юнги бесконечными туннелями, лишенными всякого смысла. Он впервые за три года учебы променял шумную макетную мастерскую, где всегда пахло свежим клеем и древесиной, на свою комнату в общежитии. В пять вечера, когда жизнь на факультете обычно только закипала, Юнги уже запирался изнутри, не включая свет. Он сидел на кровати, уставившись в пустой угол комнаты, и каждая минута тишины давила на барабанные перепонки сильнее любого шума. Его пугало не то, что они поссорились — ссоры бывали и раньше. Его пугало то, что Чимин исчез. Его не было на лекциях, его не было в буфете, даже Намджун, когда Юнги перехватывал его возле деканата, лишь отводил глаза и тихо говорил: «Он берет задания дистанционно, Юнги-я. Оставь его в покое». Юнги достал телефон. Экран больно резанул по глазам в полумраке. Он открыл чат, который стал его личным дневником отчаяния. Список сообщений тянулся вниз, как хроника катастрофы, но напротив каждого из них — лишь две непоколебимые серые галочки. Чимин даже не открывал их. Юнги [Понедельник, 20:15]: Ты где? Я не видел тебя сегодня на кафедре. Отпишись, как освободишься. Юнги [Вторник, 14:30]: Прости за то, что я наговорил в холле. Я был истощен, но это меня не оправдывает. Твой взгляд на проект был точным. Я пересмотрел крепления. Юнги [Среда, 22:10]: Чимин, это уже не смешно. Ты из-за меня не приходишь на пары? Скажи хоть слово. Я не могу здесь один слушать рассказы препода о том, куда делся золотой мальчик Чимин. Юнги [Четверг, 18:05]: Я сделал новые чертежи. Убрал те массивные опоры, теперь там сплошное стекло и растяжки. Ты был прав, так значительно лучше. Просто посмотри на них, пожалуйста. Сегодня была пятница. Юнги смотрел на эти серые отметки и чувствовал, как внутри всё каменеет. Он никогда не думал, что чье-то отсутствие может быть таким физически ощутимым. Ему казалось, что в комнате становится меньше кислорода. Он привык к Чимину рядом — к его невесомым шагам, к тому, как он раскладывал свои бумаги поверх чертежей Юнги, к его спокойному голосу, который всегда усмирял хаос в голове. Теперь хаос победил.Юнги снова взял телефон. Пальцы едва заметно дрожали, когда он набирал новое сообщение. Ему было всё равно на гордость, на то, как это выглядит со стороны. Он просто хотел убедиться, что Чимин существует. Гордость? Ее уже давно не было. Остался только голый, первобытный страх потерять то единственное, что делало его жизнь чем-то большим, чем просто набор цифр и линий. Юнги: Я уже не знаю, что писать. Пожалуйста... хоть точку пришли. Просто покажи, что ты еще где-то есть. Он нажал «отправить» и тут же отшвырнул телефон на кровать, словно тот мог его обжечь. Юнги закрыл лицо руками, чувствуя, как сильно колотится сердце. Архитектор, знавший, как удерживать тонны бетона, оказался абсолютно бессилен перед молчанием одного человека. Он свернулся калачиком на полу, уставившись в темноту. Он ждал. Ждал чуда, которое никак не приходило. Суббота началась для Юнги максимально паршиво: он запутался в собственном одеяле, пытаясь спрятаться от наглого луча солнца, пробившегося сквозь щель в шторах. В комнате пахло застоявшимся кофе и какой-то безнадегой. Вдруг дверь скрипнула, и в замке что-то щелкнуло. Юнги даже не пошевелился — он знал, что дубликат ключей был только у Намджуна, но надеялся, что тот просто проверит, жив ли он, и уйдет. — О боже, Юнги-хён, тут можно снимать триллер об отшельниках, — голос Намджуна прозвучал прямо над ухом. — Ты хоть окна открывал за эту неделю? — Уходи, Джун... Я в анабиозе, — проворчал Юнги, зарываясь лицом в подушку. Намджун не стал церемониться. Он подошел к окну и одним резким движением раздвинул шторы. Комнату залило светом так нещадно, что Юнги зашипел, как вампир на рассвете. — Вставай. Я серьезно. Пять минут на душ, десять на одеться, и мы идем на выставку. — Какую еще выставку? — Юнги наконец сел на кровати, щурясь и пытаясь пригладить всклокоченные волосы. — Там люди, Джун. Много людей. Они будут ходить, дышать мне в затылок и спрашивать какую-то фигню. — Выставка современного искусства в центре. Там большие залы, мало народу и полный минимализм. Тебе нужно проветрить мозги, а то ты уже начинаешь пахнуть пылью и собственными обидами. Юнги посмотрел на свой телефон, валявшийся на полу. Ни одного сообщения. Тишина от Чимина продолжала выжигать всё внутри. — Он так и не ответил, — тихо сказал Юнги, опустив голову. — И не ответит, пока ты будешь сидеть здесь и гипнотизировать экран, — Намджун подошел и положил руку ему на плечо. — Ты за неделю превратился в тень. Посмотри на себя — ты скоро сольешься со стеной. Быстро в душ. Это не обсуждается. Через час они уже шли по парку в сторону галереи. Свежий воздух сработал лучше любого энергетика — Юнги почувствовал, как в легкие наконец попал кислород, а не пыль общежития. — Слушай, — Намджун толкнул его локтем, когда они проходили мимо фонтана. — Я видел Чимина вчера в библиотеке. Юнги мгновенно напрягся, пытаясь сделать очень незаинтересован в ответе: — И? Как он? — Выглядел так же паршиво, как и ты. Только он прячется в книгах, а ты — в одеяле. Вы два идиота, честное слово. — Я ему вчера такую чушь написал... — Юнги закрыл лицо ладонью, вспоминая вечерний приступ отчаяния. — Что-то про то, что мне дышать нечем. Господи, это звучит как цитата из паблика для подростков. Намджун рассмеялся, и этот звук был таким живым и нормальным, что Юнги тоже невольно улыбнулся. — Ну, ты же у нас архитектор-драматург. Тебе можно. Но знаешь, что я тебе скажу? Хорошо, что он не ответил сразу. Тебе нужно было перегореть. Намджун отставил пустой стаканчик и кивнул на инсталляцию, висящую в центре зала — сотни тонких металлических нитей, пересекающихся под странными углами. — О, хён,смотри — он прищурился, рассматривая крепления. — Ты же видишь эти узлы? Это то, о чем профессор Чон талдычил на последней лекции по металлоконструкциям. Пока ты там «медитировал» у себя в комнате, он полтора часа распинался о динамических нагрузках. Юнги невольно подошел ближе, вглядываясь в детали. Инженерное любопытство начало вытеснять остатки тумана в голове. — Там двойное шарнирное крепление, — автоматически отозвался Юнги, наклоняя голову. — Довольно дерзко для такой высоты потолка. Чон бы поставил «автомат» за такую детализацию в макете. — То-то и оно. Кстати, насчет учебы — ты в курсе, что дедлайн по предпроектному анализу перенесли на среду? — Намджун засунул руки в карманы и спокойно пошел дальше вдоль стены. — Старик решил, что мы слишком расслабились, поэтому добавил еще два разреза в обязательную программу. Юнги тихо выругался, но без злобы. Скорее, это было чувство возвращения к реальности. — На среду? Он издевается? У меня там еще конь не валялся в пояснительной записке. — Ну, у тебя есть еще вечер субботы и целое воскресенье. Если перестанешь изучать трещины на своем потолке в общаге, то успеешь, — Намджун улыбнулся, останавливаясь у следующего экспоната — огромного зеркального диска, который медленно вращался. — Смотри, какая игра света. Если мы так же сделаем в атриуме нашего торгового центра, это будет бомба. Юнги замер, наблюдая, как солнечные зайчики от диска бегают по стенам. Это было гипнотически и, как ни странно, очень успокаивающе. Они еще минут двадцать обсуждали материалы: стекло, полированную сталь, подсветку. Намджун травил байки о том, как Хосок пытался склеить свой макет суперклеем и случайно приклеил собственную куртку к подрамнику. — Серьезно? И как он отодрался? — Юнги впервые за день по-настоящему рассмеялся. — Никак. Вырезал кусок ткани. Теперь говорит, что это «деконструктивизм» и новый писк моды. Юнги почувствовал, как напряжение окончательно исчезает. Они просто шли по залам, спорили об архитектурных стилях и обсуждали, где в городе сейчас самый вкусный кофе. Никаких разговоров о чувствах, никаких упоминаний о ком-то из Японии, к примеру. Когда они вышли на улицу, Юнги глубоко вдохнул прохладный воздух. — Знаешь, Джун... — он поправил рюкзак на плече. — Спасибо, что вытащил. Мне реально нужно было услышать что-то кроме собственного нытья в голове. — Обращайся, — Намджун подмигнул. — Только давай уговор: завтра утром ты в мастерской. Потому что я сам эти разрезы не вывезу, мне нужна твоя консультация по узлам. — Договорились. Буду к девяти,если проснусь — кивнул Юнги. Он шел к общежитию и впервые за неделю не доставал телефон из кармана каждые три минуты. Он думал о том, как лучше отобразить сложные узлы на чертеже и о том, что надо всё-таки закинуть куртку в стирку. Жизнь возвращалась в нормальное русло.

***

— Юнги-хён, если ты еще раз так тяжело вздохнешь, я позову экзорциста, — Намджун даже не поднял головы от своего ноутбука, но было слышно, что он улыбается. Юнги замер с карандашом в руках, так и не проведя линию. Он сидел в углу мастерской, пытаясь сосредоточиться на разрезах фундамента, но мозг упрямо подсовывал воспоминания о тихой пустоте вчерашнего дня. — Я не вздыхаю, я проверяю работу легких, — буркнул Юнги, наконец ставя пометку на ватмане. — И вообще, почему ты такой бодрый в воскресенье утром? Это противозаконно. — Потому что я вчера лег в десять, а не гипнотизировал стены до четырех утра, как кое-кто, — Намджун наконец повернулся к нему на стуле. — Давай сюда свой лист. Показывай, что ты там начертил, пока я не умер от любопытства. Юнги неохотно пододвинул подрамник. Намджун внимательно изучил узлы, прищурившись. — Неплохо. Даже очень. Слушай, а где ты взял такую схему армирования? Это же не из наших методичек. — Нашел в старом справочнике в библиотеке в пятницу. Подумал, что стандартные варианты здесь не выдержат нагрузки, если мы хотим такой тонкий фасад. — Ого, — Намджун с уважением свистнул. — Ты реально начал думать о конструктиве, а не только о «страданиях юного Вертера». Видишь, работа помогает не хуже терапии. Юнги молча кивнул, забирая подрамник назад. Он действительно чувствовал себя иначе. Всё это утро он провел в расчетах, и цифры, как ни странно, успокаивали лучше любых разговоров. В них не было подтекста, не было обид или недомолвок. Только логика. — Знаешь, Джун, — Юнги начал аккуратно счищать графитовую пыль со стола, сосредоточенно рассматривая кончики своих пальцев. — Я вчера просто почистил кеш в телефоне. Удалил кучу ненужных черновиков, старые заметки, какие-то бессмысленные списки. Словно память освободил. Намджун оторвался от монитора, поправляя очки, и кивнул, будто оценивая прочность конструкции друга. — И как ощущения? Полегчало? — спокойно спросил он. — Странно, но да. Словно снес старую версию программы, которая постоянно лагала и жрала ресурсы. — Это правильный подход, — одобрительно кивнул Намджун. — Нет смысла копаться в цифрах, когда у тебя дедлайн впереди. Кстати, ты видел пост Хосока? Он вместе с Тэхёном таки нашел ту бургерную на углу, о которой мы мечтали еще с первого курса. Говорит, что завтра после сдачи эскизов мы там. Это не обсуждается. — Если препод по чертежу примет мои разрезы без истерики, я съем даже три бургера, — Юнги впервые за эту бесконечную неделю искренне, по-настоящему улыбнулся. Он снова склонился над ватманом. Рука шла уверенно, линии ложились четко, без колебаний. Мастерская вокруг начала наполняться жизнью: где-то вдалеке монотонно гудел плоттер, Намджун тихо напевал что-то под нос, а в коридоре послышались шаги студентов из параллельного потока. Юнги больше не чувствовал себя частью какого-то напряженного сценария. Он был просто уставшим студентом-архитектором, который наконец ощутил под ногами твердую почву. Он вдруг заметил, что даже цвет чертежа стал чище — без нервных линий и бесконечных исправлений. Это ощущение обычной, рабочей субботы, где есть только карандаш, бумага и запах кофе из автомата, было сейчас для него самым ценным. Он наконец-то был просто собой.

***

Неделя перед сессией началась для Юнги классически — с полного фиаско. Будильник, который он самоуверенно ставил на семь утра, был придушен подушкой еще на первой ноте, так что проснулся он только тогда, когда солнце уже нахально выжигало узор на его одеяле. — Черт, черт, черт! Чон меня убьет, — прохрипел Юнги, на ходу запрыгивая в джинсы и одновременно пытаясь запихнуть чертежи в тубус. Он даже не умылся. Схватил рюкзак, куртку и, зажав в зубах ключи, резко дернул дверь комнаты на себя, готовясь к спринту по коридору общежития. Но пробежать он не успел и шага — прямо перед ним, едва не врезавшись носом в дверное полотно, стоял Чимин. Юнги застыл. Весь тот боевой настрой успеть на пару мгновенно испарился, оставив только оцепенение. Чимин выглядел так, будто не спал все эти дни: бледный, с растерянным взглядом и в какой-то слишком большой куртке. — Чимин? — голос Юнги дрогнул. Он осторожно сделал шаг навстречу. — Ты... ты в порядке? Он ожидал чего угодно: холодного молчания, крика, новых обвинений. Но вместо этого Чимин вдруг всхлипнул и, подавшись вперед, буквально врезался в Юнги, крепко обхватывая его руками за талию. Он уткнулся лицом в грудь Юнги, и уже через секунду ткань худи стала влажной. — 怖かった… 本当に… ごめん… — сквозь рыдания послышалось глухое бормотание. Юнги замер с поднятыми руками, не зная, куда деть тубус. Он растерянно хлопал глазами, чувствуя, как Чимин дрожит в его объятиях. — Чимин... — Юнги осторожно положил ладонь ему на затылок, прижимая ближе к себе. — Подожди. Чимин, я ничего не понимаю. О чем ты вообще? Ты можешь сказать нормально? Я не знаю японского. — 私を置いていかないで… 独りにしないで… — продолжал Чимин, захлебываясь слезами и еще сильнее сжимая пальцы на спине Юнги. Юнги вздохнул, отбрасывая тубус куда-то в угол комнаты. Пара уже официально ушла в небытие, но сейчас это было абсолютно неважно. Он просто стоял в дверях, обнимая человека, который наконец вернулся как будто из будущего прошлого, пускай и заговорив на языке, который Юнги слышал разве что в аниме. — Ну всё, всё, тише, — успокаивающе пробормотал Юнги, поглаживая его по спине. — Я здесь. Только давай ты успокоишься, и мы попробуем еще раз, но так, чтобы я хоть слово понял, ладно? И именно в этот момент тихий коридор общежития взорвался. Дверь соседней комнаты с грохотом распахнулась, и оттуда вывалилась шумная компания третьекурсников. Они были загружены макетами из пенокартона, рулонами ватмана и огромными железными линейками. — О, смотрите, Мин выполз! — выкрикнул кто-то из толпы, но мгновенно заткнулся, увидев картину в дверях. Поток студентов замедлился, превращаясь в пробку. Десятки глаз впились в Юнги, который стоял посреди прохода, отчаянно пытаясь закрыть собой заплаканного Чимина, продолжавшего что-то быстро и ломано выкрикивать по-японски. — Э-э... Парень, у вас там всё норм? — спросил один из парней, притормаживая рядом. — Мы на расчетные схемы бежим, Чон уже лютует. Вы идете? — Идите... мы догоним, — бросил Юнги через плечо, чувствуя, как уши начинают пылать от всеобщего внимания. Но любопытство сильнее страха перед профессором. Кто-то из девчонок остановился, рассматривая Чимина, который вообще не замечал никого вокруг, продолжая эмоционально шмыгать носом и что-то доказывать Юнги на своем языке. — Это что, Чимин? Он что, плачет? — послышался шепот за спиной. — Слушай, а что он такое говорит? Это какой язык вообще? Китайский? Юнги почувствовал, как у него начинает дергаться глаз. Ситуация становилась максимально абсурдной: он проспал, стоит в коридоре в одном кроссовке, его обнимает парень, из-за которого у него сердечный приступ и влюбленность в жизнь, а вокруг собирается консилиум любопытных архитекторов. — Да идите уже, куда шли! — не выдержал Юнги, прикрывая голову Чимина ладонью, чтобы тот не видел этих вытаращенных глаз. — Не на что тут смотреть! Толпа наконец нехотя потянулась к лестнице, сопровождая свой уход приглушенным смехом и обсуждением «драмы в блоке Б». Юнги, не дожидаясь, пока кто-то еще решит выйти из комнаты, почти силой затащил Чимина обратно в свою комнатушку и ногой с грохотом захлопнул дверь, провернув ключ в замке. В комнате снова стало тихо, только тяжелое, рваное дыхание Чимина нарушало эту тишину. Юнги прислонился спиной к закрытой двери, всё еще чувствуя, как Чимин дрожит, прижавшись к его груди. — Ну вот... теперь мы оба официально прогуляли, — тихо произнес Юнги, осторожно отстраняя Чимина за плечи, чтобы заглянуть ему в лицо. — Чимин, посмотри на меня. Ты можешь говорить на нормальном языке? Или придёться включать переводчик? Чимин поднял на него красные от слез глаза, вытер лицо рукавом своей слишком большой куртки и снова открыл рот, чтобы что-то сказать, но выдал лишь очередное: — ごめんなさい… 行かないで… Юнги тяжело вздохнул и прижал ладонь ко лбу. — Понял. Продолжаем сеанс международных переговоров. Садись на кровать, сейчас буду вспоминать, где у меня тут есть ещё одна кружка для чая. Юнги наконец удалось усадить Чимина на край своей застеленной кровати. Тот всё еще шмыгал носом и нервно теребил край куртки пальцами, но поток японских слов постепенно иссяк, уступив место тяжелому молчанию. Юнги бросил тубус прямо на пол — пара уже официально превратилась в мираж — и щелкнул чайником. — Ну что, пришел в себя? — Юнги сел на корточки перед Чимином, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Что это вообще было? Я уже начал думать, что ты решил со мной навсегда разойтись из-за языкового барьера. Чимин поднял взгляд. Его глаза были опухшими, а выражение лица таким растерянным, будто он только что очнулся посреди незнакомого города. — Юнги-сан... — голос Чимина наконец зазвучал на знакомом языке, хоть и едва слышно. — Меня выселили. Юнги замер с чашкой в руке. — В смысле — выселили? Из общежития? За что? Ты же идеальный жилец, у тебя даже пыль по графику лежит. — Да нет, не за долги или поведение... — Чимин снова шмыгнул носом, закрывая лицо ладонями. — Там какая-то путаница с документами на этот семестр, оказалось, что мое место отдали кому-то другому. Комендантша просто выставила мои вещи в коридор. Сказала, что я должен был переоформить заявление еще когда про это только стало известно, а я... я просто забыл. Всю эту неделю я был как в тумане, хён. Я вообще ничего не замечал. Чимин снова начал дрожать, и его голос стал совсем тонким. — Мне теперь просто некуда идти. Вообще. Я стоял там, в коридоре, у своих коробок, и просто... меня перемкнуло. Я не знал, кому звонить. Ноги сами принесли сюда. Юнги тяжело выдохнул и сел рядом с ним на кровать, чувствуя, как плечо Чимина касается его собственного. — То есть ты пришел ко мне, забыв все языки, кроме японского, потому что у тебя отобрали комнату? — Юнги попытался добавить в голос немного своей привычной иронии, чтобы разрядить атмосферу. — Ну, логично. Когда рушится мир, возвращаешься к базовым настройкам. — Прости... — прошептал Чимин, опустив голову. — Это было глупо. Я сейчас уйду, просто... просто дай мне минутку успокоиться. — Куда ты пойдешь? — Юнги резко перехватил его за локоть, не давая подняться. — На улицу с коробками? К медсестре в универе под стол? Он окинул взглядом свою небольшую комнату, где на столе всё еще лежали чертежи, над которыми он работал в воскресенье. Потом снова посмотрел на Чимина. — Послушай. У меня тут не люкс, и я храплю, когда устаю. Но места хватит. На полу не останешься, — Юнги поднялся и наконец протянул Чимину чашку горячего чая. — Пей. Пока пьешь, я придумаю, как мы будем легализовать твои коробки в моем шкафу.